73 Москвее некуда. Человек предполагает

           МОСКВЕЕ НЕКУДА. (БАЛКОНЫ.)
                2018.   

     Я уже упоминал, что занятий на работе я не пропускал.
И делал это вовсе не «по долгу» службы (работы «в смену» позволяла вариабельность), а по возникшему  профессиональному интересу.       
Чем ни подтверждение мыслей моего папы, о взявшемся, наконец, за ум технаре.
Так думали и окружающие,  и, самое-то главное, я сам.
В тетради присутствуют и конспекты книг,  расширяющих  общий системотехнический кругозор, и мой дипломный доклад.  Свершилось.
Выбор пути состоялся.
Но далее последовали совсем разные больницы.
И мой блокнот «с корабликом» превратился в дежурный при госпитализациях. 
Ты лежишь в больнице, и твоя записная книжка, твой ежедневник тоже лежит в больнице.   И  на твоих страницах неизбежно появляются записи о лечебных травах,
психологические тесты, стихи о выздоровлении и стихи о смерти.   

                73 Москвее некуда.  Человек предполагает.

Три (3) больницы с небольшими перерывами  возвели «блокнот – кораблик» в ранг моего постоянного сопровождающего на всю последующую жизнь.
В мои планы вовсе не входило подробно излагать его содержимое на этих страницах.
Но сейчас, не без удовольствия, листая его, я подумал – а для чего всё-таки существуют путевые заметки и черновики.
Недаром ведь я на заглавной странице, над простеньким пароходиком, плывущим по золотому фону, я старательно вывел «Справочник».
Получается, что я просто обязан пользоваться его материалами.
И понятно, что какой бы фантазией автор не обладал, очень многое зависит
от внешних полей.
Вот из первой (1) в той серии больницы.   Самая обычная многопрофильная районная больница.  Травматология. Собственно, у меня  ничего  особенного.  Больно, конечно, но не страшно.
Но у меня «не страшно», отнюдь не означает «не страшно» во всём отделении.
К тому же, каждое утро, ковыляя вприпрыжку на реабилитирующие процедуры
в крохотном подвальном бассейне,  встречаю съезжающиеся к моргу каталки.
(Не знаю, можно ли найти сейчас подростковый рассказ замечательной девочки (тогда) Марины Берсон «Красный зонт».  Она несколько раз (n) навещала меня,
и впечатляюще описала наши прогулки по бесконечному (;) подземному коридору мимо всех соответствующих дверей.)
И вот в тетради (ещё без названия) появляется «макет», чуть позже превратившийся в стихотворение. 
             
                СОСЕД. 
     (13.11.79) Атрибуты ночью.

Он стал как будто меньше ростом
И как-то сер, безлик.
(Для всех найдутся простыни.)
И увезли.
Смотрю в простор пустой постели,
Потом иду к окну.
Смотрю на снег растерянно -
Мне не уснуть.
Меня пугает это сходство:
Миг и забелен след.
И бодрствую охотно я,
Не в силах лечь.
Мне как-то проще, легче стоя.
Мыслишек мелких зуд:
Уляжешься, укроешься
И увезут.
Еще витает по палате
Вчерашний разговор.
И все-таки не плачется,
И естество
Победу празднует над смертью.
И вот приехал лифт.
Врач у каталки вертится.
И привезли. 

Окончательный вариант почти не отличается от изначального.
Но вот, на что я обратил внимание, вместо часто встречающегося   у меня позже,
и определённого мною в название сборника «Атрибуты ночи»  - согласитесь,
иное, меняющее  «атрибуты ночью».
На самом деле, при мне, в моей палате, никто не умирал.
Но разве я не имел права…  Разве я неправ, написав такое стихотворение.
Добавлю позитива. Расскажу вам сейчас коротенькую жизнеутверждающую былинку (здесь, уменьшительное, ласкательное от «были»), оставляя за собой
право использовать её и в другом месте. Ведь у меня есть и «профильная» книжка.
Больница, очередная моя, как я уже говорил, самая обыкновенная, нет ничего удивительного в том, что пациенты лежат и в коридорах.
При первом (1) же своём выползании  из палаты, обращаю внимание на некую,
явно новую перепланировку. Часть коридора у торцевого окна отделена  весьма продвинутой по материалам и дизайну перегородкой с широкими дверями.
В результате получилась весьма комфортная палата – бокс на одного (1) больного.
Двери почему-то всегда открыты настежь.  И сначала я вижу там высокую койку, окружённую врачами, но уже при втором (2)  выходе «на люди», я обнаруживаю в торце лишь пустое помещение.  Никто, кроме меня даже не смотрит в эту сторону,
а на мой   любопытствующий вопрос мужики – соседи  хором отвечают нечто совершенно несуразное и громко гогочут.
Фраза «а там обезьяна» заставляет меня чаще высовываться в коридор. 
Наконец, к вечеру, после ухода основной массы врачей и сестёр, я наблюдаю изменившуюся картинку.  Дверь всё также открыта, а за ней на необычной, но уже знакомой мне по реанимации кровати лежит на животе мужчина лет сорока (40).
Глаза его  широко распахнуты, и со своего постамента он, конечно, просматривает весь коридор.  Он сразу напоминает мне моего дядю Витю, которого я всегда очень любил. И этот факт вообще заставляет меня приостановиться.
Его реакция незамедлительна.
- «Эй, парень, тащи сюда шахматы. Вон они, на тумбочке». 
И вот мы уже играем с ним.  Виктор (да, он оказался тёзкой моего любимого дяди) сразу предупредил меня, что руки у него «пришпилены», поэтому я делаю по очереди
то озвученный им, то свой ход. Что я думаю о шахматах и о себе, как шахматисте (поверьте, мало лестного) мне ещё с неизбежностью придётся изложить именно в этом повествовании. Так запланировано.  А пока, о начавшейся только-только партии. Игрок он явно слабенький, к тому же заметно нервничает, и уже на четвёртом (4) ходу я думаю, не как сыграть, а как себя повести.
Мне больше хочется просто поговорить с ним…
Двери моей палаты открываются и трое (3) моих соседей, полным составом,
не очень вежливо прерывают наш, вроде бы налаживающийся контакт.
Первый (1): «Давай, завязывай». Он просто подталкивает меня к палате.
Второй (2): «Витька, ты что, хочешь, чтобы у парня были неприятности»
Быстро собирает  шахматы.
Третий (3): «Что, сестру прислать?»  Не дожидаясь ответа, уходит в сторону
столика дежурной медсестры.
За дверьми  ощущается тихий переполох, который, впрочем, быстро затухает.
Соседи мои не проявляют никаких признаков беспокойства.
Некоторое время мы лежим молча, а потом будто бы по команде, синхронно
лезем в тумбочки.  Через пять (5) минут у нас уже организован праздничный ужин, сильно не соответствующий принятому в больницах рациону.
Теперь я, наконец, могу выслушать их коллективный  рассказ.
Наверное, месяца  семь  (7) назад, точную дату здесь может указать, пожалуй, только он сам, Виктор, бригадир монтажников, сорвался с шестнадцатого (16) этажа. 
Где-то недалеко от нашей больницы построили какой-то уникальный дом.
И мне сразу есть, что вставить.   
Они, не знают, что это за строительство, но мне понятно, о чём идёт речь. 
Мне довелось наблюдать строительство, начиная с нулевого (0) цикла
до самого двадцать пятого  (25) этажа. 
Дом ведь прямо по пути на дачу, в Серебряный Бор, на пересечении Хорошёвки и улицы Народного ополчения.  (Может быть, уже тогда Хорошёвское шоссе стало проспектом маршала Жукова.)
Я даже слышал о несчастном случае.
Дом, действительно, необычный,  второй (2) или третий (3) в Москве, притягивающий взгляды.  Но мой интерес к нему особый.
Я ведь прожил в самом первом (1) таком доме на Втором (2-м) Сетуньском проезде, на Потылихе, два с половиной (2,5) года.   
Сейчас этот проект, датированный во всех справочниках тысяча девятьсот семьдесят пятым (1975) годом, естественно, числиться серийным.
 По нему построены сотни (100) домов, но мы-то въехали как раз (1) на шестнадцатый  (16) этаж, осенью семьдесят пятого (75), а стройка, понятно,
началась года на два (2), если не три (3)  раньше.   
В названии конструкции присутствуют  «башни»  - точно, башня,
и  «унифицированный каркас».   
И, по-моему, это означает, что сначала поднимается высоченная  колонна
с дырками;  её заливают снизу доверху, как единый  (1) железобетонный  монолит;
а затем, на неё «навешиваются» этажи.  Я знаю, я видел, я жил.
У меня и доказательство есть, фотография.  Сыночка у меня на руках, мы с ним смотрим на город  с высоты.  Красота.

             (7.1.77)   
    Атрибуты ночи.
                (Сыну Олежеку.)
Ночь своей темной тяжестью
Дома заставляет сутулиться.
Галактики окон - улицы.
На маскарад наряженный,
Город в плаще астронома.
Новоселья - вспышки сверхновых.
               
Мальчишка наш громко заплакал,
В сторону этих галактик
Показывает пальчиком на окно.
Глядя в окно, улыбается,
Привык маленький баловень
Прощаться с городом перед сном.
 
Здесь ему год (1), месяц (1) и девять (9) дней.  А привезли его из роддома уже сюда,
на шестнадцатый (16). 
Они меня слушают, им интересно узнать побольше про новенького.
Про меня, то есть.
А мне, наоборот, продолжения хочется.
Так вот этот, по пути, второй (2) или третий (3),  уже заселили. Я ехал – видел.

Упал Виктор в середине дня, дом на самом виду, и как он летел видели, наверное, десятки (10), если не целая тысяча (1000) людей.
И все в один (1) голос отмечают, что он цеплялся за всё, ногами, руками, за какие-то доски, тросы, сетки.  Ловко так цеплялся, переворачивался в воздухе.
Ну, прямо обезьяна.   Поэтому, конечно,  всё переломал, но жив остался.
Вот так к нему, пока он без сознания лежал (долго)  и прицепилось
«Обезьяна».  А он и не обижается. Отличный мужик.
Он уже в четвёртом (4), кажется, отделении лежит.  Операций ему сделали
не меньше десяти (10).  Сначала сплошная реанимация, никто и не надеялся.
Потом в спинальное отделение, но и с позвоночником обошлось, как нельзя
лучше, ну при таком-то раскладе.  А теперь штыри, болты, спицы, аппараты.
Там, у него под балдахином, целая система. Он тебе ещё покажет.
Да, есть доктор, который считает, что ему уже полезно общаться.
В его дежурство сидим там и болтаем.  Ты ему про дома расскажи, уж он такой
строитель – строитель.  А так Витьку каждый день прямо на кровати возят на разные этажи. И весь день от него врачи не отходят, многое ещё надо сделать.
А после смены он спит на уколах, заведующий отделением запрещает с ним даже разговаривать. Но иногда ничего не помогает, пробивает. Как сегодня.
Вот тогда он и зовёт. Так ему легче.  Да, иногда у него и с головой непорядок.
Бывают припадки. Так что ты до Мишиного (понял – доктор) дежурства  к нему лучше не подходи.  А бокс такой соорудили ребята из его строительного управления,
за три (3) часа, Могут, когда хотят.   
А вот загадка: как он дверь в коридор открывает? Никто не знает.   
Его в управлении любят. Говорят, он всю вину на себя взял, дескать,  грубо нарушил технику безопасности.  Хороший мужик.
Мне повезло, я увидел самый эффектный завершающий период восстановления, когда человек избавляется, наконец, от мучительных болей, начинает снова управлять своим телом.  Буквально на следующий день врачи сняли часть железок
с его правой руки.  Теперь ему надлежало интенсивнее ею махать, что он
с удовольствием  и выполнял.  Потом, как бы сам собой, исчез запрет на общение.
Мы подружились.  Он был в полном восторге, когда я показал ему кооперативный мат белым, на втором (2) ходу, который не только в обиходе, но и во всей шахматной литературе, называется «дурацким».  Мат быстрее «детского».
- «Так и пишут – «дурацкий»?
- «Так и пишут».
- «Нет, серьёзно?»
Пришлось притащить ему соответствующую книжку.
Продолжение следует.  74МН…   
4  страницы.  216 строчек.