2. Баланс сил меняется быстрее, чем тени в лунном

Саша стоял, впиваясь взглядом в стволы обреза, которые теперь медленно поднимались — не угрожающе, но достаточно, чтобы напомнить: в этом мире баланс сил меняется быстрее, чем тени в лунном свете. Доверие? Оно было мифом, сказкой для тех, кто ещё не видел, как брат предаёт брата за пару десятков патронов. Но сейчас, с хриплым рычанием за окном и треском дерева под гнилыми пальцами, выбора не оставалось.
— Ладно, — прошептал он, голос треснул в сокрушении, как лёд под ногами. — Бенз твой. Но если я почувствую, что ты дернешься не туда... – винтовка в руках покачнулась, давая понять, что раздумывать лишний раз он не будет. Кивнув на рюкзак, Саша впервые за все время развернулся к незнакомцу спиной, готовясь встретить первых инфицированных.
Перед глазами сразу предстала болезненная картина. Последний раз он доверял свою спину последнему напарнику Михе, парню, с которым повстречался еще в Электрозаводске и которого потерял три дня назад. Тот парень, был бывшим механиком, верил в машины больше, чем в людей. "Они не предают, если их не сломаешь сам," — говаривал он. А потом его сломали «зеды», разорвав на куски в подвале фабрики. Саша выжил только потому, что смог оторваться от зараженных в вентиляционной шахте, слушая, как крики Михи переходят в бульканье. С тех пор он доверял только "Мосинке" — старой, надёжной, как шрам на предплечье от укуса, который чудом не заразил.
Незнакомец кивнул, его маска на лице и сетка снайпера искажал дыхание, превращая его в не естественный хрип. Под маской скрывался кто-то, кого жизнь сломала давно: шрамы на руках, видневшиеся из-под потрёпанных перчаток без пальцев, говорили о драках ножом, а пустой взгляд — о потерях, которые не лечит время. Сейчас он был из тех, кто выживал за счёт чужих ошибок: обходил опустевшие лагеря, уносил с собой то, что «плохо лежит» и на что не было доказанного хозяина, или подбирал обломки после стычек. "Я не злодей," — подумал бы он, если б ещё думал о морали. "Просто реалист. Мир взял моё, теперь я беру своё."
Пользуясь своеобразным разрешением, незнакомец довольно быстро пересек комнату подхватывая чужой рюкзак и бегло его осматривая. Несколько бутылок были прицеплены сбоку и одна из них имела желтый оттенок. Всякое можно было бы подумать при других обстоятельствах, но сейчас было не до того, что бы даже колкость отвесить, ведь именно в этот момент запертая ранее на щеколду дверь коридора дрогнула — не от удара, а от давления тел. «Зеды» прорывались: первая инфицированная, бывшая когда-то женщиной в рваном платье, ввалилась внутрь, её кожа посерела, а глаза — мутные, как стоячая вода в болоте — горели голодом. Она завыла, протягивая руку с обломанными ногтями, и Саша выстрелил. Грохот "Мосинки" разорвал воздух, эхом отразившись от стен. Пуля прошла насквозь головы зараженной и вышла с брызгами, тело осело, но за ним полезли другие — толпа, привлеченная громкими звуками, запахом пороха. Часть из тех, кто лез через окно, от него отстали и устремились в появившийся проход без преград.
— К машине! — рявкнул незнакомец, разряжая обрез в ближайших. Дробь разнесла двоих, но эхо выстрелов только подстегнуло стаю. Крыша их единственный шанс выиграть немного времени. Наспех вернув хозяину его рюкзак, мужчина первым рванул вверх по лестнице, не теряя времени и выбивая окно, вылезая на крышу пристройки.
Саша метнулся за незнакомцем, половицы стонали под ногами, будто дом сам умирал. Наверху, в крошечной комнате с прогнившим потолком, он не на долго остановился, окидывая помещение взглядом. Вещей не было… В отличии от самого Саши, у его нового знакомого действительно ничего не было с собой, кроме дробовика, ну и, наверное, той консервы, что так и осталась на кухне. Что это значило? То, что незнакомец тут скорее всего поджидал намеренно и это не было его местом ночлега или что-то вроде того. Встреча могла быть не случайной. Ловушка?
Они выкарабкались на крышу под дождём, который хлестал по лицу, как плеть. «Зеды» внизу ревели, их силуэты мелькали внутри дома, они все еще преследовали свою добычу, но новое окно их немного замедлило, а приклад «Мосинки», еще больше остудил жар одной из голов, что так и норовила вывалиться к ним. Машина стояла за домом: ржавый УАЗ, спрятанный в кустах, с пробитым ветровым стеклом и следами крови на капоте. Незнакомец быстро вскрыл крышку и стал вливать бензин в бак. Время теперь играло значение не минутами, а секундами. Саша стоял на страже, целясь в окно: ещё один выстрел — и «зед» в камуфляже, бывший солдатом, рухнул, но вместо него теперь лезло новое зараженное тело и по трупу ему явно было намного легче преодолевать последнее препятствие перед своей «пищей».
Двигатель зарычал — хрипло, неуверенно, но зарычал. Саша прыгнул с крыши, забрался на переднее сидение, незнакомец — за руль. УАЗ рванул вперёд, сбивая ближайшего инфицированного, но выруливая и объезжая других. Толпа расступилась, но не отступила — они бежали следом, их вой эхом разносился по лесу, смешиваясь с громом.
Когда разъяренные звуки стали медленно утихать, а все инфицированные оставались позади, наконец можно было перевести дух. Напрягал только индикатор бензина, который неумолимо напоминал о том, что каких-то пяти литров, слишком мало для того, чтобы эти двое расслабились окончательно.
— Кто ты? — выдохнул Саша, перезаряжая "Мосинку". Три патрона осталось.
Незнакомец усмехнулся под маской, не отрывая глаз от дороги.
— Тот, кто выживал в одиночку дольше, чем ты можешь себе представить.
Стоило чуть сместить центр внимания с инфицированных, как один из них выскочил перед машиной на дорогу, раздался резкий скрежещи звук тормозов, ругань незнакомца и весьма неприятный толчок от соприкосновения. Благо скорость УАЗ мог брать не слишком большую и ни в какой кювет по влажной дороге их не выкинуло, но вот случилось кое-что другое, малоприятное…  Саша вжимался в сиденье, пока машина пыталась выровняться в движении, как увидел в окне лицо зараженного…  «Зед» наконец остался позади, кувыркнувшись в грязь, но его лицо... Боже, это лицо. Оно напомнило Саше о Мише — не просто так, а с той жуткой, выворачивающей душу точностью, когда прошлое вдруг материализуется в кошмаре.
"Не Миха," — подумал он, сжимая "Мосинку" так, что костяшки побелели. "Он мёртв. Я видел, как его разорвали. Я слышал." Но воспоминания не слушались — они лезли наружу, как гниль из старой раны, особенно теперь, когда адреналин спадал, а холодный дождь хлестал по треснувшему стеклу.