У крёстной

    Человек, вспоминая прошлое, не помнит каким  был он. Человек ставит себя настоящего в ту давнюю ситуацию и как может ее обрисовывает, исходя из представлений о себе нынешнем.
                Андрей Коняев




    После  того нашего похода на Балясное, когда  тетка Галка, ругаясь за пару яиц с соседкой,  "блеснула" голым задом, бабуля моя, дорогая, с чего-то закручинилась.В кои то веки села у оконца без дела и затянула печальную песню про недолгое счастье козака с дивчиною.
 По мысли бабули, если Марфы-путешественницы не обнаружилось ни в Балясном ни на Сохацкой балке, то оставалось поискать ее в Диканьке.
    - Марфа з усіма побалакати могла до душі. Адже хрещену матiр твою Марфа вмовила до церкви йти. Хоч твоя хрещена твоєму батькові дальня тітка, а змовитися не могли.(Марфа со всеми поболтать могла по душам. Крестную мать ведь твою Марфа уговорила в церковь идти. Хотя крестная твоя твоему отцу дальняя тетка, а сговориться не могли)
       Знала бабуля и о том, как дедуля мой в Диканьке умер со мной на руках от удара. Знала как съехались все после его смерти в одну  харьковскую квартиру. И не заладилось.А как не заладилось, то мама моя со мной ушла оттуда и привезла меня прежде к крестной, обратно в дом покойного дедуся.  Добрые меж ними были отношения.
      Вот и надо сходить-проверить - вдруг Марфа у моей крестной гостит по старой памяти.
      Пошли до Диканьки. Не знаю как по карте, по ощущениям Диканька была раза в три ближе, чем Сохацкая балка и Балясное. Только рано я радовалась, потому что дом деда моего, в котором после его неожиданной кончины жила крестная, стоял и, надеюсь, стоит поныне на противоположном краю села - ближе к Кочубеевской усадьбе. Тогда это было Карла Маркса, дом 7.
      И получается, что, только-только войдя по дороге из Васильевки в Диканьку, я очутилась посредине между хатой, где в люльке еще до Революции барахтался мой отец и  мазанкой, в которой тоже до Великой Октябрьской кормили грудью мою маму. Удивительное место! Вряд ли я тогда так думала. Я ставлю себя нынешнюю, с этим пониманием, в ту точку времени, где мне 13-14 лет. А я тогдашняя, скорее всего, обиженно надула губенки- почему баба Паша не предупредила, что идти опять придется долго.
       Наверное, чтоб скрасить мое "горе" баба Паша повела меня дальше по Диканьке под свои воспоминаниях про диковины в кочубеевской усадьбе. Многое она мне описывала. Помню про цветочные клумбы, на которых садовник высадил не здешние цветы. Когда они зацвели, то запах их разносился по округе. И вся клумба превратилась в герб рода Кочубеев. Что стоит за словом "герб" я тогда уже знала. Я же ведь училась в школе на Чернышевского 79. На здании школы" были разные барельефы. И в виде рыцарских гербов тоже. Только были они серые,каменные, невеселые. Ах, мне так "загорелось" посмотреть на гербы-цветочные клумбы.
        Оказалось, что в кочубеевской усадьбе хозяева разводили лошадей. И построили мастерские, чтоб делать повозки и фаэтоны. Вот там-то и работал дедушка мой. Жена его в кочубеевской церкви прислуживала батюшке по хозяйству. И папка мой, их сынок, до школы еще маленьким мальчонкой бегал к ним туда.
        Что еще точно помню - слова бабы Паши про мои глаза, которые сказок не видят: куда не смотрю, везде замечаю одну правду. Сложно было сообразить тогда о чем она. Это сейчас все ясно- всю дорогу она мне про сказочную усадьбу Кочубея вещала, но я, как увижу мазанку-завалюшку, отвлекаю ее от нити повествования и вопросы задаю. Почему тут не как у Кочубея?
        Теплейшую стриху дедусиной хаты я узнала сразу и издалека. Говорят, чем эмоциональнее событие, тем оно лучше сохраняется в памяти. Такое что-то забилось внутри у меня сердечное тогда -  понеслась к хате, споткнулась, упала, коленку снесла и навсегда момент этот запомнила. Со двора дедушкиной хаты прибежала статная и красивая лицом женщина с рушником, стала перевязывать коленку. За нею парнишка.Суетился вокруг и все под руку ей говорил, что надо ссадину мою сначала промыть, бегал за крынкой с водой. Подтянулась баб Паша.И уже со всеми вместе я поковыляла до хаты. Так вот я заново познакомилась с Крёстной и ее сыном Колей.
       Почему заново? А как сели за стол обедать так баба Паша и рассказала. Мол, помните в тот день, как Лидусю крестили? Как рядом с нею крестная была, сама мамка молодая, дочь ее лет семи, тоже Лида и Миколка, едва научившийся ходить? Все глазенки проглядел на младенца. Крестная достала откуда-то из своих сундуков белоснежный круживной платок.
      "Дивися це твоя крижма. рушничко батюшку подарували як належить"
Это нынешняя я принялась бы рассматривать и изумляться крестильным полотенечком, представлять как я младенцем в нем умещалась. Спрашивать почему второе отдали батюшке. Подумала какое интересное слово "крыжма", почти "крыша моя"
       В тогдашние свои 13 лет, скорее всего, я вежливо похлопала глазами и переключилась на что-то более интересное подростку. Книги, например. Книги, которых в Васильевке, Балясном, Сохацкой балке я ни у кого не видела. В хате у крестной висела целая полочка. Больше книжек было только у отца в харьковском кабинете. Еще было радио. Такая же редкость для деревень. Заправлял и книжками и радио Коля. Старше меня на пару-тройку лет, говорливый, подвижный, сообразительный и всегда ко мне очень учтивый и заботливый, он казался мне совсем взрослым и авторитетным.
      Бабуля с Крёстной, видимо, завели свои беседы, а мы с Колей поехали кататься по улицам Диканьки на велосипеде. Это была еще одна интересная для меня тогдашней вещь. Изящный, красивого черного с отливом цвета и какой-то надписью золотым велосипед! Но, боже ж мой, как неудобно было мне - ни багажничка позади сиденья ездока, никакого другого приспособления для пассажира на том железном коне не было. Возможность ехать вторым на велосипеде была единственная - железная перекладина между сиденьем  и рулем. По калдобинам диканьских дорог и с непривычки - жестокое испытание для "пятой точки". Зато я и думать забыла о разбитой коленке.Тем более, что Коля привез меня в сиреневую рощу, цветущую такими пышными разносортными  охапками  и такими душистымм, что хотелось прилечь в той роще,уснуть блаженным сном и не просыпаться.
      Темнело и тюхали в роще соловьи,
      Коля выбрал самый большой куст и нарвал огромный букет, сказал "Навіщо щось мама просила саме карпатської, найзапашнішою" (Зачем-то мама просила именно карпатской, самой пахучей).
Уже показалась в небе Луна. Полная, круглая и выпуклая как мячик. Это меня поразило! Целую планету можно взять в руки и то что она очень-очень далеко и я на ней никогда не побываю совсем не важно! Она рядом. Положу в карман и понесу показать крестной!
"А зрадниця з'явилася. обов'язково того разу, як мені знадобилося стягнути букетик"- приземлил меня Коля.
("Предательница, явилась именно в тот раз , как мне понадобилось букетик стащить")
       Крестная, когда мы вернулись, расставила сирень по кувшинам по всем углам хаты  и усадила всех ужинать. Пока мы с Колей катались по Диканьке и возле баба Паша и крестная готовили пышный ужин - молодого гусенка с яблоками. Запеченный в печке, хрустящий, корочка тонкая и нежнейшая!
       За ужином завели беседу про маму. Где она, что с ней, да только и в Диканьку сюда она давно не заглядывала...мне помнится я заплакала.
Крестная положила мне руку на голову и спросила вдруг, что я помню о своем крещении?
Я то уже знала по примеру "хвостика", что младенцы и не видят на что смотрят и не слышат, то чего слушают и не помнят что происходит и уж точно ничего не понимают. Им еще до этого расти и расти. Ну, разумеется, я все свое "глубокое житейское знание" выставила напоказ, мол, так как же младенец что-то может помнить о своих младенческих похождениях?! Загордилась, наверное.
       Рассказ Крестной меня удивил. Оказывается, крещению моему препятствовал отец, потому что он коммунист еще с довольно юных своих лет. И мама моя тайно сговорилась с Крестной. И вот вечером, чтоб власти не увидели и не запретили, не наказали явились со мною в церковь моя мама, баба Паша и Крестная с детьми. А народилось в тот 1926-й год детей так много, что крестили  аж два батюшки сразу -молодой и старенький и те не успевали за вечер. Даже бывало ночью глубокой крестили и до самых утренних петухов.
       Встали со мною родственники мои в очередь и к полуночи достояли таки к молодому батюшке.И только уже все обрадовались как батюшка объявил, что ладана больше нет и коммунистическое отродие он крестить не будет. Услышав этот скандал вышел батюшка старенький. Что-то долго шептал молодому, успокаивал, говорил, что мать того коммуниста еще недавно помогала ему по хозяйству. Сказал, что он сам возьмется и послал крестную за сиренью в гай, да велел рвать именно карпатскую. В ночь побежала крестная за село и под светом полной луны как под фонарем нарвала того самого сорта. Сколько вмещалось в руки. Был уже час ночи и я мирно спала на руках, когда попы, наконец, заполнили сиренью глечики в церковных закутках, у купели и заправили цветами кадило, чтобы заменить запах ладана. И такой воздух стал волшебный от той сирени, что я не проснулась даже когда меня опустили в воду. Так и проспала все действо.
        Крестная рассказывала. Я слушала. Уставшая за день, с разбитой коленкой и с Луной из сиреневой рощи почти в кармане я все больше склоняла голову на ее плечо. До утренних петухов оставалось не долго.За окном виднелась узкая полоса рассвета. Я уснула.