Встреча юного рафаила тухватуллина с абдуллой алиш

ВСТРЕЧА ЮНОГО РАФАИЛА ТУХВАТУЛЛИНА С АБДУЛЛОЙ АЛИШЕМ – будущим соратником и правой рукой Мусы Джалиля в антифашистской борьбе.
(отрывок из знаменитой автобиографической повести Рафаила Тухватуллина «Ягодные поляны»)

В то лето мой отец купил велосипед. Это был хороший велосипед, почти новый, хотя отец и купил его с рук: ведь в магазине такую вещь не найдёшь, в магазин велосипеды завозили раз в сто лет. В те времена велосипед был редкостью, роскошью, не очень-то доступной всем.
Отец не умел ездить на нём и привёл его домой, радостно сияя, держа за рога, как строптивого бычка.
Однако радовался он недолго. Попробовал сесть и свалился. И так зашиб бок, что дышать было трудно, а правую руку поднять не мог. Районные врачи ничего не могли сказать, велели ехать в Казань. Отцу было трудно одному, и он решил взять с собой меня.
Мама ахала и охала, провожая нас, боясь, что отца положат в больницу, сестра плакала, а меня так и распирала радость: побывать в Казани, это ли не счастье? Ведь я смогу взять свою сказку и показать в Казани работникам редакций газет «Молодой ленинец», «Пионерское перо».
В Казань я ехал второй раз. Однажды я уже был там, и тоже с отцом, и потому не удивлялся теперь высоким домам, трамваям, множеству автомобилей, толпам прохожих. Я даже не морщился от городского воздуха, пропитанного тяжёлым машинным духом. Впрочем, я почти не видел, не чувствовал всего этого, одна мысль была у меня, которую я таил даже от отца: найти Дом печати, где помещаются детские журналы, где издаются газеты. И сбегать туда, показать свою сказку о соловье – пусть быстро напечатают, не зря же вёз я её в такую даль. И чем быстрее напечатают, тем лучше – Фарит и ему подобные прочтут, узнают себя и, может, поймут, к чему приводит лень.
Наконец, отстояв длинную очередь в больнице, отец показался врачу. Вышел от него радостный. Оказывается, у него были сломаны всего два ребра, не пройдет и месяца, все заживет.
Потом мы остановились перед дверью, над которой большими буквами было написано «Пиво». О чем говорили, как договорились – не помню. Помню, отец скрылся за этой дверью, а я пошел искать Дом печати
И вот она осуществилась, моя мечта. Я иду по коридорам священного этого здания, необыкновенного этого дома, где рождаются книги и газеты. Сколько же тут дверей, и на каждой двери табличка с таинственными надписями: «Техред», «Завлит», «Редактор», «Отв. Секретарь». Если бы я был чуть посмелее, я бы заглянул за каждую дверь, но я не был так смел и так дерзок. Я шёл по коридорам, ища комнату, где помещается пионерский журнал, и дрожал от страха, боясь, что меня выгонят отсюда: нечего тут делать деревенскому мальчишке. Солидные дяди и тёти в очках и без очков, лысые и кудрявые, с портфелями и без портфелей, с папиросами и без папирос сновали из кабинета в кабинет. Некоторые стояли у окна, вели умные разговоры.  Кто знает, может быть среди них есть настоящие писатели, даже такие, чьи книги мы изучаем в школе? Подойти бы, спросить, а потом рассказать в деревне, что видел я живого писателя. Но как подойти, как спросить?
Долго бродил я по коридорам, пока не увидел на двери табличку «Редакция журнала «Пионер каляме!». Увидел и обмер. Сердце застучало. Стоял и смотрел на эту табличку, где по чёрному фону золотыми буквами было написано название любимого моего журнала. Смотрел и не мог войти, повернул назад. Снова вернулся, не было никаких сил протянуть руку к этой волшебной двери.
Но вот из комнаты вышел дядя, зашагал по коридору, а дверь за собой не закрыл. Я перевёл дух, сделал шаг, другой и увидел за дальним столом какой-то дяденька разговаривал с двумя мальчишками, А ближе к двери, за другим столом, другой абый быстро-быстро писал. Он увидел меня, сказал:
– Будь другом, братик, заходи, пожалуйста.
И я зашёл в эту заветную комнату.
– Что тебя привело к нам? – ласково спросил абый.
– Сказку… я сказку написал, – ответил я, боясь, что абый засмеётся или рассердится, но он не засмеялся и не рассердился. Он сказал:
– Тогда, пожалуйста, подожди. Товарищ Алиш освободится и прочтёт твою сказку…
Алиш-абый! Быть не может! За другим столом, разговаривая с мальчишками, сидел – вы подумайте только! – сам Алиш-абый. Знаменитый Алиш-абый. Я ещё читать не умел, но уже знал это имя. А когда научился различать буквы, то первые мои книги были его книги – «Волны», «Берега светлого озера», «Клятва». Кто не знал сказок Алиша-абый? Как добрая песня вошли они в мою душу с раннего детства. И уж если правду говорить, то ведь и «Ленивого соловья» я написал под влиянием его сказок.
Нет, это правда или сон – сам Алиш-абый сидел рядом со мной и так запросто разговаривал с какими-то мальчишками? Густые чёрные брови его чуть вздрагивали, когда он улыбался, блестели белые крепкие зубы, карие глаза блестели весело и светло. Как хорошо и добро он улыбался, улыбались и ребята, с которыми он разговаривал, и я невольно стал улыбаться. Алиш-абый посмотрел на меня, кивнул, будто старому знакомому, словно пригласил не стесняться, словно принял меня в свою беседу.
Я улыбался, а чему, и сам не знал, я даже забыл о тетрадке, которую вёз сюда из такой дали.
Наконец ребята ушли. Алиш-абый проводил их до двери, попрощался с каждым за руку, а затем повернулся ко мне, спросил:
– Ты, я вижу, нездешний, да?
– Из Менгер, – сказал я. – Отец упал с велосипеда, приехал в больницу, и я с ним…
– Вот ведь беда, – огорчился Алиш-абый, как будто мой отец был его близкий родственник. – И сильно ушибся? Ты, пожалуйста, береги его – лучше отца да матери нет людей на свете. Огорчаешь их, а? Бывает?
Я покраснел: что я мог ему ответить? Конечно, бывает, но и признаваться в этом не очень-то хотелось. Я молчал. Алиш-абый улыбнулся, обнял  меня, повёл к столу.
Он не сразу стал читать мою сказку, сначала долго расспрашивал о Менгере, о ребятах, а уж потом взял тетрадь.
Читал он сосредоточенно, сдвинув брови, а я сидел, не помня себя от страха. Наконец он поднял на меня глаза и снова улыбнулся:
– Не робей, воробей… Ну что ж, всё верно написано: лениться не надо. Нельзя лениться, не такое сейчас время. Но скажи, энем, какая птица не хочет летать? Я что-то не знаю такой птицы. Как человек мечтает о свободе, так птица о полёте. Согласен? Ты слушал когда-нибудь народные песни? В Менгере женщины хорошо поют, я знаю. Послушай внимательно их, дружочек. Попробуй записывать в тетрадь поговорки, пословицы – в них столько мудрости, у меня в детстве была такая тетрадь. Народ придумал свой символ добра, красоты, любви – таков соловей. Для народа эта птица благородная. А ты ленивой её сделал. Конечно, придумать всё можно, но всё-таки придумывать надо как можно меньше. Соловей не лентяй, соловей символ Родины, милый мальчик.
Алиш-абый погладил меня по голове, глаза его стали грустными, лицо усталым.
– Признаюсь тебе, энем, это очень трудно – сочинять книжки. Сколько надо знать всего!  Ты, наверно, писал эту сказку о каком-нибудь знакомом мальчике, да?
Я признался, что писал о Фарите.
– Расскажи о нём.
Я рассказал, как мы подрались, как я учился бросать гранату, как мне поручили его подтянуть по русскому, как он работает в поле.
– Странно, – выслушав, задумчиво сказал Алиш-абый. – Какой же он лентяй, если хорошо работает в поле? Тут что-то другое, энем. Ты уверен, что хорошо знаешь своего товарища? Люди сложнее, чем тебе кажутся.
Не взял Алиш-абый мою сказку для печати, но я не огорчился, честное слово, я ушёл от него счастливый. Это чувство возвышенной радости, душевного трепета, которое я испытал в тот день от общения с ним, и поныне живёт во мне. А с годами всё глубже и глубже понимаю я смысл его слов. Я жил в мире книг, в мире книжных представлений и не слышал тогда могучего потока народной речи, в котором сила и бессмертие писателя.
Впрочем, это я потом понял, исписав гору бумаги, а тогда, в тот день, мне просто было хорошо и ясно на душе от встречи с большим писателем, от его улыбки, от доброты его глаз и слов.
Всё было как в сказке. Сияло сказочное солнце на улицах сказочной Казани, волшебного города, где жил волшебник Алиш-абый, плыла серебряная Волга.