Отдел шестой Мы, учёные 6-209

 the-work-in-progress
2 эссе для Эсы

Эссе № 1 "Неведомый Ницше"
 
Отдел шестой: Мы, учёные 6-209

26-209
Каждый кулик своё болото хвалит

И я пташка точно такого же полёта. Конечно, не кулик, но далеко   не сокол. И если Верещагину из “Белого солнца пустыни” обидно было за державу, то мне на неё как-то … вместе с комплектующим её скипетром.

Держава – это свод кодексов и уложений для удержания стада в рамках, чем кормится другая часть стада, вертухайно-номенклатурная. За них мне обижаться лень. Мне за Русь обидно.

Но и опять-таки, это не та Русь, что стоит в именах литературных премий года и в названиях поэтических сборников. У моей чёткие географические контуры: Валдайская возвышенность, холмы, на которых стоит Киев-град, деревня Канино на Рязанщине, подле которой текла речка Мостья, да иссохла. Такой он – мой Бронзовый Треугольник.

Именно эта фигура позволяет мне понять данный пункт работы Ницше. У него свои обиды, и он тут их патриотично изложил, преисполняя меня не только пониманием, но и восхищённым преклонением перед его слогом, а также уважением к переводчику Ю. Антоновскому – достойный труд ратника духа.
Сам пункт читается как глубокий психологический и исторический роман на 2-х страницах (доказана исполнимость мечты Чехова о свехглубочайшей краткости).

Тема – ознакомление ещё с одной разновидностью скепсиса, противоположного скепсису, представленному в прошлом пункте.
Данный вид имеет чёткие национальные особенности. Их-то и воспевает Фридрих.
Беря исток в “ледяной меланхолии воли” (блин! Полцарства за глубину всего только 3-х слов!)

«Этот скепсис презирает, но тем не менее прибирает к своим рукам…; даёт уму опасную свободу, но держит в строгости сердце: это *немецкая* форма скепсиса…
И, вероятно, есть веские причины тому, что теплокровные и поверхностные приверженцы человечности открещиваются именно от этого духа.»

«… одна мужеподобная женщина (предположительно, избравшая псевдоним „Жоржик“)… осмелилась возбуждать сочувствие Европы к немцам, как к добросердечным, кротким, слабовольным, поэтическим болванам.»


«Нужно же наконец понять удивление Наполеона, когда он увидел Гёте: оно выдаёт то, что подразумевали в течение целых столетий под „германским духом“:
„вот это *мужик*! А я думал, что встречу только немца!“

Э! Встреться мне Наполеон, я бы немало ему мужиков показал, которые не проституируют загадочностью славянской души  на беспробудном пьянстве. В моём Бронзовом Треугольнике ещё не вывелись.