Два берега

           Мальчика, что приехал из Казахстана на Украину звали Володей. Там, откуда он родом, степь лежит до самого края неба. Весной, степь  горит тюльпанами – красными, жёлтыми, будто кто-то невидимый разлил по земле разноцветную радугу из огромного кувшина. А потом приходит лето, тюльпаны уходят, и тогда степь становится  серебряной - это ковыль,   колышется, как живое море.
           Там, у них, среди камышей, течёт речка. Вода в ней светлая, быстрая, а в тихих заводях цветут белые лилии – важные, чистые, как невесты перед венцом. А вдоль берега, на крутых обрывах ласточки лепят гнёзда, прям, целая «деревня ласточек». С утра до вечера они носятся над водой, прошивают  воздух чёрными молниями, и кажется, что сама земля здесь дышит и поёт.
           А ещё очень много больших берёзовых, осиновых колок будто  собираются они в стаи, как люди на праздник. Войдёшь в такой колок и сразу так тихо, прохладно, пахнет грибами и прелой листвой, и солнце  пробивается сквозь  листву золотыми монетками -  рассыпая их по траве.
           Там у них поля – пшеница до самого горизонта, а подсолнухи, поворачивают  свои головы вслед за солнцем, кукуруза стоит стеной, выше человеческого роста. В её зелёных коридорах можно играть в прятки до самого вечера, и эхо гуляет между рядами, как живое.
           Вот откуда Володя. Было ему тринадцать лет, и стоял на дворе 1973 год, и всё лето он должен был провести у родни на Украине.
Мать собирала чемодан, и руки  у неё дрожали от волнения, ведь первый раз сын уезжал так далеко.
- Ты, там, не ходи один, к воде, - говорила она, - слушайся дядю Гришу.
Отец провожал до поезда. Положил  на плечо тяжёлую, родную, мозолистую руку:
- Там, на Украине, тоже есть степи, только она у них не такая как наша - чернозёмная. Ты погляди сынок, сравни. А потом мне расскажешь.
           Володя глядел в окно вагона на убегающие поля и думал о том, что ему отец сказал о степях. Он верил, что все степи хороши, только, по - своему, как мать и отец – оба родные, а разные.
            «Омельник» встретил его вишнями. Они росли прямо у дороги, свешивали тяжёлые ветви через плетни, и ягоды были чёрные, крупные. Белые хатки стояли в зелени, как грибы после дождя,- чистые, весёлые с подсолнухами у крыльца, с мальвами под окнами. Петухи перекликались через всю улицу, и пахло мёдом, и хлебом, и ещё чем-то родным, чего Володя  не мог назвать, но чувствовал сердцем. Встречала его вся родня.
Тётя Галочка обнимала, прижимала к себе, и пахло от неё пирогами и тем же родным, материнским, что и от  его мамы. Дядя Гриша, муж её, человек основательный, с руками мозолистыми и с весёлым прищуром пожал Володи руку по-взрослому, крепко:
- Ну, казак, добро пожаловать. Рыбалить  любишь?
- Люблю, - ответил Вова, и сердце его забилось  чаще.
Из-за спины матери выглядывал Юра, двоюродный брат, на два года младше, белобрысый, конопатый, с глазами, как у воробья, всё видят, всё замечают. Он смотрел на Володю и не решался подойти.
А в глубине двора, на лавочке, сидел дед Иван. Старый, с белыми усами, вышитой рубахе, руки на палке сложены. Он смотрел на  Володю долго, внимательно, будто читал что-то в его душе, будто видел то, что другим не видно.
- Ну, подойди, - сказал он, наконец, - покажись, каким ты стал.
Володя  подошёл. Дед взял его за руку – рука у деда была сухая, тёплая с крупными венами, много поработавшая на своём веку, - поглядел в глаза:
- Из самого Казахстана? Из-под Тобола? Знаю, слыхал. Река там у вас хорошая. Камышовая, говоришь? Ласточки гнёзда вьют? Это хорошо. Птица зря гнездо не совьёт. Значит, место  доброе.
А у нас море. Рукотворное море. Днепр, брат, силу большую несёт. А ты воду любишь?
- Люблю, - сказал Вова.
- Это хорошо. Воду надо любить и уважать. Запомни это.
Володя, конечно, запомнил, но тогда он ещё не знал, почему дед Иван так сказал.
           Спать их уложили на русской печи. Для Володи это было чудо. Дома у него была другая печка, на неё не ляжешь, а тут огромная, широкая лежанка, тёплая, пахнущая глиной, хлебом. Заберёшься на неё по приступочкам и лежишь, как птица в гнезде, и тепло идёт отовсюду, разливается по телу, убаюкивает, лечит. Первую ночь Володя долго не мог уснуть, всё прислушивался к новому дому. Рядом сопел Юра, уткнувшись носом в подушку, и во сне улыбался чему-то своему. А в ногах, поперёк печи, лёг дед Иван, он сказал, что на печи только так и спать, вдоль нельзя, дух не тот.
- Ты, Вова, не ворочайся, - прошамкал дед в темноте. – Печь она живая. Она тепло даёт, и сны хорошие насылает. У нас на печи все выросли и мамка твоя, и Галочка. А теперь вот и вы.
- Дед, расскажи что-нибудь, - попросил Володя, приподнимаясь на локте.
- Что рассказать?
- Про войну.
- Про войну потом. Давай про море расскажу. Про наше Кременчугское.
И дед Иван начал рассказывать негромко, тягуче, как будто песню поёт. Как раньше на месте водохранилища были сёла, луга, церкви. Как пришли люди, построили плотину, и вода поднялась, затопила всё.  Как старики говорили, что по ночам со дна слышен звон колоколов.
- А ты слышал, дед? – спросил Володя шёпотом, а у самого мурашки по спине побежали.
- Я? Нет, не слышал. А вот люди рассказывали, что когда выйдешь ночью на берег, тишина стоит мёртвая, только вода плещет. И вдруг – дзинь… дзинь… будто колокол звенит, аж душа замирает. И думаешь, кто там, под водой? Кто звонит? Может, те, кто не успел уйти, когда вода пришла? А может, память так звенит?
Володя представил: ночь, тёмная вода до горизонта, и откуда-то, из глубины, из затопленной жизни, плывёт колокольный звон, ему захотелось увидеть это море своими глазами.
- А рыба там есть? – спросил он, чтобы переменить тему.
-Ры-ыбы, - протянул дед, - рыбы там тьма. Сомы, щуки, судаки, лещи, караси.
- А мы завтра поедем? – встрепенулся Володя.
- Поедите, поедите. Спи, давай. Завтра рано вставать, заря рыбу любит.
Вова закрыл глаза, чувствуя спиной ровное, глубокое тепло печи, и думал о завтрашнем дне. О море. О рыбе. О колоколах под водой. И не знал он, не ведал, что этот день станет самым страшным и самым важным в его жизни.
           С утра засобирались.
Дядя Гриша хлопотал во дворе, проверял снасти, взял для рыбы ведро, нарезал хлеба, сала, лука. Юра вертелся под ногами, помогал, мешал, снова помогал, такой уж он был, не мог сидеть на месте, вся душа его наружу просилась.
Дед Иван сидел на лавочке, курил самосад, пускал дым колечками и поглядывал на сборы.
- Гриша, спиннинг не забудь. На сома спиннинг нужен. А вы, орлы, - он поглядел на мальчишек, и взгляд его был острый, - воду уважайте. Море, не речка. Там глубина, страшная. Бетонные блоки по краям, скользкие, тиной заросли. Не подходите близко. Усёк, Вова?
- Усёк, деда, - кивнул Володя, но в голове у него были только рыба, солнце и большое море. Разве  он мог думать о чём то другом?
           Поехали на мотоцикле с коляской. Дядя Гриша за рулём, Юра сзади, Володя в коляске, прижимая к себе удочки, они торчали в разные стороны, как рога у молодого оленя. Ветер бил в лицо, тополя проносились мимо, пахло нагретой пылью, полынью, свободой.
Водохранилище открылось внезапно, за поворотом.
Володя даже ахнул. Воды было столько, что глаз не хватало. Она уходила вдаль, до самого горизонта, серая, чуть подёрнутая утренней дымкой, и казалось, что нет ей конца и края. А по кроям, там, где берег обрывался в воду, лежали огромные бетонные блоки, серые, шершавые. Волны накатывали на них, плескались, и тина внизу колыхалась, как живые водоросли.
- Ну как? – спросил дядя  Гриша, заглушив мотор.
- Большое, - выдохнул Володя, - и правда, как море.
- А то! Кременчугское море. Тут глубина, метров двадцать, а то и больше.
Они выбрали место, где был небольшой заливчик. Дядя Гриша разложил снасти, показал мальчишкам, куда закидывать:
- Юра, ты с этого края, а  ты Вова, рядом становись. Я чуть дальше пойду, на спиннинг похожу. Если клюнет – кричите. И близко к воде не подходите.
Солнце поднималось всё выше. Туман таял, открывая бескрайнюю водную гладь. Чайки кричали, кружили над водой, падали вниз камнем и взлетали с добычей. Володя сидел на краю берега. Смотрел на поплавок, на белое гусиное пёрышко, и думал о доме. О своей речке, о ласточках в обрывах, которые сейчас, наверное, тоже летают над водой, вместе с чайками, о белых лилиях.
Поплавок дрогнул, дрогнул ещё раз, и резко ушёл под воду, глубоко, сильно.
- Клюёт! – закричал Володя, вскакивая.
Он рванул удочку на себя, леска натянулась, в воде мелькнуло что-то серебряное, и Володя, боясь упустить рыбу, боясь, что она сорвётся, шагнул вперёд, к самой воде по бетонным блокам, заросшим скользкой зелёной тиной. Нога поехала. Он даже вскрикнуть не успел, только увидел, как стремительно приближается серая, шершавая поверхность блока, как тина расползается под рукой, и вода, холодная, чёрная, принимает его  в себя.
           Холод ударил сразу, со всех сторон. Володя открыл рот, чтобы закричать, и сразу наглотался воды. Горькой с привкусом тины. Он забил руками, попытался вынырнуть, вытолкнуть себя наверх, но вода не пускала. Она была плотная, тяжёлая, чужая. Не то, что его речка, та родная, светлая, в ней вода прозрачная, видно дно с ракушками. И вдруг его ударило острой болью в лицо. Он даже не понял, что это. Он рванулся ещё раз. Вынырнул на секунду. Успел глотнуть воздух, сладкий, тёплый, живой, увидел небо, солнце, край бетонного блока, услышал крик чайки, и снова ушёл под воду. Волны накрывали его большие, тяжёлые, они приходили откуда-то с моря, били в бетон, поднимали тучи брызг, и Володя барахтался в воде, теряя силы.
«Мама», - подумал он.
           Юра смотрел на воду и не мог пошевелиться. Он видел всё. Как Володя  вскочил, как шагнул к блоку, как поскользнулся на тине и упал. Как вода сомкнулась над ним, и пошли круги, широкие, медленные. А потом пришла волна, большая волна, и круги исчезли, и ничего не стало видно.
«Вова тонет», - стучало в голове. Надо кричать, надо звать папу. Надо бежать. Но тело не слушалось. Ноги приросли к земле, будто пустили корни, и горло сдавило так, что ни звука – только сипение, только пустота, только тишина внутри. Он стоял белый, как мел, конопатый, маленький и смотрел на волны, которые били в бетон, и не мог ничего сделать. Он превратился в камень. В каменного мальчика на берегу страшного моря.
           Дядя  Гриша стоял в пятидесяти метрах, закидывая спиннинг. Услышал всплеск, обернулся, и всё внутри него оборвалось. Увидел Юру, застывшего столбом. Увидел пустое место на берегу, где только что сидел Володя, и понял. Он бежал не так, как бегают по земле, а как бегают, когда жизнь висит на волоске. На бегу, даже не сбавляя скорости, он наотмашь, с размаху, дал Юре подзатыльник – тяжёлый, мужской, от которого голова мотнулась.
- Стоишь?! – рявкнул он на бегу.
           Удар прорвал оцепенение. Боль вернула Юру в жизнь. Слёзы брызнули из глаз. Но ноги –
ноги понесли его за отцом, к воде, к тому страшному месту, где исчез Володя. Он бежал и плакал, и крик, наконец, вырвался из горла,  тонкий, отчаянный, звериный:
- Папа! Папа-а-а! Вова там! Вова в воде! Спаси!
Дядя Гриша нырнул в воду. Открыл глаза – темнота, муть, ничего не видно. Вынырнул, глотнул воздух, нырнул снова, пошёл глубже, шарил руками, молился про себя: «Господи, помоги, дай найти».
Юра стоял на краю бетонного блока, дрожал всем телом, плакал, но не уходил, ждал,  смотрел на воду, чтобы хоть что-то увидеть, хоть чем-то помочь. Он ждал. Он верил. Он кричал про себя: «Выныривай, Вова, выныривай!»
И дядя Гриша нащупал руку, рубаху, тело. Он рванул вверх, выталкивая Володю  из глубины, работая ногами, лёгкими, сердцем, всей своей мужской силой.
           Вынырнули. Володя хрипел, кашлял, выплёвывал воду, цеплялся за дядину руку мёртвой хваткой. Дядя Гриша, тяжело дыша, поплыл к берегу, таща мальчишку за собой. Волны били в лицо, захлёстывали, но он грёб, грёб, грёб одной рукой, второй прижимал к себе Володю.
- Юрка! – крикнул он. – Отойди! Дай вылезти!
Юра отскочил, и дядя Гриша, выволок Володю на бетонный блок, перетащил к берегу, перевернул на бок, хлопнул по спине – пусть вода выходит, пусть дышит, пусть живёт.
Сам сел рядом, тяжело дыша, вытирая лицо мокрой рукой, и только тут почувствовал, как колотится сердце.
- Живой? – спросил он хрипло.
Володя кивнул, не в силах говорить. И тут же сморщился от боли. Он тронул языком передние зубы. Одного не было. Только дырка.
- Зуб… - прошептал он, и из глаз брызнули слёзы.
Дядя  Гриша поглядел на него, и лицо его мокрое, усталое, вдруг дрогнуло:
- Зуб? А голова? Голова цела?
- Цела…
- Ну и ладно. Зуб, дело наживное. А вот если бы ты утонул, что б я твоей матери сказал? – Он помолчал, глядя на воду.
Потом оглянулся на Юру. Тот стоял тут же, рядом, трясся всем телом,  по  щекам текли слёзы. Он смотрел на Володю  и губы его шевелились, будто он повторял про себя: «Живой, живой, живой».
- Подойди сюда, - сказал дядя  Гриша. Голос у него был усталый, но уже не злой. Юра подошёл, всхлипывая, прижимая руку к затылку, там, где прошёлся тяжёлый отцовский подзатыльник.
- Больно? – спросил отец.
Юра мотнул головой – нет. Потом кивнул – больно. Потом снова заплакал, уткнувшись отцу в плечо.
- А надо было больно, - сказал дядя  Гриша. – Чтобы очнулся. Ты чего встал, как каменный? А если бы  я не успел?
Юра разжал губы и закричал, зарыдал в голос, навзрыд, выплёскивая весь страх, всё оцепенение, всю свою вину:
- Я… я… кричать хотел,… а не мог,… не мог, папа… стою тут… и не могу… - выкрикивал он сквозь слёзы. – А ты ударил,… и я побежал… я, сразу побежал,… я бежал и кричал,… я кричал, папа!
Дядя  Гриша притянул его к себе, обнял мокрой рукой:
- Тихо, тихо, сынок. Всё уже. Всё хорошо. Ты молодец. Ты побежал. Ты кричал. Ты смотрел на воду, пока я нырял?
- Смотрел…
- И видел? Видел, когда мы вынырнули?
- Видел…
- Значит, молодец. А что кричать не мог, так это со страху. Страх, он каждого берёт. Он сильнее человека бывает. Главное - глаза. Глаза у тебя открыты были, не отвернулся. Значит, мужик ты, Юрка! А подзатыльник заживёт.
Юра всхлипывал, уткнувшись отцу в мокрую рубаху. Рядом сидел Володя, щупал языком дырку и всё никак не мог поверить, что он на берегу, что он дышит, что солнце светит, и птицы поют, и жизнь продолжается.
          Домой возвращались молчаливые, мокрые, усталые. Рыбу, конечно, не поймали – не до того было. А вечером, сидели за большим столом, под большим кустом сирени и пили чай с вишнёвым вареньем. Тётя Галочка ахала, узнав про Володино приключение, мазала ему ссадины зелёнкой, гладила по голове. Дядя  Гриша молча  курил цигарку.
Дед Иван слушал рассказ, покачивая головой:
- Я ж говорил, вода уважения требует. Море, это не речка. Ты, Вова, в следующий раз уши разуй, когда старшие говорят. Понял?
- Понял, деда.
Ночью на печи долго не спалось.
- Вова, - позвал шёпотом Юра. – А ты не сердишься на меня?
- За что?
- Что я не закричал сначала. Я, правда, хотел, а не мог.
- Конечно, не сержусь, я бы может тоже испугался от страха.
- Правда?
- Правда.
Юра помолчал. Потом придвинулся ближе к Володе.
- А у вас в Казахстане речка глубокая?
- Если дальше от берега, то да - глубокая, но не так как ваше море. Вода светлая, там дно видно, камушки, ракушки. И лилии цветут, белые-белые.
- Красиво, - вздохнул Юра.
- Везде красиво, и у вас, и у нас - сказал вдруг дед Иван из темноты. Голос его был тихий, мудрый,-  земля она везде земля. И вода  также, её не надо бояться. Она и кормит, и поит, и забирает, если не уважаешь. Поняли, орлы?
- Поняли, деда.
- Ну и спите, Завтра новый день. Рыбу ловить поедите. Только теперь уж без купания, договорились?
-  Договорились.
Володя закрыл глаза. Тепло печи разливалось по телу. Где-то далеко-далеко, за тысячи вёрст, спала его степь, укрытая ковылём и звёздами. Спала его река с лилиями и ласточками. Спали берёзовые колки, спали поля.
           А здесь, на печи, лежали рядом два брата, один из степей Казахстана, другой с берега Днепра, и им было тепло.
           И тот потерянный зуб, будет напоминать о том дне. О том, как близка была смерть и как сладка жизнь.