1812 - Переломный момент для Кутузова

Для Кутузова переломный момент в Отечественный войне наступил в конце Бородинского сражения и продолжался в течение недели. Собственно, момент этот укладывается между двумя важными событиями: отступление из-под Бородина в Можайск и сдача Москвы.

Это мы из нашего прекрасного далека смотрим на деяния наших пращуров с пониманием всего момента; современники же этого момента схватить не могли. Оно – понимание момента – раскладывалось на события, завершение которых предвидеть они не могли. Да, люди обычно заранее стараются просчитать ситуацию, но позже оказывается, что какое-то незначительное обстоятельство способно обрушить расчеты и меняет оценки.

Таким обстоятельством для Кутузова стало донесение генерала от инфантерии Дохтурова – того самого героя, который заменил смертельно раненого Багратиона на посту командующего 2-й армии. Дохтуров в течение десяти часов просидел на барабане (ящике для зарядов) в каре одного из полков на левом фланге – этим хладнокровием и бесстрашием, решением разделить судьбу с простым солдатом он запомнится потомкам. Ему приписывают слова, в тот момент полные обреченности: «Позади Москва, умрем за Москву». Именно он самолично прискакал в мызу Татариново, где была квартира Кутузова, в часу одиннадцатом 26 августа 1812 года. Оба вошли в избу и говорили наедине. После чего Кутузов дает устное распоряжение командующему 1-й армии Барклаю де Толи об отходе за Можайск.

Позднее историки предположат, о чем они говорили. Вероятно, Дохтуров обрисовал реальное положение на левом фланге: 2-я армия понесла грандиозные потери и не в состоянии восстановить силы к намеченному на следующий день продолжению битвы. Оставшиеся войски вынужденно отступили, а противник на левом фланге продвинулся к Можайску гораздо более, чем войски на правом фланге. Позиция на правом фланге, где по распоряжению Барклая кипели работы и возводились новые редуты, при учете новой конфигурации превратилась в ловушку.

Потомки оправдают решение Кутузова, но тогда его не поняли. Ведь несколькими часами ранее он объявил войскам о победе, обоим командующим, Дохтурову и Барклаю, написал записку о желании назавтра – нет, не атаковать – достойно встретить неприятеля. Француз оставил захваченные позиции, и поле битвы, усеянное трупами людей и лошадей, пустовало. Не понял этого распоряжения Барклай и другие офицеры высокого ранга. Это отступление означало фактическое бегство с поля боя, по формальным признакам того времени даже тактическое оставление поля боя считалось поражением. Что бы ни трубили французские бюллетени о своей победе в битве над Москвой-рекой, русские сами уступили поле боя.

Это был первый «прокол» главнокомандующего. О том, что это событие не прошло даром для старого человека и надломило его, свидетельствуют те донесения и свидетельства, которые он писал в этот период. Язык стал «прихрамывать», в речи князя появились обороты, которым позавидовали бы футуристы начала ХХ века.

В первом донесении царю, от 27 августа:

«Ваше Императорское Величество изволите согласиться, что после кровопролитнейшего и 15 часов продолжавшегося сражения наша и неприятельская армии не могли не расстроиться за потерею, сей день сделанною, позиция, прежде занимаемая, естественно, стала обширнее и войскам невместною, а потому, когда дело идет не о славах выигранных только баталий, но вся цель будучи устремлена на истребление французской армии, ночевав на месте сражения, я взял намерение отступить 6 верст, что будет за Можайском, и, собрав расстроенные баталиею войски, освежа мою артиллерию и укрепив себя ополчением Московским, в теплом уповании на помощь Всевышнего и на оказанную неимоверную храбрость наших войск увижу я, что могу предпринять противу неприятеля».

После прочтения сего фрагмента можно опешить. Действительно ли Кутузов говорит о победе? Сквозь строй этих слов прорывается иное, задавленное сообщение. Очевидна двойственность этой реляции: мы понесли огромные потери, но победили; мы отступили, чтобы истребить неприятеля, при этом поле перестало вмещать наши войска (стало «невместным»).

До сих пор в армии знают один закон - закон отмазки. Кто служил, тот знает.

Император Александр вычеркивал эти странные двусмысленности в донесениях и после отправлял в петербургские газеты. По газетным версиям Россия отпраздновала победу – до того момента, пока не пришло страшное известие о сдаче Москвы. Но это было в другом времени – разница между Москвой и Петербургом составляла 6–7 дней.

Во времени Кутузова и русской армии все складывалось печально. Кутузов всячески уверял Ростопчина, генерал-губернатора Москвы, о том, что под стенами столицы Наполеон будет разгромлен. А сама армия, едва умещаясь на одной дороге, шествовала к Москве.

31 августа армия подошла к Москве и стала готовиться битве. Но то ли место было выбрано неудачно, то ли Бенигсен, которого к себе приблизил Кутузов после того, как его изгнал из армии Барклай, бездарно провел диспозицию и расположил войска в овраге. Об опасности, которая грозит русской армии в случае ее отступления, Кутузову доложил Ермолов, начальник штаба 1-й армии, обратившись к главкому напрямую, и Кутузов ухватился за эту мысль. Он вызвал к себе Барклая, и тот в тех же словах выразил те же самые опасения. У Кутузова созрел план. От отважился на самый главный поступок своей жизни, на самый главный бой.

1 сентября 1812 года. Военный совет в Филях. Генералы собрались и ждут Бенигсена. С опозданием, когда совет уже шел, пришел Дохтуров. Но того не ждали. Ждали Бенигсена, без него не начинали. Кутузов терпеливо сидел и ждал, про себя окончательно решив и приняв судьбоносное решение. Это был настолько важный момент, что Лев Толстой прочувствовал его и постарался «прочитать» ход мысли Кутузова.

 Приехал Бенигсен, вроде как после осмотра и проверки позиций – на самом деле он никуда не ездил, а готовился к «экзекуции». Кутузов дал ему слово и тут же, по-шукшински его «срезал». Вопрос стоит не так, господин генерал, а по-другому. Не «стоит ли сражаться за Москву», а «что болезненнее: потерять Москву или потерять армию».

Позже кто-то, кажется Ермолов, спросил Бенигсена: уверен ли он в том, что его план сработает и битва под Москвой принесет свои плоды. Бенигсен ответил в таком духе: «Уверенным быть нельзя, но с такими молодцами, как вы, не нужно сомневаться». На одних молодцах или на одной силе самоотверженности далеко не уедешь.

На военном совете в Филях большинство генералов высказалось за сражение в той или иной конфигурации. Ермолов, самый молодой и по летам, и по званию, признавался, что тоже проголосовал «за», но только лишь потому, чтобы не упасть в глазах полных генералов. А Кутузов возьми и скажи: сдаем Москву без боя.

Тогда зачем было проводить совет, если единственное верное решение уже созрело? Нет, Кутузов проводил свое сражение на ином поле, попутно решал другие задачи. На совещании он прилюдно «срезал» Бенигсена – после чего начался закат звезды этого генерала. Дав высказаться Барклаю, который тоже был против сражения, он также «подсек» Барклая, но уже по-другому, в дальнесрочной перспективе. Приняв решение сдать Москву без боя, Кутузов взвалил на него полную ответственность. В донесении царю от 4 сентября 1812 года он писал, что потеря Москвы является следствием потери Смоленска. А Смоленск «сдал» Барклай, и тогда царь был недоволен. Прочитав об этом ударе в пах в газетах, 21 сентября Барклай принял решение покинуть армию.

Итак, что означают сии события? Это главные поражения, которые понесла русская армия и ее главнокомандующий. Поставив задачу защитить Москву, Кутузов этого не сделал. Признаться в провале и поражении было невозможно, поэтому оставалось юлить и бросать пыль в глаза. Бородинская битва не была проиграна, но Кутузов отвел войска и дал повод говорить о поражении. Сдача Москвы считалась потерей невообразимой и тяжелой в контексте всей истории России. Пожар, о котором Кутузов хвалился Лористону, что это его и москвичей рук дело, унес жизнь русских раненых и уничтожил две трети города. Наконец если говорить о репутации и реноме, то Кутузов и их поставил на карту, понимая, что он обрушил ожидания императора и русских аристократических кругов. Он мог стать (и в какой-то степени) стал посмешищем. Теперь армия проклинала его, как когда-то Барклая. 

Мы знаем, что Толстой взял старого, неумного, слабого и порочного, но хитрого человека под свою защиту. Оправдывая бездействие Кутузова на поле боя, писатель придумал целую философию о том, что на войне решают дело не планы и рациональные решения, а иррациональные поступки: смелость, самоотверженность, подвиг. Ретроспективно Толстой вписал в образ Кутузова математический склад ума и прагматизм, а также нарочитую фронду против царя (хотя ее не было), создал образ фельдмаршала-старца, которому командовать не надо, а надо только быть, от вида которого проносится трепет по войскам…

Конечно, Кутузов тоже не мог предвидеть, как закончится дело. В Тарутине он, опасаясь мести, поселился отдельно от армии. Можно предположить, что он пережил сильнейший кризис или стресс в своей жизни. После таких необходимых и важных решений он неузнаваемо переменился. Тот же Ермолов пишет, что во время Тарутинского сидения Кутузов настолько ослабел, что давал манипулировать собой кому угодно. А впоследствии проявилось изменение поведения Кутузова – он показательно избегал, а иногда и препятствовал сражению с армией Наполеона.

Появилась новая концепция: не мешать Наполеону уйти. Выход Наполеона из Москвы воспринялся общественностью, как начало его поражения, как бегство. На самом деле ситуация была немного иной. Армия Наполеона была обнаружена случайно, и представляла собой большую угрозу для блуждающих летучих отрядов.

Кутузов выделил боеспособный корпус Дохтурова, казаков Платова, авангард Милорадовича и летучие отряды партизан, которые должны по мере возможности отщипывать от уходящей, отступающей армии Наполеона соразмерные им куски и подбирать брошенные орудия. А главные силы в количестве 80 тысяч. следуют на некотором расстоянии и не ввязываются в большое сражение. Даже не в большое – в любое. Сражений больше не было, были стычки и нападения мобильных сил. В решающем бою под Малоярославцем Кутузов с главными силами не пришел на помощь, и город был сдан. Под Вязьмой Кутузов стал отступать от отступающего Наполеона. К битве на Березине он намеренно опоздал.

Эти проволочки и замедления выводили из себя царя, он слал гневные рескрипты. Царь не скупился на награды, но и ругал крепко. За Бородино наградил званием фельдмаршала, а с учетом семидневной разницы между Москвой и Петербургом Кутузов стал фельдмаршалом после сдачи Москвы.

Куратор от Великобритании Роберт Вильсон и вовсе обвинил фельдмаршала в том, что тот готовит «золотой мост» Наполеону, позволяя ему уйти.

Но главным «пониманием момента» было то, что Кутузов после Бородина осознал свою слабость перед Наполеоном, слабость русской армии перед превосходными – он это любил подчеркивать всегда – силами противника, и абсолютную – на его взгляд – неуместность новых жертв. Отсюда и то, что он был против Заграничного похода.

Кутузов был русским, и в его решениях проявился фатализм и мудрость русского человека: случилось то, что должно было случиться. И случилось это без приложения сознательных усилий. В России жить было трудно, а воевать в жару и холод куда труднее. Русский солдат зимой не воюет.


среда, 4 марта 2026 г.