Смерть Сталина

Сегодня, оглядываясь вокруг, ловишь себя на мысли, что быть поклонником Сталина — не просто не комильфо, а почти стыдно. Лента новостей пестрит заметками о том, как чьи-то родители, бабушки и дедушки встречали весть о его смерти едва ли не с ликованием.
И я понимаю: такова оптика времени.

Но где же те самые бабушки и дедушки, которые в марте 1953-го вышли на траурные шествия?
Где те два миллиона москвичей, для которых этот день стал днем личной утраты?
Я видел документальные кадры похорон: море людей, заплаканные лица.
И не надо мне объяснять, что это была лишь показуха или страх.
 В эти кадры всматриваешься и видишь: для многих это была подлинная трагедия.

В моей семье о самом Сталине говорили на удивление мало.
А уж о его смерти — и подавно.
 В моей памяти сохранился лишь один обрывок разговора, да и тот косвенный.

Жила-была баба Клава — Клавдия Васильевна Глазунова, родная сестра моего неродного деда.
 Одинокая женщина, заслуженный учитель СССР, у которой я с младшей сестрой квартировал, когда родители улетали в командировки.
Её квартира была наполнена особой тишиной, пахло старыми фотографиями и накрахмаленными скатертями.
У неё хранились альбомы с шикарными, дореволюционной еще элегантности, фотокарточками, ордена и награды, о которых сейчас и не вспоминают.

В семье жила легенда.
До войны баба Клава встречалась с лётчиком.
В те годы их, военных лётчиков, было много и в Ельце, и в Липецке.
 Тут позволю себе маленькое отступление, чтобы развеять красивый миф.
 Говорили, будто сам Геринг, имевший отношение к липецкой лётной школе, приказал не бомбить эти места из-за своей любовницы.
Не верьте.
Немцы сбросили на Елец двенадцать тысяч бомб.
 Погибло семьсот пятьдесят девять человек.

Её лётчик пропал без вести в первые месяцы войны.
И она ждала.
 Ждала все четыре года, а потом ещё всю жизнь.
Так и осталась одна.

И вот однажды возвращается баба Клава из магазина, ставит сумку на табурет и говорит с какой-то горькой усталостью:
— А вот был бы Сталин...— Она замолчала, не договорив. То ли обвесили её в булочной, то ли нахамили, то ли просто мир вокруг показался слишком зыбким без той твёрдой руки, которая, как ей казалась, могла бы удержать порядок.

В этой фразе не было политики.
 В ней была боль одинокой женщины, чья молодость сгорела в войне, чей любимый не вернулся, а жизнь прошла в ожидании и труде.
Сталин для неё был не вождём и генсеком. Он был частью того утраченного мира, где она верила в справедливость, где были надежды и где жил её лётчик.

Я часто думаю об этом.
О тех двух миллионах, идущих за гробом, и о тех, кто вздохнул с облегчением.
 История не терпит однозначности.
Она живёт не в учебниках, а вот в таких альбомах с пожелтевшими фотографиями, в орденах на бархатных подушечках, в коротких фразах, брошенных усталой женщиной после похода в магазин.

И когда я слышу сегодняшнее «не комильфо», я вспоминаю бабу Клаву.
 И понимаю: за каждым «поклонением» или «осуждением» стоят они — миллионы таких же бабушек и дедушек.
С их личной правдой, выстраданной надеждой и горем, которое не умещается ни в какие политические схемы.