3. Университет и первые литературные опыты

Миша Катков учился некоторое время в Преображенском сиротском училище, потом, около года – в 1-й Московской гимназии, наконец, поступил в пансион известного профессора М. Г. Павлова, где и окончил гимназический курс. Сразу после окончания пансиона в 1834 г. он поступил в Московский университет на словесное отделение.

Первый год он застал еще лекции Надеждина, которые оказывали большое влияние на молодежь и способствовали пробуждению у нее философских интересов. Из других профессоров словесного отделения пользовались тогда славой: Каченовский, Погодин и Шевырев. Кроме того, Катков прослушал еще курс анатомии у Эйнбродта. Но по его собственному свидетельству никого из вышеупомянутых профессоров нельзя назвать его ближайшим учителем. «Ни с кем в особенной близости он не состоял,- рассказывал его друг и соратник Н. А. Любимов,- и занимался самостоятельно и своеобразно. Лекции Крюкова (по кафедре римской словесности), начавшего преподавать с 1837 г., оставили, впрочем, в нем сильное впечатление. Во всяком случае, дарования его скоро были замечены. Этому содействовало обстоятельство, о котором я сам слышал от него рассказ. Перед экзаменом по истории M. H. Каткову случилось познакомиться с одним капитальным сочинением о переселении народов – не припомню, каким. Книга его заинтересовала и он внимательно с нею ознакомился. На экзамене ему попался билет именно о переселении народов. Он стал входить в такие подробности, что удивил экзаменаторов, которым оставалось только слушать его изложение. С тех пор его ответы на экзаменах вообще славились".

П. М. Любимов рассказывал, что молодые студенты ходили слушать, как отвечает Катков. Их к этому, впрочем, поощрял и тогдашний инспектор Нахимов. «Что болтаетесь? – говорил он студентам. – Пойдите послушайте, как Катков отвечает». Тогда уже ставший попечителем граф Строганов обратил особенное внимание на Каткова. В мае 1838 г. Катков окончил университетский курс кандидатом с отличием.

Из профессоров некоторое влияние оказал на Каткова только М. Г. Павлов, у которого жил Катков и который был одним из первых провозвестников шеллингианства в Московском университете. Как известно, в то время русская молодежь бредила Гегелем и Шеллингом; увлечение Францией заменилось увлечением германскою наукою и германскою поэзией. Вероятно у Павлова же Катков познакомился и со Станкевичем, который ввел его в свой кружок около 1837 г.

Знаменитый кружок Станкевича был создан в Московском университете в 1833 году. Популярность кружка объяснялась творческой и дружелюбной атмосферой встреч.
Интеллигентный и тактичный Станкевич сглаживал крайности и примирял членов объединения, часто расходившихся из-за различия теоретических убеждений.
Кружок не являлся политической и революционной организацией, имел характер дружеских собраний (заседания были открытыми, вступление новых членов не фиксировалось и не регламентировалось).
В первый, университетский период (до 1834) в кружок входили студенты Московского университета: Я. М. Неверов, С. М. Строев, поэты В. И. Красов, И. П. Клюшников и А. А. Беер. В 1832 году в кружок вошёл К. С. Аксаков.

Второй, послеуниверситетский период (1833-1837 гг.)— наиболее активный в деятельности кружка. В то время в кружке принимали участие Белинский, В. Боткин, М. Бакунин и др. Все они увлекались гегельянством, причем извлекали из этой системы примирительную ее сторону, умеряя сухой рационализм Гегеля поэтическим влиянием Шеллинга. Увлечение это доходило до того, что «у них отношение к жизни, к действительности сделалось школьное, книжное, что, например, человек, который шел гулять в Сокольники, не просто гулял, а отдавался пантеистическому чувству своего единства с космосом, и если ему попадался по дороге солдат под хмельком или баба, вступавшая в разговор, философ не просто говорил с ними, но определял субстанцию народности в ее непосредственном и случайном проявлении. Слеза, навертывавшаяся на глаза, также строго относилась к своей категории – к трагическому в сердце».

Все споры, пререкания, размолвки между тогдашнею молодежью имели своим предметом все ту же немецкую философию или вызывались ею. Она не только живо интересовала умы, но и составляла основание всего миросозерцания молодежи. К этому направлению примкнул и Катков, и первые его статьи, написанные в 1839–1840 гг., носят на себе сильную печать Станкевичевского кружка. Все друзья ценили его солидные познания в области философии и он, будучи хорошо знаком с немецким языком и читая Гегеля в подлиннике, стал, вместе с Боткиным и Бакуниным, руководителем Белинского в занятиях германскою философией, особенно после отъезда Станкевича за границу (1837 г.), когда он особенно сблизился с Белинским. Последний в то время интересовался эстетическими вопросами и даже создал свою особую теорию изящного, но «Катков стакнувшись с Егором Федоровичем (так называли в кружке Гегеля) разбил в прах мою прекрасную теорию», – писал он Боткину.

Позднее Катков же пришел на помощь Белинскому, когда тот «утомился отвлеченностью» и «жаждал сближения с действительностью». Но все же некоторое расстояние отделяло молодого студента от литературного критика, успевшего уже заслужить известность. Расстояние это значительно сократилось к 1839 г., когда Катков сдал магистерский экзамен и сам выступил на литературном поприще. Впрочем, еще на студенческой скамье он работал для печати, участвуя в переводе с французского книги Демишеля: «История средних веков» (М. 1836) и в записывании и составлении лекции профессора И. И. Давыдова, которые вышли в свет под заглавием: «Чтение о словесности» (М. 1837). Затем в «Сыне Отечества» (1838 г., кн. I) был напечатан первый акт трагедии Шекспира «Ромео и Юлия» в переводе Каткова.

В 1838 году Белинский приступил к изданию «Московского Наблюдателя», основною задачей которого было установить здравые, построенные на философских принципах, понятия об искусстве и утвердить на них критику современных явлений русской литературы. Катков стал сотрудничать в этом издании. Он дал в журнал перевод статьи Ретшера «О философской критике художественного произведения», к которой сделал свое предисловие. Там же был помещен ряд его стихотворных переводов из Гейне и несколько сцен из «Ромео и Юлии».

Эти первые шаги Каткова на литературном поприще вызвали искренний восторг среди участников кружка. Белинский относил его переводы к первоклассным явлениям в сфере русской литературы. И, действительно, они обнаруживали в авторе большой вкус и недюжинное уменье владеть языком. «Московский Наблюдатель» просуществовал недолго и скоро прекратился, поставив в тяжелое материальное положение всех своих участников. Особенно нуждались Белинский и Катков, который должен был содержать своим трудом не только себя, но старушку мать и брата, приготовлявшегося к университету. Но не подлежит сомнению, что Катков искренно увлекался как философией, так и поэзией. В литературных воспоминаниях Панаева рассказан случай из жизни Каткова, который в то время зачитывался Гофманом и до того увлекся этим писателем, что хотел непременно попасть в погребок (Weinkeller), играющий большую роль в произведениях знаменитого немецкого рассказчика, и пригласил Панаева посетить такое заведение. Когда же Панаев отказался, разъяснив Каткову, что в
Петербурге погребков на немецкий лад не существует, Катков не поверил и серьезно на него обиделся.

По окончании университета он, несмотря на затруднительное материальное положение, на необходимость заниматься литературою, чтобы прокормить себя, мать и брата, через год сдал магистерский экзамен. И тут ему улыбнулось счастье, и он получил от Краевского приглашение участвовать в «Отечественных Записках» (в 1839 году). Катков ездил в Петербург для свидания с Краевским, уговорился с ним относительно условий своего сотрудничества и вернулся в Москву, плененный ласковым и радушным обхождением петербургского издателя. Он с редкою энергиею принялся за литературный труд. Начал он с перевода статьи Варнгагена фон Энзе о Пушкине; затем следовали статьи «О русских народных песнях», об «Истории древней русской словесности» Максимовича, о сочинениях графини Сарры Толстой. Кроме того он продолжал заниматься переводами из Шекспира и Гейне (перевел «Ромео и Джульетту» и «Рэдклифа»), вел чрезвычайно деятельно библиографический отдел в журнале, и поэтому Белинский мог с полным основанием писать в 1840 году, что «Отечественные Записки» существуют трудами только трех людей: Краевского, Каткова и самого Белинского. Сам Белинский присоединился к работе в журнале несколько позже Каткова. Теперь, т.е. с начала мая 1839 г. материальное положение Каткова несколько улучшилось. Самые значительные из них – статьи о народных песнях и о Сарре Толстой. В статье о сочинениях графини Сарры Толстой (известной воспетой Жуковским семнадцатилетней поэтессы, впадавшей в экстазы и ясновидение) Катков дал волю своему тогдашнему поэтическому настроению и, в общем, пришел к выводу, что в подобном состоянии человек иногда вернее прозревает истину, чем при помощи хладнокровно взвешивающего ума.

Эти две статьи обратили на себя общее внимание и доставили только что достигшему гражданского совершеннолетия Каткову громкую известность. Белинский пророчил молодому литератору большую будущность. «Я вижу в нем, – писал он В. Боткину, – великую надежду науки и русской литературы. Он далеко пойдет, далеко, куда наш брат и носу не показывал и не покажет». Вообще Катков производил сильное впечатление на своих товарищей. Они удивлялись его способностям, в особенности его сильному и решительному характеру. Может быть, именно это обстоятельство, более чем достоинство его литературных произведений, действовало на его товарищей. У Каткова в то время произошла ссора с Бакуниным, распустившим про него какую-то сплетню, в которой была замешана женщина. В квартире Белинского состоялась встреча двух противников; произошла перебранка, кончившаяся тем, что Катков оскорбил Бакунина действием. «Я в первый раз, – пишет по этому поводу Белинский, – увидел, что такое мужчина, достойный любви женщины». По этому поводу должна была произойти дуэль, которая, однако, по малодушию Бакунина не состоялась.

Литературный успех, видимо, вскружил ему голову. «Он вел себя со всеми нами, – пишет Белинский В. Боткину, – как гениальный юноша с людьми добродушными, но недалекими, и сделал мне несколько грубостей и дерзостей, которые мог снести только я, но которые нельзя забыть и о которых расскажу тебе при свидании. Панаеву с Языковым тоже досталось порядочно за то, что они не знали, как лучше выразить ему свое уважение и любовь… В нем бездна самолюбия и эгоизма, – пишет дальше Белинский в том же письме. – Этот человек как-то не вошел в наш круг, а пристал к нему… Самолюбие ставит его в такие положения, что от случайности будет зависеть его спасение или гибель, смотря по тому, куда он повернется, пока еще есть время поворачивать себя в ту или другую сторону». Как видно из этого письма многие на Каткова жаловались; но в то же время все видели в нем какую-то нарождающуюся силу.

По внешней форме уже первые произведения Каткова отличались необыкновенной отделанностью слога, доходящей иногда до риторики. Риторика впоследствии исчезла, а прекрасный слог остался у Каткова навсегда. Как работал Катков над своими статьями, видно из следующих слов Н. А. Любимова: «Чтобы напечатать написанную им или продиктованную статью по интересующему предмету, M. H. Катков проводил ее через целый ряд корректур. За отделкой формы, начинались колебания относительно содержания: что недоговорено, что переговорено. Иногда из-за сомнения по поводу одного слова статья, совсем готовая, откладывалась до другого дня». Отлично владея языком, как писатель, Катков был плохим оратором: «Когда была необходимость, он говорил с заметным усилием, тоном лишенным простоты и свободы. Вообще он не любил и затруднялся говорить публично».

Такая тщательная отделка статей, когда он был завален всякой работой, свидетельствовали о замечательной усидчивости Каткова; энергия и неутомимость в работе были одной из основных черт его характера. Необходимо отметить еще одну черту, проявленную Катковым на первых шагах его литературного поприща и затем сохраненную им на всю жизнь: это глубокий и искренний патриотизм, вера в силы и великую будущность России. Точно так же относился он и к славянам: «Грешно нам, пишет он, не ощущать силы, заключенной в славянстве, и не предчувствовать его благородной будущности. Оно будет велико в духе и человечестве, славянское племя».