3. Университет и первые литературные опыты

В 1834—38 гг. Михаил Катков учился в Московском университете. Он сразу зарекомендовал себя самостоятельным и выдающимся студентом. Сначала он учился на словесном отделении, но вскоре его преобразовали в историко-филологическое (на философском факультете). В первый год обучения в университете Михаил Катков застал еще лекции Н.И. Надеждина, которые оказывали большое влияние на молодежь того времени, и способствовали пробуждению у студентов философских интересов. Из других профессоров словесного отделения пользовались заслуженной славой - Каченовский, Погодин и Шевырев. Кроме того, Катков прослушал еще курс анатомии у Эйнбродта. Но по его собственному свидетельству никого из вышеупомянутых профессоров нельзя назвать его ближайшим учителем.

«Ни с кем в особенной близости он не состоял,- рассказывал его друг и соратник Н. А. Любимов,- и занимался самостоятельно и своеобразно. Лекции Крюкова (по кафедре римской словесности), начавшего преподавать с 1837 г., оставили, впрочем, в нем сильное впечатление. Во всяком случае, дарования его скоро были замечены. Этому содействовало обстоятельство, о котором я сам слышал от него рассказ. Перед экзаменом по истории M.H. Каткову случилось познакомиться с одним капитальным сочинением о переселении народов – не припомню, каким. Книга его заинтересовала и он внимательно с нею ознакомился. На экзамене ему попался билет именно о переселении народов. Он стал входить в такие подробности, что удивил экзаменаторов, которым оставалось только слушать его изложение. С тех пор его ответы на экзаменах вообще славились".

Экзамены Михаил держал настолько блестяще, что легендарный университетский инспектор П.С. Нахимов (брат адмирала) в педагогических целях посылал поприсутствовать при ответе своего даровитого товарища всех праздношатающихся студиозусов. «Что болтаетесь? – говорил он студентам. – Пойдите послушайте, как Катков отвечает». В 1838 году Катков окончил курс с отличием и получил степень кандидата. Среди его однокурсников были, например, Дмитрий Каменский, Фёдор Буслаев, Юрий Самарин. Тогда уже ставший попечителем граф Строганов обратил особенное внимание на Каткова. В мае 1838 г. Катков окончил университетский курс кандидатом с отличием.

Из профессоров некоторое влияние оказал на Каткова только М.Г. Павлов, у которого жил Катков и который был одним из первых провозвестников шеллингианства в Московском университете. Как известно, в то время русская молодежь бредила Гегелем и Шеллингом; увлечение Францией заменилось увлечением германскою наукою и германскою поэзией. Вероятно у Павлова же Катков познакомился и с Николаем Владимировичем Станкевичем, который ввел его в свой кружок около 1837 г.

18-летним студентом Катков перевел «Историю Средних веков» О. Демишеля, а в 1838 в «Московском наблюдателе» Катков поместил перевод статьи Г. Ретшера об эстетике Гегеля, что было первым ознакомлением русской публики с творчеством великого философа. В 1838 в «Сыне Отечества» был опубликован переведенный Катковым первый акт «Ромео и Джульетты». Одновременно Катков пробовал свои силы и как критик, поместив в «Отечественных записках» статьи, названия которых говорят сами за себя — «О русских народных песнях», «Об истории древней русской словесности Максимовича», «Сочинения гр. Сарры Толстой», «Отзыв иностранца о Пушкине». В 1840 Катков перевел с английского роман Ф. Купера «Следопыт».

Интерес к литературе и философии привел его в кружок Н.В. Станкевича. В этом кружке благодаря удивительному дару Станкевича сближать людей состояли будущие западники (Т.Н. Грановский, В.Г. Белинский), революционеры (А.И. Герцен, М.А. Бакунин), славянофилы (К.С. Аксаков). Катков быстро выдвинулся в кружке благодаря своим литературным способностям, знанию философии и владению языками.

Знаменитый кружок Станкевича возник в Московском университете в 1833 году. Популярность кружка объяснялась творческой и дружелюбной атмосферой встреч.
Интеллигентный и тактичный Н.В. Станкевич сглаживал крайности и примирял членов объединения, часто расходившихся из-за различия теоретических убеждений.
Кружок не являлся политической и революционной организацией, он имел характер дружеских собраний (заседания были открытыми, вступление новых членов не фиксировалось и не регламентировалось). В первый, университетский период (до 1834) в кружок входили студенты Московского университета: Я.М. Неверов, С.М. Строев, поэты В.И. Красов, И.П. Клюшников и А.А. Беер. В 1832 году в кружок вошел Константин Аксаков.

Второй, послеуниверситетский период (1833-1837 гг.)— наиболее активный в деятельности кружка. В то время в кружке принимали участие В. Белинский, В. Боткин, М. Бакунин и др. Все они увлекались гегельянством, причем извлекали из этой системы примирительную ее сторону, умеряя сухой рационализм Гегеля поэтическим влиянием Шеллинга. Увлечение это доходило до того, что «у них отношение к жизни, к действительности сделалось школьное, книжное, что, например, человек, который шел гулять в Сокольники, не просто гулял, а отдавался пантеистическому чувству своего единства с космосом, и если ему попадался по дороге солдат под хмельком или баба, вступавшая в разговор, философ не просто говорил с ними, но определял субстанцию народности в ее непосредственном и случайном проявлении. Слеза, навертывавшаяся на глаза, также строго относилась к своей категории – к трагическому в сердце».

Все споры, пререкания, размолвки между тогдашнею молодежью имели своим предметом все ту же немецкую философию или проистекали из нее. Она не только живо интересовала умы, но и составляла основание всего миросозерцания молодежи. К этому направлению примкнул и Катков, и первые его статьи, написанные в 1839–1840 гг., носят на себе сильную печать Станкевичевского кружка. Все друзья ценили его солидные познания в области философии и он, будучи хорошо знаком с немецким языком и читая Гегеля в подлиннике, стал, вместе с Боткиным и Бакуниным, руководителем Белинского в занятиях германскою философией. Особенно сблизились Катков с Белинским после отъезда Станкевича за границу в 1837 г. Последний в то время интересовался эстетическими вопросами и даже создал свою особую теорию изящного, но, как писал Белинский В. Боткину: «Катков стакнувшись с Егором Федоровичем (так называли в кружке Гегеля) разбил в прах мою прекрасную теорию».

Позднее Катков снова пришел на помощь Белинскому, когда тот «утомился отвлеченностью» и «жаждал сближения с действительностью». Но все же поначалу некоторое расстояние отделяло молодого студента от литературного критика, успевшего уже заслужить известность. Расстояние это значительно сократилось к 1839 г., когда Катков сдал магистерский экзамен и сам выступил на литературном поприще. Впрочем, еще на студенческой скамье он работал для печати, участвуя в переводе с французского книги Демишеля «История средних веков» (М. 1836) и в записывании и составлении лекций профессора И.И. Давыдова, которые вышли в свет под заглавием: «Чтение о словесности» (М. 1837). Затем в «Сыне Отечества» (1838 г., кн. I) был напечатан первый акт трагедии Шекспира «Ромео и Юлия» в переводе Михаила Каткова.

В 1838 году Белинский приступил к изданию «Московского Наблюдателя», основною задачей которого было установить здравые, построенные на философских принципах, понятия об искусстве и утвердить на них критику современных явлений русской литературы. Катков стал сотрудничать в этом издании. Он дал в журнал перевод статьи Ретшера «О философской критике художественного произведения», к которой сделал свое предисловие. Там же был помещен ряд его стихотворных переводов из Гейне и несколько сцен из «Ромео и Юлии».

Эти первые шаги Михаила Каткова на литературном поприще вызвали искренний восторг среди участников кружка. Белинский относил его переводы к первоклассным явлениям в сфере русской литературы. И, действительно, они обнаруживали в авторе большой вкус и недюжинное уменье владеть языком. «Московский Наблюдатель» просуществовал недолго и скоро прекратился, поставив в тяжелое материальное положение всех своих участников. Особенно нуждались Белинский и Катков, ведь Катков должен был содержать своим трудом не только себя, но старушку мать и брата, приготовлявшегося к университету. Но не подлежит сомнению, что Катков искренно увлекался как философией, так и поэзией.

В литературных воспоминаниях Панаева рассказан случай из жизни Каткова, который в то время зачитывался Гофманом и до того увлекся этим писателем, что хотел непременно попасть в погребок (Weinkeller), играющий большую роль в произведениях знаменитого немецкого рассказчика, и пригласил Панаева посетить такое заведение. Когда же Панаев отказался, разъяснив Каткову, что в Петербурге погребков на немецкий лад не существует, Катков не поверил и серьезно на него обиделся.

По окончании университета Михаил, несмотря на затруднительное материальное положение, уже через год сдал магистерский экзамен. И тут ему улыбнулось счастье, он, уже известный в Москве литератор и переводчик, получил в 1839 году от Краевского приглашение участвовать в петербургских «Отечественных Записках». Катков тут же поехал в столицу для свидания с Краевским, уговорился с ним относительно условий своего сотрудничества и вернулся в Москву, очарованный ласковым и радушным обхождением петербургского издателя. Он с редкою энергиею принялся за литературный труд. Начал он с перевода статьи Варнгагена фон Энзе о Пушкине; затем следовали статьи «О русских народных песнях», об «Истории древней русской словесности» Максимовича, о сочинениях графини Сарры Толстой. Кроме того он продолжал заниматься переводами из Шекспира и Гейне и вел чрезвычайно деятельно библиографический отдел в журнале. На основании этого Белинский в 1840 году написал, что «Отечественные Записки» существуют трудами только трех людей: Краевского, Каткова и самого Белинского.

В. Белинский присоединился к работе в журнале несколько позже Каткова. Теперь, т.е. с начала мая 1839 г. материальное положение Каткова несколько улучшилось. В замечательной статье о сочинениях графини Сарры Толстой - воспетой Жуковским семнадцатилетней поэтессы, которая впадала в экстазы и ясновидение, Катков дал волю своему тогдашнему поэтическому настроению и пришел к замечательному выводу. Он полагал, что в подобном состоянии человек иногда вернее прозревает истину, чем при помощи холодного, все взвешивающего рассудка.

Эта статья, как и статья о русских народных песнях обратили на себя общее внимание и доставили только что достигшему гражданского совершеннолетия Каткову громкую известность. В 1839 году выходит его статья «Песни русского народа», основные положения которой определят его взгляды едва ли не до конца жизни. Катков не менялся. Менялось время и его современники. Полемизируя со славянофилами, категорически не принимавшими петровские реформы, он пишет в этой статье: "Только с Петра возникла Россия, могучее, исполинское государство; только с Петра русский народ стал нациею, стал одним из представителей человечества, развивающим своею жизнию одну из сторон духа; только с Петра вошли в его организм высшие духовные интересы, только с него начал он принимать в себя содержание развития человечества. А до Великого у нас не было ни искусства, в собственном смысле этого слова, ни науки" [Катков 1839: 8].

Петр в каком-то смысле ответил на запрос народа. Ибо Российская империя, российское государство, по Каткову, есть порождение русского народа, и в этом его величайшая историческая заслуга, поскольку именно созданная Петром империя ввела в Россию европейскую цивилизацию, поставив страну в круг мировых держав:

"Кто же после этого скажет, что жизнь русского народа была бесплодна? Кто будет жаловаться, что он во все времена своего продолжительного существования ничего не совершил, ничего не породил?.. Разве ничего не значило породить эту неодолимо мощную и внутри и вне, эту необъятную монархию? Разве эта монархия не свидетельствует о дивной силе народа, ее создавшего? Какое государство, укажите, может сравниться с нею по объему и могуществу и по изумительной силе ассимилирования?" [Катков 1839: 36]

Творческая потенция, считает Катков, теперь только у самодержавия, которое европейской культурой вдохнуло жизнь в огромный государственный организм, созданный народом. Именно при Петре, благодаря его Табели о рангах возникает то, что ныне именуется лифтом,— движение из низших сословий в высшие, без насилия и революций. Это путь самого Каткова, от нищего разночинца поднявшегося до тайного советника. Таков вкратце смысл историко-культурной концепции Каткова, определившейся еще до 1840 года.

«Отечественные записки»,— писал Белинский В. Боткину 4 октября 1840 года,;— издаются трудами трех только человек— Краевского, Каткова и меня» [Белинский 1956: 557]. Однако позиция Каткова отличалась от позиции Белинского. Он западник, но Белинский упрекает Каткова в «москводушии». Он защищает европейскую культуру с ее традицией личной независимости, самодеятельности; для него в эти годы, как и для других «русских европейцев», совершенно неприемлема идея «официальной народности». Но такой же европейской независимости он хочет и для России. Хотя народ он поднимает высоко— на свой лад, конечно. Катков в восторге от петровских реформ, принимает их целиком. В идеализации Петра как просвещенного монарха, перестраивавшего Россию на европейский лад, видна особая позиция, которая определит его мирочувствие.

Белинский пророчил молодому литератору большую будущность. «Я вижу в нем, – писал он В. Боткину, – великую надежду науки и русской литературы. Он далеко пойдет, далеко, куда наш брат и носу не показывал и не покажет». Вообще Катков производил сильное впечатление на своих товарищей. Они удивлялись его способностям, в особенности его сильному и решительному характеру. Может быть, именно это обстоятельство, более чем достоинство его литературных произведений, поражало его соратников.

У Каткова в то время произошла ссора с Михаилом Бакуниным, распустившим про него какую-то сплетню, в которой была замешана женщина. Разрыв с Бакуниным стоит описать в подробностях, это красочная история. У Каткова был роман с первой женой Огарева Марией Львовной Огаревой (урожденной Рославлевой). Как-то Бакунин застал их в недвусмысленной позе, голова Каткова на коленях у Марии Львовны. И пошла гулять сплетня.
О том, что произошло дальше, рассказал Белинский. Летом 1840 года на квартире Белинского состоялось выяснение отношений между Катковым и Бакуниным. В письме В. Боткину от 12—16 августа, отправленном с нарочным, с оказией, не через почту, Белинский так описывал эту сцену:
"Бакунин встретился с Катк<овым> лицом к лицу. К<атков> начал благодарить его за его участие в его истории. Бакунин, как внезапно опаленный огнем небесным, попятился назад и задом вошел в спальню и сел на диван, говоря с изменившимся лицом и голосом и с притворным равнодушием: «Фактецов, фактецов, я желал бы фактецов, милостивый государь!»
— «Какие тут факты! Вы продавали меня по мелочи — вы подлец, сударь!»
— Б<акунин> вскочил. «Сам ты подлец!»
— «Скопец!»— это подействовало на него сильнее подлеца: он вздрогнул, как от электрического удара.
К<атков> толкнул его с явным намерением затеять драку. Б<акунин> бросился к палке, завязалась борьба.
«Я в первый раз, – пишет по этому поводу пораженный Белинский, – увидел, что такое мужчина, достойный любви женщины». По этому поводу должна была произойти дуэль, которая, однако, по малодушию Бакунина не состоялась.

Литературный успех, по-видимому, несколько вскружил Михаилу голову. «Он вел себя со всеми нами, – пишет Белинский В. Боткину, – как гениальный юноша с людьми добродушными, но недалекими, и сделал мне несколько грубостей и дерзостей, которые мог снести только я, но которые нельзя забыть и о которых расскажу тебе при свидании. Панаеву с Языковым тоже досталось порядочно за то, что они не знали, как лучше выразить ему свое уважение и любовь… В нем бездна самолюбия и эгоизма, – пишет дальше Белинский в том же письме. – Этот человек как-то не вошел в наш круг, а пристал к нему… Самолюбие ставит его в такие положения, что от случайности будет зависеть его спасение или гибель, смотря по тому, куда он повернется, пока еще есть время поворачивать себя в ту или другую сторону». Как видно из этого письма многие на Каткова жаловались; но в то же время все видели в нем недюжинное дарование и духовную силу.