7. Адъюнкт Московского университета

В ожидании окончательного ответа из министерства внутренних дел, Катков поехал в Москву. Здесь он сблизился с московскими славянофилами, главным идеологом которых был Алексей Хомяков. Однако и с ними не произошло полного сближения. Катков не мог закрепиться в рядах какой-либо партии, так как все больше ощущал себя независимым мыслителем.

Из письма А. Н. Попову: "С интересами, которые теперь господствуют в Петербурге и Москве я нахожу в себе мало сочувствия.. Здесь теперь я совсем бесприютен, не к кому прислониться, не с кем быть откровенным, н я, впрочем, не больно и горюю ою этом... Я здесь молчу и только слушаю. Там слышишь, что Россия гниет; здесь, что Запал околевает,как собака на живодерне; там, что философия цветет теперь в России и надо бы заключить ее в формулы, чтобы толпа не смела вмешаться; здесь, что философия... есть не более, как выражение немецкого филистерства".

Встреча с графом Строгановым помогла Каткову найти свой жизненный путь.
Сергей Григорьевич Строганов был активным участником войны с Наполеоном, после которой он был назначен попечителем Московского учебного округа и руководителем старейшего университета. Время управления Сергея Григорьевича Московским университетом с 1835 по 1847 г. составило в истории этого учебного заведения эпоху, именуемую «строгановским временем». Б.Н. Чичерин сравнивал его с лучом света среди долгой ночи. Попечитель сумел понять изменившуюся обстановку, выбрать верный тон и такт в работе с людьми. Он регулярно посещал университет, внимательно слушал самые разнородные лекции. Избегал церемониала. Окружающие часто видели, как он среди группы студентов, никем не сопровождаемый, входил в аудиторию, опираясь на палку, слегка прихрамывая на свою сломанную ногу.

Граф наладил деловые контакты с ректором. При нём университет пополнился свежими силами. Основное внимание просвещённого попечителя было направлено на то, чтобы кафедры были замещены людьми со знанием и талантом. Строганов знал всех преподавателей и довольно верно их ценил. Он умел находить, поощрять и поддерживать светлые и даровитые умы, такие, как профессора О. М. Бодянский, Ф. И. Буслаев, Т. Н. Грановский, К. Д. Кавелин, П. Н. Кудрявцев, С. М. Соловьев, Ф. И. Иноземцев и др. Воодушевлённые любовью к науке, полные сил и надежд, молодые учёные стали возвращаться в Россию из-за границы. Среди всех людей, причастных к университету и знавших его жизнь, преподавателей и студентов Сергей Григорьевич пользовался благоговейным уважением. Именно Строганов убедил Каткова отказаться от чиновничьей карьеры и заняться ученой деятельностью.
.
По инициативе графа Строганова в 1843 году был составлен проект расширения университетской астрономической обсерватории и приобретены новые приборы. В 1846 году основан сельскохозяйственный кабинет, которому попечитель подарил модель пермской сохи и 30 образцов древесных пород Пермской области.
Пополнение коллекций. Строганов, знаток русской нумизматики и иконописи, способствовал пополнению университетских коллекций. В частности, формированию и пополнению нумизматического собрания университета. Он также подарил минералогическому кабинету образцы 300 горных пород, а Ботаническому саду — семена редких китайских растений.
С 1837 по 1874 год Строганов был председателем Общества истории и древностей российских при Московском университете. Ему удалось добиться для общества титула Императорского и ежегодной субсидии на издание трудов.

Катков внимательно прислушивался к советам Строганова, он совершенно отклонился от всяких кружков и углубился в изучение филологии, истории и классической древности. Все общественные течения шли и развивались, не задевая его. Средства к существованию он стал зарабатывать теперь педагогической деятельностью и давал уроки в семействе князя Голицына, владельца подмосковного сельца Никольского. К 1845 г. у него готова была диссертация на степень магистра: «Об элементарных формах славяно-русского языка». Это исследование написано по историко-сравнительному методу, все состоит из фактов и сличений и чрезвычайно скупо на выводы и обобщения. Успешно защитив диссертацию в том же 1845 г., Катков получил место адъюнкта в Московском университете по кафедре философии и пять лет преподавал преимущественно логику и психологию, вплоть до 1850 г., когда преподавание философии в университетах перешло в руки священников – профессоров богословия.

К новым своим обязанностям Катков относился в высшей степени добросовестно и, приступая к ним, сильно волновался, по собственному признанию. Главное внимание обратил он на основательность курса и не заботился «о минутном успехе». «Однако, пишет он Попову, я не могу пожаловаться на невнимательность: особенно в юридическом факультете заметил я интерес к делу; в аудиторию мою сходились слушатели и других факультетов и курсов». Лекции свои он обрабатывал так же тщательно, как и статьи, и они поражали наиболее развитых студентов глубиной философского изложения, но для большинства не были достаточно доступны и понятны. Как профессор, Катков пользовался большим уважением, но им не увлекались, и на его долю не выпало блестящих успехов Грановского и Кудрявцева. Доброе влияние Каткова на студентов укреплялось не столько в аудитории, сколько беседами у него на дому. «Мы горячо полюбили его, рассказывает П. Бартенев, – и сокрушались сердечно, когда он лишился кафедры... Мы усердно посещали его в скромном его помещении на Цветном бульваре, где нам случалось видать и его матушку...».

В своих лекциях Катков оставался верен шеллингианству и оставался чужд новейшему движению немецкой философии, левому гегелианству, которым стали увлекаться его прежние друзья. Новым германским философам он предпочитал французов. «Их мысль, писал он Попову, – гораздо шире, свежее; в ней больше положительности; у них развивается также и смысл для уразумения высших вопросов». Усиленные занятия вскоре сильно расстроили здоровье Каткова; он стал часто пропускать лекции, а когда приходил в аудиторию, то поражал слушателей худобой, слабостью и бледнотой; опасались, что у него развивается чахотка.

Весной в 1847 г. в Московский университет прибыло несколько новых профессоров, в том числе П.Н. Кудрявцев и П.М. Леонтьев, только что вернувшиеся из Берлина, где слушали Шеллинга и стали горячими его поклонниками. Катков, не сходившийся с сослуживцами в философском миросозерцании, был весьма рад, что, наконец, нашлись люди, с которыми он мог делиться своими мыслями и находить сочувствие. Особенно тесная дружба завязалась вскоре между Катковым и Леонтьевым, сошедшимися в умственных вкусах, занятиях и убеждениях. Они становятся неразлучными вплоть до самой смерти Леонтьева в 1875 г.

О глубине связывавшего их чувства можно судить по следующим строкам из некролога Леонтьеву, написанного Катковым. «Я потерял в нем часть своего существа и притом лучшую. Во мне нет ничего, что не было бы с ним связано и что не болело бы теперь с его утратой. В продолжены всей зрелой поры нашей жизни мы были неразлучны с ним до последних тайников мысли и сердечных движений. Симпатические отношения установились между нами сразу и до конца ни на мгновение не поколебались. В течение почти двадцати лет нас соединяла совокупная деятельность, и семнадцать лет мы жили, почти не расставаясь, под одним кровом. Между нами не было никакой розни. Мысль, возникавшая в одном, непосредственно продолжала действовать и зреть в другом. Он был истинным хозяином моего дома, душой моей семьи. Между ним и мною не было ни разу не только ссоры, но и серьезного разногласия..."

***
Профессорствовал Катков до 1850 года, когда вследствие реакции, вызванной 1848-м годом, состоялось распоряжение, в силу которого преподавание философии было возложено на профессора богословия. Ученых исследований Катков за все это время не писал. Только в 1852 году он напечатал оригинальное философское сочинение «Очерки древнего периода греческой философии» в «Пропилеях» — сборнике, издававшемся в то время Леонтьевым, с которым Катков близко сошелся еще в 1847 году, когда Леонтьев получил кафедру в Московском университете. Особенное внимание обращено автором на Пифагорову философию. Весь труд построен на началах Шеллинговой философии. Любопытно только, что в нем Катков остается верен гегелевскому принципу о «разумности всего существующего», между тем как Белинский совершенно отказался от этой точки зрения еще в начале 40-х годов.

В 1851 году Катков одновременно получил место редактора «Московских ведомостей». Место редактора освободилось благодаря случайному обстоятельству, именно: вследствие чрезмерного увлечения предшественника Каткова гастролировавшею в то время в Москве знаменитою танцовщицею Фанни Эльслер. Редактор университетской газеты дошел в своем увлечении до того, что на проводах занял место лакея на козлах ее кареты с громадным букетом в руках и наполнил орган учебной корпорации не в меру усердными восхвалениями. Он был уволен, и редактором был назначен Катков. Таким образом для Каткова очистилось место с жалованием в две тысячи рублей и казенною квартирою. В то же время Катков был назначен чиновником особых поручений при министерстве народного просвещения.

В 1851 Катков стал редактировать принадлежащую университету газету «Московские ведомости». Однако в то время из-за цензурных ограничений пресса могла лишь сообщать правительственные указы и хронику текущих событий без всяких комментариев. И тем не менее даже в таких невозможных условиях Катков удвоил число подписчиков, несмотря на повышение цены. Одновременно Катков продолжал заниматься литературой и философией, опубликовав в сборнике «Пропилеи» (1854) «Очерки древнейшего периода греческой философии». Тем не менее Катков стал осознавать, что его подлинным призванием является публицистика и, кроме того, несмотря на знакомство и даже личную дружбу со многими левыми радикалами, он оставался убежденным сторонником Православия, Самодержавия, Народности и был готов отстаивать их на страницах прессы.

С воцарением Александра II произошло некоторое смягчение цензуры и началось гласное обсуждение готовящихся реформ. Катков не мог оставаться в стороне.

Вот в кратких чертах вся его деятельность до 38-летнего возраста, когда он приступает наконец к изданию «Русского вестника». Катков не без труда получил разрешение на этот журнал. Собственно, он намеревался издавать не только журнал, но и ежедневную газету, мотивируя необходимость подобного издания отсутствием в тогдашней русской печати «патриотических органов» вроде прежних «Вестника Европы» и «Сына Отечества». Но Московский университет опасался, что новая газета Каткова нанесет ущерб «Московским ведомостям», тем более что, по отзыву правления университета, «Московские ведомости» под редакцией Каткова «не обнаруживали уже такого живого и современного движения в статьях своих, какое заметно было в них прежде». Несмотря на прекрасную аттестацию Каткова со стороны тогдашнего министра народного просвещения А. С. Норова, заявлявшего, что «он ему известен с весьма хорошей стороны по своим способностям», и что о нем дал лестный отзыв граф Блудов; несмотря на ловко составленное Катковым прошение, в котором он заявляет, что «журнальное поприще не было им избрано произвольно, а вследствие стечения обстоятельств, в которых он видит некоторое для себя указание, и что он, испрашивая себе право основать особое издание, лучше всего может опереться на изъявленное самим правительством к нему доверие»,;—;просьба его, вероятно, не была бы удовлетворена, если бы за него не вступился энергично товарищ министра народного просвещения князь П.;А.;Вяземский. Он письменно заявил министру, что «хотя и находит опасения университета отчасти заслуживающими внимания», но, тем не менее, полагает «справедливым и для общей пользы желательным, чтобы г-ну Каткову было оказано возможное удовлетворение по его просьбе». Не довольствуясь этим, он сам составил всеподданнейший доклад по этому делу,;—;и Катков получил разрешение издавать «Русский вестник». Но ему пришлось отказаться от ежедневной газеты, от редактирования «Московских ведомостей», и удовольствоваться ежемесячным журналом, который и начал выходить с января 1856 года. Ближайшими сотрудниками Каткова были Корш, Кудрявцев и Леонтьев.