7. Адъюнкт Московского университета

В ожидании окончательного ответа из министерства внутренних дел, Катков поехал в Москву. Теперь он сблизился с московскими славянофилами, главным идеологом которых был Алексей Хомяков. Однако и с ними не произошло полного сближения. Катков не мог закрепиться в рядах какой-либо партии, так как самого начала ощущал себя независимым мыслителем.

Из письма А. Н. Попову: "С интересами, которые теперь господствуют в Петербурге и Москве я нахожу в себе мало сочувствия.. Здесь теперь я совсем бесприютен, не к кому прислониться, не с кем быть откровенным, н я, впрочем, не больно и горюю ою этом... Я здесь молчу и только слушаю. Там слышишь, что Россия гниет; здесь, что Запал околевает,как собака на живодерне; там, что философия цветет теперь в России и надо бы заключить ее в формулы, чтобы толпа не смела вмешаться; здесь, что философия... есть не более, как выражение немецкого филистерства".

Встреча с графом Строгановым скоро вывела Каткова из неопределенного положения: граф убедил его отказаться от чиновничьей карьеры и заняться ученой деятельностью. Катков совершенно отклонился от всяких кружков и углубился в изучение филологии, истории и классической древности. Все общественные течения шли и развивались, не задевая его. Средства к существованию он стал снискивать теперь педагогической деятельностью и давал уроки в семействе князя Голицына, владельца подмосковного сельца Никольского. К 1845 г. у него готова была диссертация на степень магистра: «Об элементарных формах славяно-русского языка». Это исследование написано по историко-сравнительному методу, все состоит из фактов и сличений и чрезвычайно скупо на выводы и обобщения. Успешно защитив диссертацию в том же 1845 г., Катков получил место адъюнкта в Московском университете по кафедре философии и пять лет преподавал преимущественно логику и психологию, до 1850 г., когда преподавание философии в университетах перешло в руки священников – профессоров богословия.

К новым своим обязанностям Катков отнесся в высшей степени добросовестно и, приступая к ним, сильно волновался, по собственному признанию. Главное внимание обратил он на основательность курса и не заботился «о минутном успехе». «Однако, пишет он Попову, я не могу пожаловаться на невнимательность: особенно в юридическом факультете заметил я интерес к делу; в аудиторию мою сходились слушатели и других факультетов и курсов». Лекции свои он обрабатывал так же тщательно, как и статьи, и они поражали наиболее развитых студентов глубиной философского изложения, но для большинства не были достаточно доступны. Как профессор, Катков пользовался большим уважением, но им не увлекались, и на его долю не выпало блестящих успехов Грановского и Кудрявцева. Доброе влияние Каткова на студентов укреплялось не столько в аудитории, сколько беседами у него на дому. «Мы горячо полюбили его, рассказывает П. Бартенев, – и сокрушались сердечно, когда он лишился кафедры... Мы усердно посещали его в скромном его помещении на Цветном бульваре, где нам случалось видать и его матушку...».

В своих лекциях Катков оставался верен шеллингианству и оставался чужд новейшему движению немецкой философии, левому гегелианству, которым так увлекались его прежние друзья. Новым германским философам он предпочитал французов. «Их мысль, писал он Попову, – гораздо шире, свежее; в ней больше положительности; у них развивается также и смысл для уразумения высших вопросов». Усиленные занятия вскоре страшно расстроили здоровье Каткова; он стал часто пропускать лекции, а когда приходил в аудиторию, то поражал слушателей худобой, слабостью и бледнотой; опасались, что у него развивается чахотка.

Весной в 1847 г. в Московский университет прибыло несколько новых профессоров, в том числе П. Н. Кудрявцев и П. М. Леонтьев, только что вернувшиеся из Берлина, где слушали Шеллинга и стали горячими его поклонниками. Катков, не сходившийся с сослуживцами в философском миросозерцании, был весьма рад, что, наконец, нашлись люди, с которыми он мог делиться своими мыслями и находить сочувствие. Особенно тесная дружба завязалась вскоре между Катковым и Леонтьевым, сошедшимися в умственных вкусах, занятиях и убеждениях. Они становятся неразлучными вплоть до самой смерти Леонтьева в 1875 г.

О глубине связывавшего их чувства можно судить по следующим строкам из некролога Леонтьеву, написанного Катковым. «Я потерял в нем часть своего существа и притом лучшую. Во мне нет ничего, что не было бы с ним связано и что не болело бы теперь с его утратой. В продолжены всей зрелой поры нашей жизни мы были неразлучны с ним до последних тайников мысли и сердечных движений. Симпатические отношения установились между нами сразу и до конца ни на мгновение не поколебались. В течение почти двадцати лет нас соединяла совокупная деятельность, и семнадцать лет мы жили, почти не расставаясь, под одним кровом. Между нами не было никакой розни. Мысль, возникавшая в одном, непосредственно продолжала действовать и зреть в другом. Он был истинным хозяином моего дома, душой моей семьи. Между ним и мною не было ни разу не только ссоры, но и серьезного разногласия..."