Ваза для одного цветка

    С каждым годом она ощущала одиночество всё определённее. Одиночество в толпе. Одиночество среди близких людей. Одиночество наедине с собой.
Иногда это ощущение накатывало внезапно, ни с того ни с  сего, без видимой причины. Она сразу впадала в молчание. В этот момент спокойное лицо её не вызывало у окружающих интереса, ни тем более тревоги – никто не замечал за ней каких-то странностей, просто молчаливая женщина. Её сил хватало на слабую улыбку, кивок согласия при разговоре – и это создавало у окружавших её людей иллюзию её соучастия. На самом деле внутри себя она находилась далеко от событий обыденной жизни, а как далеко, спроси – не знает.

    Некая отрешенность от окружающей действительности позволяла ей реагировать на события взвешенно и спокойно, поэтому многие говорили о ней: «она  - спокойная женщина». Она слегка усмехалась, когда сталкивалась с таким мнением о себе. Себя-то она знала, как ей казалось, и спокойной точно не была. Иногда внутри неё всё кипело от возмущения, но не выплёскивалось наружу усилием воли. У неё получалось сдерживаться, удерживать себя от жестких слов в ответ. Она умела уходить из неприятной ситуации молча, просто пожав плечом. Её противники, вернее, чаще всего противницы, почему-то понимали, что она не согласна, мягко говоря, но в спор не вступает, зараза такая, не поддаётся, не втянуть её никак и считали её еще опаснее для себя. Она же внутри себя умела быстро отойти от конфликта, видела мелочность спора, поэтому и не реагировала бурно.

     Такой она росла с детства – не ссорилась с одноклассницами, а тем более с мальчиками их класса, которые ей казались глупыми, поэтому и не случилось у неё школьной любви. Потом по настоянию отца поступила на экономический факультет сельскохозяйственного института, где старательно и терпеливо училась, а на третьем курсе даже влюбилась в аспиранта, который помогал ей с курсовой.
      Его звали Захар, он почему-то стеснялся своего имени и просил называть его Зак, вроде бы по-английски, но сам английский знал так слабо, что иногда с тревогой говорил ей о предстоящем кандидатском экзамене по английскому языку и боялся его провалить, но не продвигался в языке ни на шаг – не давался ему английский. Она тоже не увлекалась языком и не смогла ему помочь, хотя иногда занималась с ним не только поцелуями, но и английским. Вскоре их поцелуи перешли в тайный секс, на тайне настаивал Зак, она согласилась с ним, что рано им объявлять себя женихом и невестой, надо погодить два-три годика, когда он защитится, а она закончит вуз.

      Зак благополучно защитился и сразу после защиты уехал в Москву - работать ассистентом в Тимирязевской академии. С собой не позвал, сказал, что ему надо обжиться на новом месте, закрепиться, а уж потом…
      Она успешно сдала госэкзамены, получила диплом и по протекции отца поступила на службу в областное статистическое управление простым экономистом. Такое мягкое распределение после вуза организовал её отец, занимающий пост завотделом в областной администрации. Единственную дочь он не захотел отпускать от себя и не представлял её экономистом в каком-нибудь селе или в районном городке.

      В это же лето тяжело заболела её мать, что отвлекло её от грустной разлуки с Заком. Они с отцом ежедневно посещали больную в онкологии, помогали чем могли, поддерживали перед срочной операцией. К сожалению, матери лучше не становилось, потребовалась повторная операция, а затем еще одна. Весь год шла борьба с раковой опухолью.
     Звонки и сообщения от Зака приходили всё реже, а потом совсем иссякли. На несколько последних эсэмэсок он вообще не ответил, и она перестала писать, звонить и даже думать о Заке. Она поняла, что первая её любовь ушла навсегда.

     Где-то через полгода она случайно узнала от общего знакомого, что Зак ушел из Тимирязевки, удачно женился на москвичке и занимается бизнесом в фирме её отца.
Известие о Заке её не удивило, а поразилась она своему безразличию – даже сердце не дрогнуло, ни слезинки, ни одной горькой мысли, ни тени обиды – вообще ничего.
Как будто и не было ни Зака, ни любви. А, может, и в самом деле это не было любовью, подумала она с грустью.

     Она утешила себя белой розой. Зашла в цветочный магазин под названием «Вальс цветов» и купила одну розу.
      Голландская роза не пахла, сияла жемчужным светом. Переход от мягкого белого к сливочному так тонок, почти неуловим, что сначала она не заметила его, а разглядела только дома. Она вынула розу из обёртки, держала у лица и соображала, в какую вазу поставить цветок. Твёрдый прямой стебель оказался на удивление с мягкими шипами, она провела по ним пальцем и только один слегка уколол её, словно крепко поцеловал для приветствия.
- Привет, красотка, вот ты и дома! - вслух ответила она розе.- Ну, пошли выбирать вазу для тебя.

     Ваз в доме было несколько. Главная – хрустальная, мамина, средней величины, с широким горлом и узкой талией, удобной к руке. Такую вазу трудно уронить, поэтому мама использовала её чаще других. В неё удачно входили три или пять гвоздик, которые приносили с официальных праздников родители.
     Еще мама любила желтую вазу из простого стекла, но почти такой же формы, которую удобно охватывать за серединку. Эта ваза чаще всего предназначалась для любимых маминых цветов – астр. Астры августа и сентября с собственного кусочка земли за домом охотно переселялись в мамину вазу по три-пять штук.
      В таком же количестве весной в ней недолго стояли розовые тюльпаны из собственного цветника, а покупные ландыши жили в маленькой керамической вазочке на ночном столике матери.

      Мама не любила пышные сборные букеты из магазина, хотя для них в доме имелась большая хрустальная ваза – раструбом, то есть низ поуже, а вверху широкая горловина. Такие шикарные тяжелые букеты появлялись на юбилеях и в день рождения отца, долго стояли в гостиной, мама их со временем перебирала, очищала от увядших цветов, остальные тщательно обмывала, подрезала и возвращала в свежую воду. Постепенно букеты худели. И вот в один из дней нет ни букета, ни цветка в гостиной, а ваза отправлялась в нижний закрытый шкаф серванта до будущих праздничных дат.

      В том же шкафу в уголке приютилась высокая ваза для гладиолуса, очень давно подаренная матери её подругой,- темно-синяя с серыми мазками и вычурными завитками у горлышка, она никак не сочеталась с другими цветами, и только один гладиолус, тоже цветок сложный и с претензией, соответствовал облику этой старинной вазы. И только у неё оказался узкий объем для одного цветка.
      Она осторожно разместила белую розу на столе, вытащила из шкафа эту старую синюю вазу, обмыла, налила воды из-под крана и нежно разместила в ней белую розу. Уф, неудача! Стебель розы оказался непропорционален вазе – слишком короток. Две боковые веточки с резными листочками спрятались за темным стеклом, а в высоту всего на несколько сантиметров поднималась головка розы. Ей показалось, что белая роза укоризненно покачала головкой и печально застыла. Стеклянные волнистые завитки по бокам вазы притягивали взгляд сильнее, чем живая роза. Цветочная композиция явно не удалась – ваза и роза несовместимы.

       Она прошлась по дому, выискивая подходящую вазу для белой розы. Нашла в кладовке старую широкую и низкую керамическую вазу с почти незаметной трещиной и небольшим сколом сбоку, мама сохранила её как память о бабушке, но не использовала никогда. Когда-то бабушка ставила в неё низкие букеты плетущейся розы. И сама белая керамика тоже украшена веночками из роз, и розовые розы с бабушкиного любимого куста подолгу стояли на круглом столе с белой скатертью в гостиной. Эту картинку она помнила с детства.
       Потом бабушка умерла, вымерзли плетущиеся розы у веранды. Вскоре отец убрал и саму ветхую деревянную веранду, когда отрезали их огород и часть сада для строительства коммерческого банка по соседству.
       Старая бабушкина ваза изредка попадалась на глаза при уборке, но никогда более не появлялась в гостиной. Мама розы не любила.
       Уже взрослой она поняла, что мама не любила ни розы, ни свекровь.
       Она вздохнула и решила купить новую вазу. Вазу для одного цветка.

      2025 год