Монте-Карло. Исчезновение Другого

 

      Есть такой метод в математике – Монте-Карло. Сейчас попробую объяснить, почему так получилось, что в советское время я в своей прозе и публицистике следовала именно ему, а не методу социалистического реализма.  Это важно потому, что язык подрывает однозначность любого смысла. А еще потому, что современные философы утверждают, что мы потеряли способность быть личностями, разменяв свой мир на второсортное, подержанное существование, в котором есть материал для жизни, а не сама жизнь.  При этом никого не интересует, что так называемый материал достаточно агрессивно вынуждает человека искать проблемы в себе, а не в навязанных ему обстоятельствах, капитализированных и продажных ,  тем самым невольно, по инерции спекулируя на теме экзистенциального  выбора. Тема выбора давно стала товаром, успешно идет в ход, когда нечего сказать или нет сил для сочувствия.  Тиражирование подобной позиции заставляет иногда под горячую руку огрызнуться: «А что это за «материал»! Посмотрите  на него поближе. Это вязкая субстанция, в которой трепыхается и бесчинствует ЭГО, а Другой неволен одернуть его. Он устал».
               
                ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ДРУГОГО
   
 Предположение о том, что  я искала экстремальные ситуации и яркие впечатления, верно, но  лишь отчасти.  До охоты я находила их в металлургии.  На моем счету корреспондента  «Литературной газеты» уже были публикации, связанные с крупнейшими заводами Керчи, Никополя,  Днепропетровска, Запорожья,  Жданова (Мариуполя).  Притом написанные не по заданию, не по долгу службы, а по моему интересу и собственному выбору. В командировку я бросалась как в приключение, заранее не оговаривая свой приезд, возникая как ацтек перед владыками подземного мира. Иногда срывалась с отдыха, осатанев без любимого дела. Меня никто не встречал, никто не устраивал, никто не ждал, мне  никто  не улыбался. При мне имелось удостоверение «Литературной газеты», легендарной тогда (!),   я предъявляла его в проходной,  и пропуск на завод,  в рудник или шахту  мне был обеспечен.
    
Газета обычно утверждала предложенные мной темы (а найти их ничего не стоило: на каждом крупном предприятии всегда были серьезные экономические проблемы, человеческие конфликты) и  давала командировки без всяких вопросов, потому что желающих болтаться по таким производствам  немного. Свои очерки я приносила в отдел «Человек и экономика» Левикову Александру Ильичу, и он, потрясающий редактор, журналист, поэт и начальник, публиковал их и даже выставлял на премии.  Я постоянно практиковала подобную внештатную вольницу, и Левиков поощрял ее. За первый очерк он даже поставил оценку: 5+.  Прямо на рукописи. И написал на ней нечто приятное и памятное.  Это позволяет мне сказать сейчас, что ни одного обслуживающего слова в своих публикациях я за собой не помню. 
    
Свой стиль работы я называла методом Монте-Карло. Есть такой в математике.  Он оценивает возможности неопределенного события. Предполагает  неожиданность, импровизацию,  риск, случайность, игру. Разумеется, метод  социалистического  реализма, господствующий в советском искусстве до 1980-х годов,  надежнее, но мне он не нравился как всякий узаконенный трафарет.  А главное,  в нем не было риска.   Да и я ему не особо нравилась.  Он не терпел эксцентрики, аллюзий, авторской интонации, везде и всюду искал антисоветчину,  страдал маниями,  фобиями, протекционизмом, морализаторством, послушанием.  Кроме того, он любил обкатанные  традиционные формы, а я придумала какой-то свой жанр, а это значит, что отрицательными мнениями меня кормили с утра до вечера. Нельзя сказать, что метод социалистического реализма был совсем никудышный, его достижения известны.  Но приставленные  к нему блюстители, стирали в порошок  и втаптывали в грязь всякого, кто позволял себе эти самые достижения. Соцреализм  хорош только одним –  обожанием  положительных главных  героев. Но  под эпитетом «положительный» имел в виду что-то свое. И потому мало кто понимал, как убедительно предъявлять таких героев читателю.  Что касается меня, то  я не прочь была заняться  подобным персонажем, но даже мастер, у которого я училась в литературной студии, не мог толком объяснить, из чего его складывать. А мастер был учеником не кого-нибудь,  а Валентина Катаева, а Катаев – это, в частности, «Время вперед» – производственная хроника об одном дне строителей Магнитки, но по факту бешеная виртуозная проза. Хотя и написанная  по заданию.  Для «Истории фабрик и заводов», затеянной М.Горьким. С обостренным нюхом на конъюнктуру. А  всё равно ритм этой прозы соединялся в моей голове с музыкой Свиридова,  и вместе, писатель и композитор,  как-то сногсшибательно действовали на меня.  Оба уподобляли время урагану, но  движение  своего порыва доверять какой-то коробочке, похожей на консервную банку, начиненную винтиками, колесиками, молоточками, лишь потому,  что она называется часы, они органически не могли.   По нарастающей  гнали темп и не проваливали его ни в одном куске.  Не знаю, как Свиридов в музыке, а в прозе Катаев почти идеально владел расстановкой абзацев,   точек, порядком слов, ударными звуками.  На всем пространстве, а это 200 с чем-то страниц,  виртуозной изобразительностью бил примитивное содержание и побеждал его просто как нечего делать.  И всё это в произведении, где главный герой – бетон, а главное событие  – соцсоревнование.
      
    Да и мой педагог, то есть бывший ученик Катаева,  тоже писал не хило, но в отличие от мэтра  – на свой страх и риск. Катаевский восторг от жизни в «городе осуществленной мечты» и «величайшего энтузиазма народа»  он под свою ответственность опустил до прозябания  тружеников в жалких холодных бараках. Его роман «Юность в Железнодольске» - о той же Магнитке. Но действие в нем продолжается не 24 часа, как у Катаева, а довольно долго и временем «вперед» при всем оптимизме  его не назовешь. Естественно, роману учинили  разгром, что мной воспринималось, как если бы ему оказали честь.
К этой фразе память подкидывает наблюдение Ницше в том духе, что  ритм  – это понуждение. Он порождает  желание  подражать; что не только ноги, но и душа следует такту. И души богов тоже подчиняли с помощью ритма и без всяких хлопот получали над ними власть. Это и случилось со многими писательскими «богами».

    Но не только описанные обстоятельства  пристрастили меня  к теме металлургии.  Имелась и другая причина. Я  выросла на Урале, в совхозе при Чусовском металлургическом  комбинате и мир огня был для меня родным, как и магия тайги, потому что совхоз располагался между этими стихиями.  Вдобавок мы жили среди кузнецов староверов.

     Здесь удобно сказать, что все они были сплошь   добытчиками, и потому охотоведение ждало своей очереди, чтобы притянуть  меня, как прежде  притянула металлургия. Но нет. С охотой получилось иначе.  Эту тему мне предложил заведующий  другим отделом «Литературной газеты». Причина такого великодушия проста: никто из его  постоянных авторов не хотел ввязываться в  разборку  темных охотничьих дел, которую он запланировал для публикации.  Во мне же сработала мания новизны, и я  согласилась без колебаний.  Хотя… Заведующий был полной противоположностью Левикову:  ни грамма странности и с гаком официальности.  По сравнению с Левиковым, живым и моторным, он выглядел каким-то сырым, как бы непропеченным, в общем – занудой-флегматиком.  Внутренне я так и называла его: товарищ Непропечёнов. Излишне дистанционный контакт, которого он придерживался при общении,  работал на  отторжение, что при коллегиальном деле мешает.  Я видела  в нем не сотоварища-единомышленника,  а чужого начальника, от которого хочется быть подальше. Кстати, и Левиков не был начальником для меня. В штате я не состояла и не стремилась туда. Подчинение и рутина, которые есть во всякой службе, даже очень престижной, отвлекли бы  меня от  главного,  то есть художественной прозы, не терпящей рядом с собой никакого другого занятия.

     Так  я оказалась на Лосином острове в научно-исследовательской лаборатории охотничьего хозяйства.  Организация эта и сейчас там, и лес вокруг нее цел, только маньяка, который бродил тогда и всех пугал, след простыл. В рабочую атмосферу он внес момент детектива, что обостряло восприятие и задавало действию вектор. 

     Итогом моего знакомства с исследовательской работой сего замечательного учреждения и его неординарными представителями стал очерк «Охота по-научному». В один прекрасный день я представила свою рукопись тов. Непропечёнову.  Он ознакомился  и сказал: «А где доказательства? Наговорить можно и не такое! Особенно про барские охоты. Из-за вас я могу  вилы в бок получить.  Давайте реально - где шерсть, мясо, рога?»

     По его тону я поняла, что правда не такая вещь, чтобы ее публиковать за здорово живешь.  И так просто он мой материал не пропустит.  Исповедуя логику: «обещать еще не значит жениться», он дал понять, что  некими гражданами уже предпринято всё, чтобы моя публикация не состоялась.  Звонки, знакомства, связи – всё было пущено в оборот. Судя по его реакции, достаточно успешно. Однако интонация человека, который дает задний ход, пробудила во мне дух Монте-Карло.

    Придя домой, я  достала свою записную телефонную книжку, на страничке «Заинтересованный фигурант» нашла нужный номер и позвонила одной таинственной личности. Это был сотрудник лаборатории, который сам вызвался негласно консультировать меня и открывать мои глаза на специфику исследовательской работы своих дорогих коллег.  Что побудило его к сотрудничеству, точно не знаю.  Возможно, невостребованный дар народного мстителя. 

    Мне это было кстати. Такое случалось и раньше на других предприятиях, когда передо мной открывали дверцы секретных сейфов.  Нет, не ради прекрасных глаз, а с надеждой на справедливость. Это заветное слово подвигало людей на бескорыстную помощь даже больше чем сладкое слово «свобода». Мой тайный сотрудник  был в курсе ведомственных дел и сейчас как никогда мог помочь, следовательно, подключиться к плану,  подсказанному мне духом Монте-Карло.  А интересовали меня несколько цифр, имеющих отношение к одной юго-восточной трассе и грузовикам, которые по ней должны въехать в столицу. Мой интерес  нисколько не удивил собеседника. Слово «облава» он, конечно,  не произнес, но понял, что речь о ней. Расспрашивать  об именных мешках с  браконьерскими деликатесами, которые лаборатория взяла за правило получать к праздничным дням и распределять их по высокому начальству,  он тоже не стал.  Об этом он знал не хуже меня.

    Приближался день Октябрьской  революции                7 ноября. Самое  подходящее время заиметь доказательства для Непропечёнова и спасти публикацию. Если не выйдет, моя работа отправится в мусорную корзину.

     Тайного собеседника, как и меня, бесперспективный конец  тоже не грел. Но если для меня это было, скажем так:  делом чести, поставленной под сомнение  тов. непропеченным, то для него – одной из амбиций. Поэтому к моему заданию он приступил без задержки.

     В неведении я перебивалась   дня полтора. В середине недели он позвонил - так что название трассы, маршрут, дата, время проезда, номера машин тот же час  были переданы мной  в отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности. Переоценить его оперативность и сейчас невозможно: главным образом, из-за мук совести, то есть полного их отсутствия.  Он избавил от них и себя, и меня, что  с интеллигентными индивидами почти не случается. Это уберегло мое время и силы от растраты на утешения и позволило жестко сосредоточиться. Нечего говорить, что  с таинственным партнером мы заключили джентльменское соглашение, главным условием которого являлась  секретность нашего  сотрудничества. 

     Спустя несколько  дней мне прямо домой позвонил полковник милиции  и доложил, что задержаны три крытых  грузовика, набитые тушами животных и мешками с деликатесами. Сообщение было настолько нужным, что я выразила готовность примчаться за подтверждающим документом.

       – Мы ленивые лишь на вид, – сказал полковник. – Акт задержания уже послан вашему главному. - И добавил:  -  С чувством глубокого удовлетворения.            

      Последняя фраза, поданная в манере партийного бонзы,  придала нашему диалогу застойно-иронический смысл и вывела меня из состояния тупой одержимости. Мне оставалось вздохнуть с облегчением.

      Такого стрёма не ожидал в газете никто.  И публикация со скрипом, но состоялась.  Математический дух Монте-Карло победил  закулисную  обывательскую возню.

     Я же вернулась в отдел Левикова и зареклась  иметь дело с кем-то, кроме него.  Но браконьеры, а также их покровители – не те люди, чтобы так просто сдаться.  Они написали  аж в Центральный душераздирающий комитет, требуя от газеты опровержения, а от корреспондента извинений за клевету.  Большой начальник,  до которого довели дружное коллективное возмущение кристально чистых сотрудников,   разбираться не стал, ему это было, как говорится,  до фонаря, и они и их кристальная честность, и он  перебросил жалобу в газету. Велел дать ответ. Но  редакции, вернее самому безобидному из нее, было тоже до фонаря.  И он – милый, хороший по имени Саша,  не страдающий излишней серьезностью, пригласил для отписки меня.  Хороший Саша как-то не  понял, что искрометание из  моих глаз не от радости нашей встречи.  Возможно, решил, что пресловутый «фонарь»  (то бишь пофигизм)  станет светочем и для меня. Но такого не случилось.

    Первое, что увидела, взглянув  на подметный протянутый лист,  -   это столбец подписей.  Среди них – фамилию моего таинственного информатора. Она вылезала из строки, дергалась, подмигивала и наливалась то красным, то желтым.  Самое умное, что в тот момент следовало  сделать, это вспомнить слова Пушкина:
                На всех стихиях человек –
                Тиран, предатель или узник.

     Но я не вспомнила.

     На худой конец можно было обратиться к французской поговорке: «Всё знать, значит всё простить». Но  и французов послала подальше.

     Потому точный выбор мишени и безукоризненный отбор оскорбительных слов, написанный мною  в частном порядке позднее,  обошелся мне дорого. Дорого, если считать публикацию самым важным этапом творчества. Сейчас нахожу, что само творчество важнее. Но тогда  я так не считала.

    И тайный осведомитель тоже не считал. Прочитав мою записку, он решил и других ознакомить с ней.  До того она ему не понравилось.  Оперативный и оборотистый, он дополнил записку своим примечанием и с помощью солидарных коллег, коих  недавно сдал мне  без колебаний  и угрызений совести, переслал в Центральный душенадзорный  идеологический комитет. Там записка тоже не понравилась.  Еще бы! На ответственных номенклатурных властителей  бросает тень корреспондент, которому вообще всё не нравится. К тому же автор, так сказать, закордонного «Континента».

     Круг замкнулся. Естественно, на корреспонденте.

     Не то чтобы я была против наложенного на меня наказания:  всё верно, корреспондент не должен срываться. Но латинское слово «мораторий», употребленное вместо «запрет», который на меня наложили, возмутило и взорвало. Я против необязательных слов в русской речи.   Социалистический реализм в собственном смысле слов не предполагает подобной подмены. Он обходится метким словарным запасом, доносящим идеи доступно и кратко каскадом устной отборной жести.  Не загоняя идеи в вербальную темноту. 

    Запрет довели до меня, когда в порыве самоутверждения тов. Непропечёнов  с удовольствием его завизировал. Он в ту пору еще не был таким рьяным демократом, как сейчас,  одной подписью  не ограничился, а прочел мне небольшую лекцию об этике – жанр, который с успехом разрабатывает  по сей день, тиражируя его под  названиями: «Прекрасна ли истина», «В поисках гармонии», «Красные больше не вернутся». И опять же вместо того, чтобы выразить ему благодарность за окончание изнурительной тягомотины, я заявила о своем разочаровании в его руководящих качествах.

    Тем не менее, возникли заступники. Тот же Левиков. Он бегал, шумел, возмущался, что-то организовал в защиту, а я пока приучала себя к более уединенному образу жизни,  занималась исключительно прозой  и как-то по-новому стала разбираться с собой.  Сработал  накопленный внутренний динамит,  заставил  поставить  перед собой вопрос: «Кто ты – писатель или писательница?»  Оказывается,  самое простое на вид или слух  требует ясности.  Находит себя сложнее сложного.  Человек это знал, но не сподобился разобраться. Вопрос не такой простой, как может показаться,  он – о сохранении лучшего в себе.  Всегда имел для меня не род, а смысл, которого  придерживалась в своей прозе.  Металлургия,  охота, война,  Гулаг, природа, искусство, балаган – не было темы, за которую я не бралась.  Мне было всё равно, где утверждать  эстетическое и человеческое.  Я считала, что все эти «высокие материи»  независимо от успеха-не-успеха связаны со словом ПРИЗВАНИЕ.   Наверно, так и есть. Значит,   момент не столь очевидный,  но в любом случае  не подлежит никакому суду никаких авторитетов.  Идут по нему в логике Неизвестного, непривычного,  неоткрытого. Густав Флобер называл таких «чудовищами» и сам был им.  В наше время, обесценивающее и заземляющее,   чудовища изменились.  Их  теперь можно назвать волками-одиночками. 

Такому волку-одиночке после тяжелого рабочего дня, блуждая, например, впотьмах под мостами где-нибудь  на станции ЗИЛ из-за опоздавшей электрички, не слабо обозлиться.  Затем, попав в тепло, позволить себе сорваться, говорить что-то такое несветское.  В ответ получить: «Это ваш выбор!» – как приговор, одобренный всеобщим употреблением.  А ведь действительно:  на каком-то отрезке времени, в каком-то частном случае это выбор волка. Но почему?  «Да, потому что этот выбор не ваш – таких правильных, всегда знающих что сказать,  чем заткнуть, как снять с дистанции».  Вот и всё.  Не хнычь, не кисни, не занудствуй.  Иди своей дорогой,  смотри на небо и спрашивай: «Если не я, то кто?»  И Судьба ответит: «Ты». И хлопнет тебя по плечу.  И укрепит тебя в единстве рода и смысла.
И вот в этой личной пустыне меня разыскал человек, он прочел мою публикацию о скандальной лаборатории, заинтересовался и… 

    А что дальше, вы, если захотите,  найдете в моей книге. Она не единственная о связи охоты и дичи во всехь смыслах последнего слова.  Ей предшествовала «Станица золотого фазана», которую можно рассматривать как пролог к настоящей  «Дичи». Именно к той давней книге написал предисловие академик Никонов, президент сельскохозяйственной академии.

      «Станица» была выпущена издательством «Мысль».  В редакции Юрия Львовича Мазурова. С рекомендацией социолога и востоковеда Мурата Аджиева. В 1988 году. Симпатичная с виду,  зеленого цвета книжка поступила в магазины и пошла в свет без напутствий, презентаций, шума и шороха. Ее продвижением  не занимался никто. Сама я не могла этого делать  поглощенная новой работой.  И она, покорная своей судьбе, выпала из моего поля зрения. Мне было достаточно, что она появилась, а продвижение?..  Пусть сама пробивает себе дорогу, если такая зеленая.  Где она моталась, по каким дорогам носило ее,  не знаю.  Ни ответа, ни привета не получала.  Да и какие приветы арбатской отшельнице? Живущей в собственной философской стране.

     Со временем я стала находить книгу не слишком удачной.  И много-много дней, месяцев,  лет мои авторские экземпляры лежали в квартире где-то на полке под потолком забытые и ненужные. А ведь когда-то математический дух Монте-Карло овевал этот текст. Поддерживал и меня  в поисках неизведанного. И дальше толкал на новые темы.  Держал на плаву.  Так почему же с зеленой книжкой судьба обошлась столь жестоко?

    Эти вопросы я задавала себе, сидя в кресле, из которого, передохнув,  собиралась подняться и пойти в магазин. Важно было успеть до закрытия. Но уставшая, я задремала. Внутренний сторож, -  он контролировал мое состояние, - позволив передохнуть,  поднял меня в сумерках. Чтобы узнать время, я, не поднимаясь,  включила смартфон. Он лежал на столике рядом. Экран засветился,  вызвал к жизни темную картинку, которая под скользящим движением пальца сменилась зеленым цветом книжной обложки с надписью «Станица золотого фазана».

    Что способен почувствовать автор, который не запускал в интернет никаких своих книг?..  Ответ известен. Если говорить обо мне, то я действительно испытала что-то близкое к шоку, а потом, чуть придя в себя, стала листать электронные страницы -  и так, пока не вышла на ученую группу экологов. Это они, молодые, задорные,  выставили в интернет мою книгу и теперь обсуждали ее,  перебрасываясь сообщениями. Так сказать, у меня за спиной. Строчки летели за строчками, я читала их с интересом невидимого посетителя, избавленная от лести, криводушия и светской галантной неправды. Мною двигало чувство блаженного солидарного свойства. И мне захотелось примитивного опознания. Я   подключилась.

    Да, все вещи искусства живут своей тайной, но, если оставаться невидимой, о ней никто не узнает. Пусть нищета чувств, а именно – жажда признания вынудила меня на контакт. Мое отношение всё равно не вместится в слова. Оно господствует не тогда, когда изничтожает поверженное полотнище, а когда отдает должное знаменосцу. По моей благодарности читатель поймет настрой ученого заседания, а если нет, метод Монте-Карло всегда к услугам интересантов. Я возвращалась к нему сто тысяч раз.  И всё равно  не сделала того, что хотелось. 
            
Ноябрь 2023 – март 2026