Краткая история Шуры

Шура росла в семье художника иллюстратора, впитывая с детства слова, звуки и запахи. Шорох карандаша и ароматы красок, не похожие ни на что в большом внешнем мире, не отпускали её. Подобно тому, как цирковой ребёнок, рождённый « в опилках», уже не мыслит себя в другом мире. Вырваться из него возможно только с болью и кровью. Она не пыталась вырваться, смиренно отдаваясь воле течения. Художником не стала… Может потому, что рядом был талантливый отец, пред которым она преклонялась. Шура выучилась на искусствоведа. Гораздо интереснее было всегда молодой девушке в компании таких же любопытных и восторженных молодых сокурсников. С головой бросалась в любовь и страсть… Подчас хотелось обнять весь мир, который не очень – то охотно бросался в объятия. Закружит бывало в шумных богемных компаниях… Именно там она и познакомилась однажды со своим первым и последним мужем Давидом. Он и красив был, словно библейский герой. Стали прекрасной парой, на зависть однокурсникам. Поженились, но прожили недолго – всего – то пару лет, успев родить сына, которого назвали Артуром. Он рос умным мальчиком, любящим родителей, но очень далёким от искусства, и прочих гуманитарных увлечений.
Шура жила с отцом и сыном, так как матери с ними не было давно. Много лет назад она слегла с лёгкими, и вскоре тихо умерла. Они тогда научились жить вдвоём с отцом. Бывали и очень трудные времена, из которых выбирались вместе. Однажды отец принёс откуда – то огромную рыбу, завернутую в лист «Литературки»… Может быть Шурке тогда эта рыба показалась такой огромной, поскольку сама она поднималась на цыпочках, что посмотреть на это чудо, лежащее на столе.  Они жили в Москве на Масловке… Скульпторы, художники, экзальтированная публика всякого рода. Калейдоскоп,  в котором менялось всё каждый день, да что там – всякий час… Работа у отца была всегда, но вот того желаемого материального достатка никак не наблюдалось. Отец старался всеми силами, чтобы его дочурка, его сокровище и смысл жизни не чувствовала себя ущемлённой, обделённой.
Частые шумные застолья богемной Москвы даже помогали выжить, а потом уже стихийные посиделки переросли в организованные квартирники. В «оттепель», да и после через небольшую двухкомнатную квартиру прошла добрая тысяча человек… Поэты, художники, журналисты… Каждый с собой что-то приносил из съестного… А уж ребёнка угостить сладеньким спешили все…
В доме стояло старенькое пианино, на котором иногда любила когда-то поиграть мама. И вот теперь отец приучил маленькую дочь к музыке. По шажочку, словно обучаясь ходить, познавала она законы гармонии, через музыкантов – знакомых отца, которому это совершенно ничего не стоило… Не стала Шура и музыкантом, но понимать и любить классику начала очень рано. Тогда же пришло и желание писать, сначала коротенькие стишки, постепенно с возрастом превращающиеся в философские ироничные миниатюры. Но и к этому относилась несерьёзно, никогда не допуская важности, не становясь в позу поэта. Гораздо интересней был сам живой мир, удивляющий каждодневно…
День за днём. Год за годом поднималась в душе любовь и нежность к любому слабому и беззащитному живому существу. Особенной заботой одаривала она собак и кошек. Кого-то подбирала на улице сама, и выхаживала, присматривая потом и пристраивала к новым хозяевам, а некоторых «лохматых», как она их называла, приносили ей… Через месяцы, и даже недели уже трудно было расставаться с новыми дружками. По сути они становились членами семьи, которым Шура давала имена, и любила друзьям и подругам рассказывать о них истории, придуманные и реальные. Эта новая жизнь с годами обретала всё более чёткие контуры, а уж украсить и «разноцветить» её Шура постепенно обучилась…
Отца давно нет… Он ушёл, завещая дочери быть сильной. Сын вылетел из гнезда, повзрослев он создал свою семью. Навещали с женой, но всё больше им не нравилось вот это самоотречение матери… Порванная обивка на диване, изъеденный угол шкафа, прочие мелочи и «случайности» только развлекали её. Ко всем шалостям своих питомцев относилась с пониманием и философски, в отличии от сына и невестки.
-Их можно понять, - говорила она. – И так. Наверное трудно принять мою нынешнюю жизнь… Но эти кошы и собакены мне как дети. Не могу без них… Какое счастье видеть их потом здоровенькими и счастливыми у новых хозяев… А Артурчик меня любит, а как я уж… Да, всё хорошо… Вот только здоровье иногда подводит…
Так говорила себе часто и улыбалась:
-А я всё равно самая красивая! Просто об этом никто не знает, поэтому не завидует, а это замечательно…
-Шура, тебе давно за шестой десяток перевалило, - напомнила ей как-то лучшая подруга Анна, которая моложе её на десять лет. – Может тебе ещё и влюбиться?.. Вот компания будет с твоим питомником!...
-А вот и рискну, - гордо объявила Шура. – Жестоко, Анечка напоминать мне о возрасте! Как бы мне хотелось взглянуть на тебя в моём возрасте… Когда же ты стала такой бессердечной…
С этого дня они перестали созваниваться и встречаться, а Шура всё больше привыкала к одиночеству. Хотя оно и было относительно. Рядом всегда её «кошы» и вся её четвероногая братия… А ещё жил рядом огромный и необъятный мир вокруг!... Она не утратила любопытства. Напротив – с каждым годом это чувство приобщения  было всё сильней. Нечто новое раскрывалось щедро перед ней, и она бросалась в эти объятия…
Средств к существованию всегда хватало, даже тогда, когда она просто раздавала деньги нуждающимся в них, как ей казалось, больше. Она вдыхала свободу и отчаянно дышала правдой.
-Вот всегда ты поперёк! - , часто повторяла Анна. – Но я с тобой именно потому, что ты такая настоящая…
Сегодня Анны рядом нет, но на  характер Шуры это никак не повлияло. Может быть стала ещё сильнее и упрямее… «Всегда поперёк»… Ах, как Анна, ты была права!...Кураж – это второе имя Шуры. Хотелось иногда себя побаловать, и Мадам Кураж отправлялась  в магазин через дорогу напротив за рыбой. Там вкус детства и счастья, который так хотелось повторить… Наверное именно за этим она приходила туда раз в месяц, подолгу простаивая у морозильной камеры с рыбой. Покупала грамм двести красной рыбы и уходила ещё на месяц… В магазине её давно стали узнавать. Продавец здоровалась с ней кивком, и воцарялась   напротив молча в ожидании….
Принеся домой покупку Шура проводила маленький ритуал соления этого кусочка, выдерживала его сутки, а уж затеем, вдыхая ароматы завтракала с картошкой «в мундире» и беседовала со своими питомцами, умудряясь ещё и делиться…
-Они так умеют слушать!  - восхищалась Шура. – Люди так не умеют. Они всегда хотят, чтобы выслушали Их, но часто несут всякую чушь… Хотя я люблю послушать людские откровения, стихи, музыку… В этом мы очень похожи с моей кошей. Да все лохматые мои – они ведь со мной не за еду, а для послушать…
Так они благодарили друг друга и даже признавались в любви, порою в полном безмолвии. Достаточно взгляда и прикосновения, чтобы получить дольку счастья…
С сыном созванивались, он появлялся. Хотя и не так часто, как Шуре хотелось бы… Подкинет продуктов, поможет с уборкой, часто словно преодолевая в себе что-то… Она замечала это, но молчала, или сводила напряжение к шутке. Всегда сильная и настоящая – Шура в эти минуты становилась нежнейшей хрупкой орхидеей. Это немного даже обезоруживало Артура. Он оттаивал и поддерживал беседу… Казалось, отношения налаживаются…
А ей удавалось в этой, довольно суматошной жизни выглядеть достойно. Да и в квартире поддерживалась чистота. Вокруг книги, книги, книги… А ещё офорты и картины отца на стенах… Так всегда было, и менять ничего не хотелось. Порядок каждодневных действий отлажен давно, и повода нарушать его нет. Но то же неодолимое стремление к  «миру людей», любовь к ним нарушала этот порядок.
«Как там в Миру?» - спрашивала она у тех, кто заходил к ней, подолгу занятой домашними заботами. За пару кварталов от её дома давно обосновалось лит – сообщество. Там собирались милые люди пообщаться и почитать стихи, как свои, так и чужие… Шура знала об этих собраниях, но выбраться туда было всё недосуг… Однажды всё же выделила пару часов, а заодно и прогулялась по морозному городу, с удовольствием вдыхая январскую свежесть. В этом году зима выдалась морозной, но не  ветреной и сырой, к прошлая. И всё же скорей хотелось в тепло и к людям… Наверное к ним всё таки больше. Там уже знакома со всеми, хотя появлялись и новые лица. Для многих завсегдатаев это место стало островком отдохновения души.
Павел, а в этой тесной компании – просто Паша был уже здесь, и сидел скромно в уголке, обнимая затёртую гитару… На импровизированной сцене какая-то девушка читала Мандельштама…
Куда мне деться в этом январе?
Открытый город сумасбродно цепок…
….Заканчивала как-то отчаянно и безнадёжно….
….Читателя! Советника! Врача!
На лестнице колючей разговора б!
Шура присела поближе к Паше, и они молча, лишь кивками головы поприветствовали друг друга…
-Как всё близко и знакомо, - шепнула Шура, покачивая головой и улыбаясь с напускной грустью. – Вот в особенности … «врача»… Это как раз в тему…
-Проблемы? – коротко спросил Паша, словно тут же мог их решить.
-Что до них, то они всегда, - словно секрет выдохнула Шура. – Но всегда как-то не до них…
-Каламбурчик, - немного грустно произнёс Паша, потирая гитарный гриф.
-Не люблю об этом говорить, - неохотно дополнила Шура.  – Лучше промолчу…
-Кстати, об этом моя новая песня, - прошептал Павел. – Кажется, мой выход…
Под добрые аплодисменты дюжины присутствующих он взял первые аккорды и лёгким галопом понеслась незатейливая песенка…
Как хорошо о чем-то помолчать,
Оставив разговоры ни о чем,
И слушая дыханье у плеча,
Вот так сидеть в тиши, к плечу плечо…
Рассвет войдет на цыпочках в наш дом,
И вежливо в молчанье рядом ждет…
Как хорошо не думать ни о ком,
И нас никто сегодня не найдет.
Побыть немного светом и стеклом,
Стать зеркальцем на миг в твоих руках,
В которых было тихо и тепло…
Песчинкой стать, затерянной в песках.
Как хорошо не знать, что все прошло,
И вместо нас здесь память лишь молчит,
О том, как это было хорошо,
Но тишина во мне еще звучит…

Ещё пару романсов, и вот уже не хочется покидать этот оазис. Горячий чай, стихи, тихая беседа… Всё это обволакивало нежной аурой, словно тёплым пледом… Секрета нет – с хорошим очень трудно расставаться. Шура отметила про себя, что ей интересно всё сказанное Павлом. Даже мимоходом. Вот улыбнула шутка, а вот заставила взгрустнуть  и задуматься , вовремя высказанная  мысль, погружая в философское настроение.
Но пора расходиться… Павел вызвался провести Шуру до дома. О чём начать разговор… Ну не о погоде же, в самом деле… Банально и пошло…  Выйдя на улицу, они как-то неожиданно замолчали, не находя тем для беседы…
На пол пути  наконец, первым заговорил Павел:
-А вы живёте в очень любопытном месте… Каково это  - дышать этим воздухом творчества?...
-Друг мой, - рассмеялась Шура, - вы даже не представляете, каким воздухом приходится дышать круглосуточно!... Жизнь полна веселья. Я называю это – Шуры – Муры с утра до ночи…
-Шура, вы всегда для меня остаётесь загадкой, - помолчав, словно обдумывая услышанное, заметил Павел. – Даже тайной, которую любопытно разгадать.
Шура снова рассмеялась, не зная поначалу, что ответить.
-О, да!! – выдохнула она, нарочито серьёзно.  – Я загадка! Прежде всего для самой себя, а особенно по утрам! Иногда не всегда понимаю; а я ли это вообще… Вопрос только в том, принимаю или не принимаю… Не всегда бывают совпадения…
-Как у вас всё непросто, - усмехнулся Павел. – Трудно уживаться со всем этим?
-Труднее, наверное «всему этому» со мной, - с улыбкой парировала Шура. – Хотя моим подопечным лохматым не за что посетовать на меня…
….Так слово за словом, они подошли к дому, где живёт Шура.  Попрощались, как уже старые друзья, договорившись ещё увидеться где-нибудь в ближайшем будущем. День за днём оставался прежним, врастая в цепочку рутины, а предыдущий мало отличался от прошедшего…
Шура никогда не писала о происходящем в её жизни в дневник. Чаще просто появлялись спонтанные стихотворные строчки на совершенно случайных листочках или даже салфетках. Весь этот «архив» бережно складывался в тумбочку, подальше от вездесущих когтистых лапок. Туда же на полочку отправлялись и мысли рождённые при встречах с Павлом…
«Неужто случилось это в очередной раз… И что теперь со всем этим делать… Признаться в полной капитуляции или сопротивляться?... Как всё не просто….»
Один замечательный человек говорил: «Что не записано, того и не было»
Шура жадно собирала впечатления, выстраивая их построчно в свою, сугубо личную Книгу Жизни. Не каждому позволено листать исписанные страницы. В последние годы она  - единолично писатель и читатель. Знакомый пошутил: Хочешь почитать хорошую книгу – садись и пиши. И она писала… А ещё не покидало каждодневное желание кому-то помочь… Пусть отдавая, может быть последнее.
-Всегда брать – некуда будет класть, - говорила она.
-Ты скоро питаться будешь вместе со своей Кошей, - подначивала подруга,  снова вернувшаяся, - кошачьим кормом.
Шура промолчала о том, что Коша у неё в фаворе, и столоваться привыкла поближе к хозяйке. Из её рук вкуснее и сытнее. Коша привыкла жить привилегированных  условиях, и вела себя соответственно.
Жизнь, в сущности, - список мелких уступок, где каждая строчка оплачена молчанием, а итоговая сумма выдается в виде пенсии или эпиграфа. Ну, а любовь… Это, наверное договор с перечнем неизбежных разочарований. Их было много, хотя и винить приходилось только себя. В очередной раз примеряла Шура старые платья, да всё душа не принимает… Вот тут жмёт, а вот здесь просто не сходится… На новые «одежды» для души как-то не было ни сил , ни желания, а так жить всё холодней.
Одиночество, если присмотреться,  - это привычка к тишине, и эта привычка дороже любого общения. Она считала, что это и есть Счастье – смесь привычки и усталости, а ещё умения не задавать лишние  вопросы  - так вот чай в столовой, который подают уже сладким. Не нужно волноваться о том, что можно пропустить нечто важное. Всё помнила… И эта память была похожа на шкаф, где хранились чужие оправдания. Прошлое – это чемодан, который ты тащишь, хотя давно уже забыла, что в нём лежит… Да и вся эта жизнь – афоризм с неизвестным финалом, пока ты жив… Шура редко встречалась с Павлом, всегда в разных местах: в кафе, в парке, в лит – сообществе, и только один раз он заглянул «на рюмку чая» домой к Шуре. Коше он как-то сразу не понравился, и она даже пыталась совершить мокрый акт унижения чужака. Но Павел быстро раскусил её намеренья, и вовремя сбросил с колен.  Коша, уличённая в попытке совершить своё маленькое преступление, демонстративно повела хвостом, муркнула что-то невнятное, и ушла на кухню…
-Видимо я не очень понравился ей, - отряхивая колена, недовольно произнёс Павел.
-Её признание трудно заслужить, - успокаивала его Шура. – Даже со  мной это случилось не сразу.
-Никогда так тесно не общался с животными, - продолжал он. – В особенности, когда их достаточно много.
-Они моя вторая семья, - помолчав, начала Шура. – Мы стали зависимы друг от друга. Они научили меня отдавать бескорыстно. А в общем то … приручили. Ещё с ними так  спокойно… Собачки обретают новых хозяев, а вот Коша у меня очень долго. Чувствует себя здесь хозяйкой… Ну, по крайней мере… фрейлиной такой… С характером дамочка…
-Это так по «человечески», - удивлённо произнёс Павел.
-А по - другому с ними нельзя, - развела руками Шура. -  Хотя конечно по человечески не получается, да этого и не требуется… Эта психология просто не работает… Понимаешь, чаще всего надо быть с ними на равных… Я так , по крайней мере поступаю… Вплоть до того, чтобы встать на четыре конечности… Но не навсегда. Они очень нуждаются в добром хозяине. Он им необходим, а мы не меньше того нуждаемся в них… Я поняла это совсем недавно.
-Знаешь, я думаю, что любовь, это не что иное, как попытка убедить Время в собственной необходимости, - помолчав, сказал Павел.
-Жёстко, качая головой, выдохнула Шура. – А может быть в этом и смысл жизни, именно там, но мы не решаемся это признать…
С этого момента Павел замолчал, и лишь временами вставлял нелепые «мдаа…», «нуу..», вроде как поддерживая беседу. Шура тоже пыталась плавно выйти из этого неловкого положения, чувствуя, что начинает говорить банальности.
Говорят, что одиночество – это диалог с самим собой, где собеседник постоянно перебивает и не слушает, а это раздражает… Всю свою жизнь Шура обучалась смирению, хотя назвать её монахиней не решился бы никто. В любовь прыгала с разбега, как в юности когда-то с «тарзанки» в реку, ни о чём не задумываясь. Что там в «мутной воде», интересовало мало. Но вероятно шишек и контузий тоже случалось недостаточно, чтобы снова, и снова…. Кажется, неумолимо приближался момент истины… Всё больше веяло холодком при встречах. Только может быть взаимная вежливость спасала некоторое время ситуацию, и поддерживала иллюзорную идеальную картинку. Нечто очень знакомое сквозило в этой новой реальности. Назойливое дежавю в каждом звуке и образе… Предвидение стало нормой в повседневной жизни. Мало что становилось неожиданностью с каждым наступившим годом. Это несколько удручало, стирая свежесть бытия.
-Люблю творчество Густава Климта, - признавалась Шура, словно выдавая маленькую тайну. – Свобода в каждом мазке, который не случаен, при кажущейся спонтанности. Смелость… Так смело никто не пользовался золотом со времён фараонов, да и вообще цветом!.. Всё мне так близко. Эта вот противоречивость и гармония… Как то это всё уживается…
Она категорически запрещала кому либо из родных и знакомых упоминания о её возрасте. Это стало каким то пунктиком…
-Я очень давно не видела свой паспорт, - с бравадой говорила она. – Даже не помню, где он лежит. Поэтому… возраст могу себе назначить по своему усмотрению…
Сын всегда с лёгкой иронией относился к её словам, но любил и принимал всей душой. Эта связь на уровне, почти ощутимой и реальной  пуповины, этот неуничтожимый симбиоз казался иногда нереальным, но стоило попытаться разделиться – приходила боль и тоска. Причём к обеим сторонам. Раны залечивались всегда тяжело и долго. Обострялось чувство стыда, растерянности, а ещё ощущение безжалостной потери драгоценного времени, осознание того, что загубленные часы и дни никогда не вернуть. Что же затем?...
Запоздалое чувство вины и бессмысленная попытка войти  дважды в одну и ту же реку… Всё это концентрируется и возводится в степень, и ноет, словно гнилой запущенный зуб… В конце концов его приходится удалять… И снова боль, которую нужно пережить и залечить, подчас подручными средствами…
Всё реже Павел появлялся в гостях у Шуры, а скоро и совсем пропал из поля зрения, при полном молчании его телефона. Шура догадывалась о причинах, но не хотело в полной мере признаться самой себе в истинности ситуации.  Меняться давно поздно и бессмысленно. На создание новой конструкции Бытия уже не хватало сил, да и желания не было. Поддерживала на плаву, может быть только поэзия, которой много  на книжных полках. Да и сама любила написать несколько строк, словно проливая нечаянно крепкое вино на чистую белоснежную скатерть…
Я пишу тебе письмо,
Хотя ты сидишь напротив.
Слова застревают в горле,
«Ты — мой свет, моя тишина,
Мой беспорядок на столе,
Моя утренняя чашка кофе,
Мой вечер у окна».
А на бумаге — легко.
Я не отправлю это письмо,
Просто оставлю на столе.
Ты найдёшь, прочтёшь, улыбнёшься —
И скажешь: «Опять ты со своими стихами?»
А я отвечу: «Это не стихи,
Это просто я люблю тебя».
Самое неприятное, что могло случиться, так это, если бы он узнал об этих спонтанных откровениях сердца. Эту тайну не должен узнать тот, кто не смог по- настоящему оценить её важность и уникальность. Как-то вдруг по-детски Шура обиделась, и эта обида сильно резанула по глазам, словно горстью соли высекая слезу….
-Пора взрослеть, Шура, - назидательно твердила когда-то подруга.
-А на кой чёрт?!.. – искренне удивлялась та. – У меня уже не будет лучшего времени в моей жизни, чем то, что уже случилось тогда… Упаси меня Бог превратиться в нудную чопорную даму… Я уже отказалась от встреч с почтальоном, и перевела пенсию на карту. Знаю всё про себя, но не надо вгонять меня в старость! Дождётесь ещё!!...
Обычно такие сцены заканчивались тяжёлым молчанием с двух сторон. Затем каждый долго думал, как выйти из неловкой, очень неудобной ситуации, но как-то этот выход находился естественно и непринуждённо. Первой всегда оттаивала сама Шура, а другие лишь принимали её решение.
В тот вечер она долго сидела у окна, глядя, как сгущаются сумерки. В голове крутились обрывки фраз, невысказанные слова, недописанные письма. Она вспомнила, как в юности вела дневник — толстую тетрадь в кожаном переплёте, куда записывала всё: мечты, обиды, первые влюблённости. Тогда слова лились рекой, а теперь… Теперь они застревали где то между сердцем и губами.
«Может, я просто разучилась любить?» — подумала Шура, проводя пальцем по краю пустой чашки. Кофе давно остыл, как и многие её надежды. Но в глубине души теплилось что то неуловимое то самое чувство, ради которого стоило продолжать писать письма, даже если они останутся непрочитанными.
На этот раз она не стала останавливаться. Слова полились потоком, словно прорвали невидимую плотину. Она писала о том, как боится потерять то хрупкое, что есть между ними, как каждый день борется с желанием сказать всё напрямую, но каждый раз отступает. Писала о том, что даже молчание рядом с ним — это уже счастье.
Когда последняя точка была поставлена, Шура сложила лист втрое и положила его в недра  стола. Точно так же, как и все предыдущие. Она знала: он никогда его не найдёт… Он уже и не придёт никогда… Никто не знает, куда пропал Павел… Он и в лит –сообществе не появлялся давно. Телефон по прежнему глух и нем… Сначала Шура волновалась, даже теряя сон, но вскоре воспылала тихой праведной злостью… До поры незаметно для окружающих двигались тектонические плиты души. Но это до поры… Скоро она всё же совершила «Аутодафе Памяти». Костёр горел недолго у мусорных контейнеров за домом… Стало немного легче, хотя эта призрачная лёгкость – лишь умноженье пустоты.
Коша и соприятели с любопытством поглядывали на хозяйку в платье, в котором её видели только раз в году тридцать первого декабря, но сегодня был не тот день… Да ещё в руке у неё был бокал с вином. Шура прохаживалась по комнате, напевая какую-то лёгкую мелодию. Коша, словно преданная «фрейлина» следовала за своей «королевой», вероятно не осознавая причины перемен. Да это было и не важно, а важнее то, что все дома – живы и здоровы…Запас вина объёмом с пол бутылки быстро иссяк, но стал тем самым «спасательным кругом» плывущей по течению , что бывает редко.
Меньше, чем через неделю, всё же выяснилось, что Павел уехал из Москвы в Культурную Столицу, и наверное навсегда… И что же Шура…. Всё та же любовь и нежность текла широкой рекой, поддерживая жизнь в оазисе, взращённом её руками… А точнее – в маленьком Ковчеге, в котором всегда найдётся место страждущим. Отошедшие в сторону. И стоящие на берегу, понемногу возвращались на «борт»…
Шура всё чаще замечала, что улыбается без причины. Что ей нравится запах утреннего кофе, что она с удовольствием переставляет книги на полках, что ей приятно слушать дождь за окном. Она начала писать снова — не письма, не исповеди, а короткие зарисовки, этюды, наброски. Слова больше не жгли, не рвали душу — они просто были, как дыхание.
И тогда Шура поняла: её ковчег не просто уцелел. Он стал больше. В нём нашлось место не только для тех, кто нуждался в спасении, но и для неё самой. Для её новой жизни. Для её свободы.
А за окном, уже чаще  шёл дождь — тихий, спокойный, омывающий город и дарящий надежду.