Парадокс безусловной любви

«Господь любит нас всех, но ни от одного из нас не в восторге». В этой короткой, почти афористичной фразе Айзека Азимова скрывается колоссальной глубины парадокс. Человек, привыкший к тому, что любовь и восторг — явления если не тождественные, то, по крайней мере, сопутствующие друг другу, сталкивается здесь с интеллектуальным вызовом.

Как можно любить, не испытывая восторга? И что это говорит о нас, людях, и о том, кого мы называем Богом?

Азимов, будучи ученым и рационалистом, предлагает нам взглянуть на божественную любовь не как на эмоцию, а как на онтологический принцип. Это не восторженная влюбленность родителя, видящего в своем ребенке идеал. Это скорее любовь-принятие,подобная любви солнца, которое светит и на праведника, и на грешника, как сказано в Евангелии.

Бог Азимова — это, возможно, сама природа, вселенная или объективный закон бытия, который не может не «любить» свое творение уже потому, что дал ему существование. Эта любовь — синоним самого акта творения и поддержания жизни.

Но вторая часть фразы — «ни от одного из нас не в восторге» — наносит сокрушительный удар по человеческой гордыне. Мы привыкли считать себя венцом творения, мерой всех вещей. Мы хотим быть не просто любимыми, но и достойными этой любви, хотим вызывать восхищение. Азимов же отрезвляет: в масштабе бесконечной вселенной, подчиняющейся суровым законам физики и вероятности, наши мелкие страсти, амбиции, победы и поражения вряд ли могут вызвать восторг у Абсолюта. Наши добродетели не столь велики, чтобы поразить Творца, а наши пороки — не столь уникальны, чтобы шокировать Его.

В этом и заключается суть гуманизма Азимова. Снимая с нас нимб «венца творения», он не ввергает нас в пучину нигилизма, а призывает к трезвой самооценке и ответственности. Если Господь не в восторге, значит, нам не на кого надеяться в плане индульгенции за наши «милые» недостатки. Нам не дано право оправдывать свои слабости тем, что «Бог всё равно простит, потому что Он нас любит». Нет, Он любит нас по факту нашего существования, но эта любовь не означает одобрения.

Азимов как бы говорит: «Раз Бог не в восторге, стань тем, кто вызовет восторг у самого себя и у других людей. Дотянись до того идеала, который ты сам считаешь достойным». Восторг — это категория человеческая, земная. Мы можем и должны восхищаться друг другом, произведениями искусства, подвигами, открытиями. Именно здесь, в человеческом мире, и должен царить восторг. Небесам же оставим безусловное, но спокойное принятие.

В конечном счете, парадокс Азимова — это манифест взрослой веры. Это отказ от инфантильного желания быть пупом земли, который одновременно является и любимой игрушкой в руках Творца. Это приглашение к диалогу с миром на равных: мы любимы уже тем, что живем, но право на восторг и уважение нам придется заслужить самостоятельно. И это, пожалуй, самый честный и стимулирующий к развитию взгляд на отношения человека и Вселенной.

Итак, если принять тезис о том, что азимовский парадокс — это манифест взрослой веры, то стоит задаться вопросом: а что же такое эта «взрослость» применительно к отношениям человека и Абсолюта? Ведь в традиционном религиозном сознании мы привыкли к совершенно иной модели — модели «Ребенок — Родитель». Эта модель инфантильна, но уютна: мы можем обижаться на Бога, просить у Него игрушки, верить в Его безграничную гордость за наши успехи и надеяться, что Он закроет глаза на наши шалости.

Азимов разбивает эту уютную конструкцию. Его Бог — это не любящий родитель, а скорее сама реальность в ее наиболее чистом, объективном виде. И вот что происходит, когда мы принимаем эту «взрослую» парадигму.

              Отмена «магии» и рождение подлинной этики

В инфантильной модели добродетель часто работает как заклинание: «Я буду хорошим, а Ты мне за это дашь». Если же Бог не в восторге от нашей праведности (так же, как и не шокирован нашими грехами), то сделка отменяется. Мы перестаем быть «детьми, которые боятся наказания» или «подростками, ждущими похвалы за пятерку». Тогда этика становится внутренним выбором, а не внешним условием. Мы поступаем хорошо не потому, что это вызовет чей-то восторг на небесах, а потому, что это единственный способ жить в ладу с самими собой и обществом. Это переход от морали долженствования к морали достоинства.

                Трагедия свободы как высший дар

Если Бог не вмешивается с бурными овациями или гневными тирадами, значит, у нас есть подлинная, абсолютная свобода. Свобода, которая страшнее любой предопределенности. Ведь если ты «любимая игрушка», твоя свобода иллюзорна — в нужный момент тебя поправят. В модели Азимова, Бог, лишенный восторга, дарит нам самое страшное и самое великое — одиночество собственного выбора. Мы предоставлены сами себе. Это пугает, но именно это и делает человека Человеком. Мы не марионетки в спектакле, который вызывает у Зрителя восхищение; мы — импровизаторы на сцене, где зрительный зал пуст, но свет софитов (любовь-существование) горит вечно.

                Восторг как человеческая прерогатива

Развивая мысль о том, что «право на восторг придется заслужить самостоятельно», мы приходим к удивительному выводу: восторг — это исключительно человеческая категория, и именно в ней заключается наша божественность. Если Творец не в восторге, значит, способность восхищаться, ценить, любить  страстно и пристрастно передана нам. Мы должны испытывать восторг друг перед другом, перед красотой заката, перед гениальностью Моцарта или смелостью ученого. В этом смысле мы берем на себя функцию, от которой Абсолют отказался. Мы становимся соавторами мира в том смысле, что наделяем его ценностью и смыслом. Взрослая вера учит нас тому, что мир ценен не потому, что кто-то там, наверху, сказал, что он «хорош», а потому, что мы сами научились видеть его величие.

                Диалог с миром «на равных»

Что значит диалог на равных с Вселенной? Это значит признать, что мы — ее часть, но часть уникальная. Мы — это та точка опоры, через которую Вселенная может посмотреть на себя. В инфантильной модели человек смотрит на мир глазами Бога, ища в нем знаки и промысел. Во взрослой модели Азимова человек смотрит на мир своими глазами, зная, что Бог (или Природа) этот взгляд ему обеспечил.
Мы говорим миру: «Ты породил меня, и этим я обязан тебе любовью (принятием факта своего существования). Но я вижу тебя, изучаю тебя, изменяю тебя. И мое восхищение тобой (наука, искусство, чувства) — это мой ответ на твой дар бытия». Это диалог не «Раба и Господина», а «Поэта и Музы». Муза вдохновляет, но стихи пишет Поэт.


                Бремя и величие

Мысль Азимова тяжела. Легче верить в деда Мороза, который любит тебя просто за то, что ты есть, и гордится тобой вне зависимости от твоих поступков. Но Азимов предлагает взамен нечто большее, чем утешение, — он предлагает достоинство.
Если Бог не в восторге, значит, нам не нужно угождать. Нам нужно быть. Быть в полную силу, творить, ошибаться, падать и вставать, зная, что никто не придет на помощь с небес, но и никто не осудит с небес. Это превращает жизнь не в экзамен перед строгим учителем, а в проект, который мы делаем своими руками. И именно эта самостоятельная работа над проектом под названием «человечность» и есть тот самый единственно возможный восторг, который мы способны вызвать — не у Бога, а у самих себя и у тех, кто придет после нас.