Ночь одиннадцатая. Врата без возврата

— О, повелитель правоверных, светоч моего сердца и луна моей души, — начала Шахерезада, когда ночь раскинула над дворцом свой звездный шатер, расшитый алмазами и сапфирами, — в прошлую ночь я поведала тебе о том, как наши путники миновали Море Песков и его коварные миражи, заплатив за проход мудростью, а не кровью.

Султан Шахрияр нетерпеливо приподнялся на подушках, ибо минувшая ночь оставила в его сердце зуд любопытства, подобный зуду от укуса скорпиона, только сладостный.

— Но знай, о царь, — продолжала Шахерезада, опуская ресницы, длинные, как иглы сирийских сосен, — что испытания только начинались. Ибо Джинн, освобожденный из кувшина, был существом древним, хитрым и своенравным, как ветер пустыни. Дары его всегда были двойственны, а щедрость таила в себе загадку, достойную самого Соломона, да будет мир над ним.

==============

Когда последние отблески заката окрасили небо в цвет гранатового сока, и четверо путников расположились на ночлег у подножия бархана, похожего на спину спящего верблюда, Джинн явился им в новом обличье. На этот раз он принял форму старца, сгорбленного годами, но с глазами, горящими молодым огнем — огнем, которому нет числа и который не знает усталости.

В руке его был перстень. Не золотой и не серебряный, но из такого металла, какого нет на земле. Он переливался всеми цветами сразу и ни одним в отдельности, и казалось, что внутри камня кружатся звезды, галактики и целые вселенные.

— Вы прошли сквозь миражи, о дети мои, — молвил Джинн голосом, в котором слышался шелест песков и шум далеких морей. — Вы доказали, что плоть для вас — не рабыня, но слуга, а душа — не пленница, но царица. За это я дарю вам величайший из даров.

Он протянул перстень Малике, и та приняла его с трепетом, ибо даже сквозь металл чувствовалось биение той силы, что древнее самих пирамид.

— Что это? — спросила принцесса, и голос ее дрожал, как струна лютни под пальцами искусного музыканта.

— Это Ключ от Всех Дверей, — ответил Джинн. — Надень его на палец, и любая дверь, любой порог, любая преграда откроются перед тобой. Стены падут, замки распадутся, стражи уснут. Ты сможешь войти куда угодно.

Глаза Мурада вспыхнули восторгом.

— Значит, мы сможем вернуться во дворец и покарать визиря? — воскликнул он, сжимая кулаки.

— Сможете, — кивнул Джинн, и улыбка его была сладка, как мед, но что-то в ней царапнуло сердце Малики, словно заноза.

— А во дворец султана Багдада? — спросил Фарид, чья душа всегда тянулась к чудесам.

— И туда.

— А в сады Ирема, города колонн, о котором говорят, что его построили джинны для Шаддада, сына Ада? — прошептала Ясмие, и глаза ее расширились от благоговейного страха.

— И туда, — подтвердил Джинн. — Нет двери, которая устоит перед этим перстнем.

Малика, однако, молчала. Она вертела кольцо на пальце и чувствовала, как от него исходит не только тепло, но и холод — странная смесь, похожая на дыхание самой судьбы.

— Ты сказал, что мы сможем войти куда угодно, — произнесла она наконец. — Но ты не сказал, сможем ли мы выйти обратно.

Тишина повисла в воздухе, густая и сладкая, как сироп из инжира. Джинн посмотрел на принцессу долгим взглядом, в котором читалось уважение — то уважение, с которым старый воин смотрит на юного, но уже умелого бойца.

— Ты мудра не по годам, пери, — сказал он. — И я не стану тебя обманывать. Перстень открывает двери. Любые. Но никто — слышишь ли ты, никто — не знает, что находится за ними. Ты можешь пожелать попасть в покои своего возлюбленного, а оказаться в клетке к диковинному зверю. Ты можешь искать дорогу домой, а найти сад, где время течет вспять. И самое главное...

Он сделал паузу, и даже песок под ногами замер, прислушиваясь.

— Вернуться по своей воле нельзя. Перстень дает лишь вход. Выход — это тайна, которую вы должны разгадать сами. В каждом мире, куда вы попадете, есть свой ключ к возвращению. Но какой он — не знаю даже я. Ибо двери эти ведут не просто в разные земли, но в разные реальности, где правят свои законы, свои боги и свои джинны.

Мурад побледнел. Фарид нахмурился. Ясмие прижалась к мужу, ища защиты. И только Малика смотрела на перстень с тем выражением, с каким женщина смотрит на своего первенца — смесь любви, страха и нежности.

— Зачем ты даешь нам это, если не знаешь, как вернуть нас обратно? — спросила она.

— Затем, — ответил Джинн, и голос его стал печальным, как песня пустынного ветра, — что я сам не знаю ответа. Я стар, дети мои. Старше, чем вы можете вообразить. Я видел рождение звезд и гибель цивилизаций. Я был заточен в кувшине тысячу лет, и за это время мир изменился до неузнаваемости. Но есть вещи, которые не меняются никогда. Одна из них — жажда приключений, живущая в сердцах молодых. Я даю вам перстень не как подарок, а как вызов. Хотите ли вы рискнуть? Хотите ли вы узнать, что скрывается за той или иной дверью, даже не зная, сумеете ли вернуться?

Он обвел их взглядом, и в глазах его плясали отблески далеких галактик.

— Вы можете остаться здесь, в пустыне, и найти дорогу домой пешком. Это долго, трудно, но возможно. Или вы можете надеть перстень, открыть первую дверь и шагнуть в неизвестность. Выбирайте.

Четверо смотрели друг на друга. В глазах Мурада горел огонь воина, ищущего подвигов. В глазах Фарида — осторожность опытного путника. Ясмие смотрела на Малику, ибо привыкла доверять госпоже больше, чем себе. А Малика... Малика смотрела внутрь себя.

— Я не хочу умирать от скуки в шатрах своего отца, — сказала она наконец. — Я не хочу быть выданной замуж за нелюбимого и провести жизнь в клетке, пусть даже золотой. Я хочу видеть миры. Я хочу знать, что там, за горизонтом. Даже если это будет стоить мне жизни.

Мурад шагнул к ней и взял за руку.

— Где ты, там и я, — сказал он просто. — Без тебя моя жизнь — пустой кувшин. С тобой — даже смерть сладка.

Фарид вздохнул, обнял Ясмие и кивнул:

— Мы с вами, госпожа. Куда бы ни вела эта дверь.

— Тогда, — молвила Малика, поднимая руку с перстнем к небу, где уже зажглись первые звезды, — пусть судьба сама выберет за нас.

Она повернулась к пустоте — там, где только что был песок, уже начала вырисовываться арка. Она была соткана из лунного света и ночной прохлады, из аромата жасмина и запаха далеких морей. В центре арки колебалась дымка — не прозрачная, но и не плотная, похожая на воду в горном озере, только вертикальную.

— Во имя любви, что связывает нас, — прошептала Малика, — и во имя свободы, что мы ищем, я открываю эту дверь.

Перстень вспыхнул — и дверь распахнулась.

Они шагнули внутрь, и мир вокруг них перевернулся.

Что они увидели? Какой мир распахнул перед ними свои объятия? Об этом, о повелитель, я расскажу тебе в следующую ночь, если ты сохранишь мне жизнь и позволишь дожить до рассвета. Но знай: первая дверь, открытая перстнем без возврата, ведет туда, где...

================

И Шахерезада умолкла, ибо небо на востоке начало светлеть, прогоняя ночь и с ней — возможность продолжать сказку.

Султан Шахрияр вскочил на ложе, забыв о царском достоинстве.

— Куда? Куда они попали, женщина?! — закричал он. — Не смей останавливаться на самом пороге!

Но Шахерезада уже поднялась, поправила покрывало и склонилась в поклоне.

— Луна устала, о повелитель, — прошептала она. — И твой указ нерушим. Я приду завтра, когда ночь вновь раскинет свой шатер, и расскажу тебе, что скрывается за первой дверью. Быть может, это райские сады, а быть может — обитель демонов. Но одно я знаю точно: наши путники сделали первый шаг в великое путешествие, из которого не возвращаются, не разгадав тайны.

И она вышла, оставив султана в состоянии, близком к безумству. Он метался по опочивальне, как тигр в клетке, ибо никогда еще любопытство не терзало его так сильно. Что там, за дверью? Увидят ли они чудеса, о которых не пишут в книгах? Или погибнут в первой же ловушке?

А луна, равнодушная к страданиям царей, медленно клонилась к закату, унося с собой тайну первой двери и оставляя султану лишь бессонницу и жгучее ожидание следующей ночи.