Ночь тринадцатая. Книга Живых Иллюстраций

— О, повелитель правоверных, светоч моего разума и услада моей души, — начала Шахерезада, едва луна, подобная золотой чаше, поднялась над минаретами Багдада, — в прошлую ночь я оставила наших путников в тот миг, когда они шагнули во вторую дверь, спасаясь с пиратской галеры, но не зная, что ждет их впереди.

Султан Шахрияр приподнялся на подушках, и сердце его билось чаще, чем барабаны перед битвой.

===========

— Знай же, о царь, — продолжала Шахерезада, опуская ресницы, длинные, как крылья диковинной птицы, — что за дверью их ждала не новая опасность, но новый дар. Ибо судьба, устав испытывать влюбленных мечом и морем, решила одарить их тем, что слаще меда и крепче вина.

Переход был коротким — всего один вздох, одно биение сердца, одно мгновение между мирами. И вот они уже стояли не на палубе пиратского корабля, а в помещении, столь прекрасном, что дух захватывало.

Это был зал, стены которого были сложены из прозрачного хрусталя, и за ними мерцали звезды — но не те звезды, что видели они в своем мире, а иные, разноцветные, танцующие в такт неслышной музыке. Пол был выложен плитками из ляпис-лазури и бирюзы, и каждая плитка излучала мягкий свет. В центре зала бил фонтан, но вместо воды из него струилось живое серебро, и брызги его, падая, превращались в жемчужины, с тихим звоном раскатывающиеся по полу.

А у фонтана, скрестив ноги на подушке, расшитой золотыми павлинами, сидел Он.

Джинн.

Но не тот Джинн, что являлся им в пустыне — текучий, изменчивый, похожий то на старика, то на облако. Это был Джинн в полном своем величии. Прекрасный, как утренняя заря, и древний, как сама земля. Глаза его горели тем огнем, что зажигает звезды и гасит их, когда приходит срок.

В руках он держал Книгу.

— Я ждал вас, — молвил Джинн, и голос его заполнил зал, не заглушая, однако, серебряного звона фонтана. — Ждал, ибо знал: вы пройдете через испытания и окажетесь здесь. Ибо только те, кто познал цену чести и готовность умереть за любимых, достойны прикоснуться к этому знанию.

Он поднял Книгу выше, и все увидели: переплет её был из кожи, но не обычной — она переливалась всеми цветами радуги и была теплой на вид, словно живая. Застежки — из чистого золота, каждая с крошечным рубином вместо заклепки.

— Что это? — прошептала Малика, чувствуя, как от Книги исходит тепло, проникающее в самое лоно, согревающее изнутри сладким, томительным жаром.

— Это то, что я обещал вам в пустыне, — ответил Джинн. — Книга Сладострастия. Камасутра. Но не простая копия тех свитков, что хранятся в библиотеках царей. Это — Пра-Книга. Та, с которой писались все остальные. Та, что была начертана самим богом любви Камой для своей возлюбленной Рати, дабы научить её искусству наслаждения.

Мурад шагнул вперед, ибо мужское любопытство в нем всегда боролось с осторожностью и часто побеждало.

— Можно ли взглянуть? — спросил он.

— Можно, — улыбнулся Джинн. — Но знай: эта Книга не терпит праздного любопытства. Она требует участия. Тот, кто откроет её, должен быть готов к тому, что знание станет плотью.

Он протянул Книгу Малике — ибо чувствовал в ней ту особую женскую мудрость, что древнее любого колдовства.

— Открой, пери. Не бойся. Здесь нет ловушек — только дары.

Малика взяла Книгу в руки. Та была теплой, как тело любимого после сна, и чуть пульсировала, словно в ней билось живое сердце. Она отстегнула золотые застежки — они подались с тихим, почти музыкальным щелчком — и открыла первую страницу.

И ахнула.

На странице была изображена пара влюбленных. Мужчина и женщина сплелись в объятиях в позе, которая называлась «Лотос, раскрытый ветром». Женщина сидела на бедрах мужчины, обвив его талию ногами, и руки их переплелись, как корни двух деревьев, что росли рядом тысячу лет. Но главное было не в этом.

Главное было в том, что изображение... двигалось.

Мужчина медленно покачивал бедрами, входя в женщину, и женщина отвечала ему, закидывая голову в сладкой истоме. Груди их колыхались в такт движениям, глаза были полузакрыты, губы приоткрыты в беззвучном стоне. Это было не просто изображение — это был танец, застывший в вечности, но оживающий под взглядом.

— Коснись, — прошептал Джинн. — Коснись пальцем, и ты не просто увидишь — ты почувствуешь.

Ясмие, забыв о скромности, протянула руку и коснулась страницы. И в тот же миг вскрикнула — ибо почувствовала то, что чувствовала женщина на картинке. Толчки внутри, сладкое наполнение, дрожь в сердцевине цветка. Она отдернула руку, красная, как пион, и прижалась к Фариду, чувствуя, как её лоно увлажняется от одного лишь призрачного касания.

— Это не опасно, — успокоил Джинн. — Это лишь эхо. Отголосок того наслаждения, что испытывают они. Книга дарит вам возможность учиться не разумом, а телом. Смотрите.

Он сам провел рукой над страницей, и изображение замерло, а потом сменилось другим. Теперь на странице была поза «Пальма, склонившаяся над ручьем». Женщина стояла на коленях, опираясь на руки, а мужчина входил в неё сзади, и лица обоих были полны той сладкой муки, что слаще любого блаженства.

— Каждое прикосновение к странице, — объяснял Джинн, — дает вам часть ощущений. Вы учитесь, не совершая ошибок. Вы познаете, не рискуя. А когда Книга будет прочитана до конца, вы станете такими любовниками, каких не видывал свет. Все тайны плоти откроются вам.

Фарид, чья кровь уже закипела от увиденного, шагнул к Книге.

— Можно нам... одним? — спросил он хрипло, косясь на Ясмие, чьи глаза уже заволокло той особенной влажной дымкой, что бывает только у женщины, готовой к любви.

Джинн рассмеялся — и смех его был подобен журчанию горного ручья.

— Это и есть мой дар, — сказал он. — Этот зал — ваш на эту ночь. Здесь есть всё, что нужно для любви: мягкие подушки, прохладные напитки, сладости для услады уст и благовония для услады носа. А Книга... Книга останется с вами. Изучайте её страницу за страницей. И когда устанете от созерцания — переходите к делу. Ибо нет лучшего учения, чем практика, и нет лучшей практики, чем учение.

Он щелкнул пальцами, и в зале появились новые предметы: низкое ложе, застеленное шелками всех цветов радуги; кальян с длинными рукавами, в чаше которого дымилась не трава, но благовонная смола; блюда с фруктами, разрезанными так искусно, что каждый кусочек напоминал то, о чем молчат приличия.

— Я оставлю вас, — молвил Джинн. — Но знайте: Книга сама выберет, какие страницы вам показывать. Доверьтесь ей, как доверяетесь своему телу.

И он растаял в воздухе, оставив после себя лишь запах амбры и сандала, да сладкое томление в чреслах.

Четверо стояли посреди зала, глядя на Книгу, раскрытую на второй странице. Изображение танцевало перед ними, дышало, жило. Слышен был тихий, едва уловимый шепот — то ли вздохи, то ли стоны, то ли сама музыка любви, запертая в переплете тысячу лет назад.

— Ну что, — произнес Мурад, беря Малику за руку. — Учиться так учиться.

Малика улыбнулась той улыбкой, от которой у любого мужчины подгибаются колени.

— Только чур, — сказала она, — первую страницу изучаем все вместе. А там... посмотрим, куда поведет нас Книга.

И они склонились над манускриптом, и пальцы их, касаясь оживших картинок, вздрагивали от тех ощущений, что передавались им через века, через страны, через саму плоть древнего знания.

==============

И Шахерезада умолкла, ибо ночь уже подходила к концу, и звезды на небе начинали бледнеть, уступая место рассвету.

Султан Шахрияр лежал на подушках, и дыхание его было прерывистым, а тело — напряженным, как тетива лука перед выстрелом. Никогда еще сказки не будили в нем такого жгучего желания — не просто плотского, но познавательного, исследовательского. Он хотел листать эту Книгу вместе с ними, касаться оживших картинок, чувствовать то, что чувствуют они.

Но луна уже таяла на горизонте, и Шахерезада, поклонившись, направилась к выходу.

— Завтра, — прошептал султан, глядя ей вслед. — Завтра они откроют следующую страницу. И я открою её вместе с ними.

И неизвестно, о чем больше мечтал повелитель правоверных в эту ночь — о власти, о славе или о той минуте, когда он сам сможет прикоснуться к живой иллюстрации древнейшей книги любви.