СЕНО. Роман. Глава 3

Беды ничего не предвещало, да и слава богу. Рота собралась быстро да ловко, и на этом спасибо. Солнце грело славно, так яро, что аж до костей прогревало, а они потели крепко. Влага эта, то и дело сваливающияся струйкой с моего разрезанного морщиной лба, можно было заново собирать да в воду переделывать, при большом желании. Лагерь собрался после двух суток отдыха, темп был средним, да по приказу кого-то, с легкой руки, взял и двинулся. На северном фронте без перемен, на южном нужны дополнительные силы, запад слегка отстал с нерадивой головой, да и про юг, если честно сказать, было особо нечего: дождь, слякоть, плохая погода, проблемы в продвижении и дальше по списку.



Быстро и смело заскочив на деревянный помост, в рысьем прыжке, и выпрямившись во весь свой почтенный рост, жадно доглотав черный, как смоль, чай, он поставил стакан со звонким звуком да начал толкать речи, да такие, что у не окрепших умов вызывало легкую эйфорию, лаская слух. Сапоги блестящие да усищи чернющие, играя на солнце, производили эффект почти гипнотический. Папаха на бок да пояс ярко красный со снующим телодвижением заставляло зевак останавливаться. Некоторые бабоньки охали — настолько статный он был. На фоне лошади фыркали и копытом били, поднимая дымку из пыли, которая оседала на нижних этажах стекол вблизь лежащих домов с той стороны дороги. Чумазые юнцы сновали туда-сюда, создавая суету, картину выресовывая обыденную, да прибавить сюда «выстроившихся» у ларька ближайшего на фоне монотонного ритма деревни, вырисовывая картину, слегка сказать, нелицеприятную, но вполне обыденную. Петухи орали в соседнем дворе. Что им, дуракам, и надо-то?! Решительно непонятно. Дружный строй шел аккуратно, потому что так было положено. Тела крепкие да упитанные — тут помарочка, что не все — шли уверенно. Кузнец бил по наковальне да так, что искры высикал, собака, чернушка, побаивалась. Тут мужик был, да и как будто пропал, тут пропадем, заметили пару старух, перекрестилось, да и не рос как? будто. За обьяснениями тут другие инстанции. Так лихо — даже запаху не осталось. День был посередине, и трудно сказать, куда скатывался он больше, настолько поровну он был, точь-в-точь по середине, но как будто это и не важно было, в данный момент уж точно же. Время замерло, точней сказать, закуталось в спираль проходящего, казалось, мимо, сдирающего все что можно… холодного ветра, благодаря дыханию смерти, обдирающего последние лоскуты мяса с костей трупов, дующего нам прямо в лицо с линии фронта. Неприятно. Если сказать мягко. Уже через сутки ты можешь вполне себе слышать запах гниющего мяса, исходящего из остатков пищи, разложившихся между зубов маски смерти, которая никогда не оставляла свой пост и была тихим наблюдателем прошедшей бойни.



Время писать письмо. Я зарёкся делать это стабильно, на постоянной основе, но уже не сдержал обещание трижды перед самим собой, что, по моему мнению, уже грех не особо смертельный. Как бы начать?! Каждый раз как первый. Всего лишь вступительные вопросы, которые так и никогда не найдут ответов. Сегодня я хочу начать именно так, максимально просто и с воодушевлением: «Привет, как дела?!» — спрашиваю, хоть от части и знаю, но при этом интерес лишь нарастает, а любопытность лишь усиливается…



Душенька-война. Мысли мои лебеди, шириною в степи, раскинуты длиной в километры по полям бескрайним, местами заснежанными, но готовыми принять дорогу держащего путника, если последний с духами успел поладить.



Душенька-моя, где ты сейчас?! Война серым крылом ворона закрывает поля сражений. В мае, по переписям и обнородованной статистике, выдался самый кровопролитный , даже трудно сказать, смогу ли я до такой цифры досчитать вслух, скорей всего собьюсь на середине. Душенька-война, май, уставшие ангелы-лебеди. Где же ты, мое прекрасное далеко? Как вернусь, сходим туда, где мы познакомились, на закате дня, где радуга одарила нас своим великолепием и красотой неосязаемой. Я в предвкушении настолько, что ждать нет мочи, иногда даже настолько, что душу тоска сжимает с двух сторон неведомой силой, пока та кричать не станет. Мне трудно подавлять этот крик. Что у тебя сегодня за окном, мне бы знать хотелось, какие мысли навещали твою светлую голову сегодня? Скучала ли ты обо мне, думала ли? Как Никола и Лиза?! А Варвара Петровна?! А сапожник Георгий Афанасьевич. Не болеет ли корова Снежка? Сколько кур осталось? И успели ли вы заготовить достаточно сена для скота? Ты знаешь, мне бы все знать хотелось бы, в мельчайших подробностях, Душенька-моя.



Да убрал листок, сложив в несколько раз, не дописав его, не окончив письма. Тучи сгущались, пришел дождь. С ним и настроение наслаивать буквы на пожелтевший лист поубавилось. Ручка тоже на стол была положена мягко и аккуратно, как нечто драгоценное — таким и являлось, связным разума и бумажного листа. Бросив взгляд в окно с белой, слегка пожелтевшей рамой, он на пол минуты отпустил свои мысли вместе с облаками куда-то вдаль, так бы они и продолжали медленно выплывать из его головы, если бы он резко не включился и, слегка поежившись, как будто стряхивая со своих плеч что-то чуждое, не вернулся обратно в реальность, где его уже поджидало надвигающееся на него обстоятельство. А обстоятельством этим был свалившийся, пусть и не сказать что мало од
жидаемый, приказ, который принес гонец: шанель не новая, и уже не одно семейство моли успело там пройти определенный этап своей жизни. Бляха блестит да так, что почти зеркальное отражение, по крайней мере свет свечи в ней определенно читается. Голос надорванный, неуверенный, сломленный, потерянный временем. Лицо искажает поддельная уверенность — все понимают, как тебе тяжело здесь. Такие события явно не для окрепшего ума, когда самое наилучшее на данном этапе, казалось бы, смотреть кино где-нибудь, с тем, кто сердцу дорог. Реальность такова, и ты либо смотришь ей в лицо, либо отводишь глаза.



Я молча взял конверт, повернулся и отошел, услышав два гудка, которые ознаменовывли, что туман сел на окопы плоской подушкой, что же могло значить одно — это время для так называемых сонных лощин, время, когда время можно потрогать. Из-за деревьев выпрыгнут призраки, начнется жатва. Привыкнуть к этому — никогда. Вдыхаю запах из форточки, ведущей в окопы, влажный воздух приближается, ведя за собой друга. Под утро не хочу чувствовть железо на губах. Что ж, бессонная ночь, очередная, не сетую. Выдвигаемся на передовую, или как его все называют — передок. Ружья за пазухой, солнвой парт должен обнаружить их. Запас ограничен, как и понимание того, кто где спрятался. Есть маяки, но они уже барохлят, на точке соприкосновения уже давно сигналы сплетаются в клубок, становятся бесполезны.