Матрос

Это случилось, когда я еще учился в школе. В каком классе вспомнить трудно, но это было еще в те времена, когда был жив Цой, то есть до лета 1990 года.

Была поздняя осень, каникулы, и меня отправили с группой детей в Крым. Поездка эта была устроена предприятием, на котором работал кто-то из моих родителей, а кто именно я опять же не могу вспомнить. Итак, мне было, скорее всего, 13 лет, так как 14 исполнялось летом 1990 года. Группу детей разных возрастов сотрудников предприятия собрали на вокзале и посадили в вагон поезда.

Нас сопровождали взрослые, из которых я запомнил только женщину по фамилии Турецкая, которая ехала в путешествие вместе с сыном. Это был маленький мальчик, младше меня, тихий и скромный. Он изучал иврит, видимо, семья готовилась к возвращению на историческую родину. Мы ехали в одном купе и не очень то и общались, так как он был поглощен изучением еврейского языка. Помню только, что мы сравнили названия числительных на иврите и по-японски.

Почему по-японски? Дело в том, что в это время я посещал вечерами занятия по карате, которые проводились в спортивном зале нашей школы. В то время увлечение восточными единоборствами было очень широко распространено. Все смотрели фильмы соответствующего содержания, с участием Брюса Ли и других мастеров восточных боевых искусств. По всей стране появились видеосалоны, где с помощью телевизора и кассетного видеомагнитофона показывали различные фильмы. Тематика их была связана или с эротикой или с единоборствами как восточными, так и западного типа, например Рембо. Естественно, на эротику меня не пускали родители, а вот фильмы боевики и про Шао-Линь я смотрел.


 В стране происходила перестройка, начатая Горбачевым, время было интересное. Анализируя свою жизнь, позже я пришел к выводу, что период где-то с 10 до 15 лет, возможно, был лучшим временем из того, что мне довелось пережить. Но, так как я еще жив, можно надеяться на лучшее. Когда-нибудь, может быть,  снова удастся ощутить этот воздух перемен, свободы, ожидания чего-то нового и неизведанного. Хотя многое зависит и от восприятия. И оно у подростка, каким я был тогда не то же, что у старика, каким я, возможно, буду, когда нечто подобное повторится вновь.
Хочется верить, что это произойдет при моей жизни, но человек предполагает, а Бог – располагает. Нам не дано знать, что нас ждет. Может быть и к лучшему. Если бы в те годы мне рассказали о грядущих событиях, о том, что мне предстоит наблюдать, я бы, скорее всего, сначала не поверил, а если поверил бы, то сильно расстроился. Но что делать, времена не выбирают. Мы должны быть благодарны судьбе за то хорошее, что она нам дает.


Итак, поезд с нашей сборной группой прибыл в Симферополь. Там нас пересадили на автобус и повезли в Севастополь. Надо сказать, что до этого я бывал в Крыму дважды. Один раз, когда мне было 7 лет, перед тем, как я пошел в первый класс. Это была прекрасная поездка, мы с мамой жили где-то недалеко от Коктебеля в пансионате. Последнее лето беззаботного детства. Потом началась школа, потом институт, работа и конца этому не видно. Но тогда было хорошо. Вот что мне запомнилось из той поездки: пустые бутылки из-под вина «ркацители», которые мы находили, когда с другими детьми лазили в кустах на территории пансионата, пачки из-под сигарет «золотое руно» и шишечки кипариса, которыми мы бросали друг в друга во время игры. Конечно и море и лето и детство, все это было.


Другой раз я был в Крыму, когда мне исполнилось 9 лет. Мы ездили в Феодосию. Помню, что потом у меня на столе много лет стояла фотография, сделанная во время катания на кораблике по морю. Потом она куда-то исчезла, как и большая часть воспоминаний. Осталось теплое и печальное чувство того, что когда-то давно было очень хорошо. Так хорошо, как никогда больше не будет. Невозможно вернуться в детство, хотя порой я думаю, что отдал бы 10, даже 20 лет своей жизни за одну минуту того времени, если бы кто-то предложил мне такой обмен. А может быть, и всю жизнь.


Следующий раз довелось побывать в Феодосии лишь спустя 28 лет, когда мне исполнилось 37. Помню, что сидел на холме за Генуэзской крепостью, смотрел на море и думал о прошедших годах. Внезапно меня поразила мысль, которая пришла, как будто, из ниоткуда. Ты попадешь сюда еще раз не раньше чем через 28 лет, не раньше! Я удивился и поначалу не понял, почему так. Что помешает мне снова попасть в Феодосию? Была зима, только что наступил 2014 год.


В Севастополе нас поселили в пустующем доме отдыха. Сезон закончился давно, было малолюдно. Помню, меня поразил снег, который лежал только на кустах и деревьях, а на земле его не было. Впервые я был на юге не летом. Нас возили по достопримечательностям, в том числе на мемориал, посвященный событиям Крымской войны. Мне запомнились артиллерийские позиции, сделанные из бетона, с помощью которого изображались мешки с песком. Видимо, раствор заливали в мешки, так как на поверхности остались следы от ткани. Я прикасался к ним рукой и ощущал неровности этой поверхности. Такие малозначительные моменты странным образом врезаются в память. Они как якоря, как нечто фиксированное, неподвижное. Вспомнив их, можно постепенно вспомнить и то, что было чуть раньше, и чуть позже. Этим они и ценны.
Ночевали мы в больших помещениях, дети разных возрастов, как младше меня, так и старше. Вспоминается, что с нами были достаточно большие ребята, которые курили, интересовались спиртным и вообще вели себя соответственно своему возрасту. Мне они не нравились. Особенно после одного случая. Когда младшие дети и я, также относившийся к младшим, легли спать, эти ребята продолжали сидеть за столом, о чем-то разговаривать и не гасили свет. Это напрягало. Но когда я вслушался в их беседу, меня чуть не вывернуло наизнанку. Они обсуждали чай. И один из них рассказал о том, что в армии, якобы, есть обычай поить только что призванных туда солдат чаем, который делается из грязи под ногтями ног старослужащих.

 
Вообще, армия всегда казалась мне чем-то ужасным. Дедовщина, побои, унижения, плохое питание, холод и необходимость очень рано вставать. Так я представлял себе армию. Всеми силами я старался избежать попадания туда. Это был настоящий кошмар, вынуждавший учиться и поступать в институт, имеющий военную кафедру. Только так можно было спастись. К счастью, мне это удалось. А другим повезло меньше.  Многие мои сверстники погибли и пострадали во время Первой Чеченской войны, начало которой практически совпало со временем моего поступления в институт.


Старшие ребята обсуждали чай в контексте возможного знакомства с девушками, мол, неплохо бы их напоить таким чайком, конечно, не сообщая о том, из чего он заварен. Все это вызывало у меня отвращение, как и их манера надевать джинсы без трусов. Мне казалось, что это гадко, омерзительно.


Ребята постоянно слушали Цоя. Мне врезалась в память песня про пачку сигарет. Которая если есть в кармане, то все не так уж плохо на сегодняшний день. Тогда я не курил и не думал, что когда то стану это делать. Только спустя несколько лет я понял, насколько верна эта песня. Что действительно, наличие в кармане пачки сигарет может позволить пережить весьма неприятные события. Когда от боли и обиды не хочется жить дальше. А покуришь, посидишь, подумаешь и вроде ничего, можно жить. Но до этого надо было дорасти. А тогда я не понимал и непрерывно воспроизводимая кассета с песнями Цоя меня сильно раздражала. Позже я полюбил эти песни, сильно полюбил. И люблю до сих пор. И никогда не разлюблю.
Иногда я думаю, что Цою повезло, что он не дожил до всего того, что было после 1990 года. Он навсегда остался молодым, и не был испорчен политикой или коммерцией, как большинство рок-музыкантов того времени, кому довелось выжить. Конечно, такая точка зрения эгоистична. Наверняка, сам Цой не разделил бы моего мнения. Хотя, кто знает.


Поездка подходила к концу, нас опять повезли на автобусе в Симферополь. Несколько часов мы ехали, постоянно слушая кассету с песнями Цоя, которую старшие ребята проигрывали на магнитофоне. В поезде меня разместили отдельно от других детей. Я ехал в купе с двумя мужчинами, один из которых был одет в тельняшку. Он вез много разнообразных вещей, в том числе и несколько трехлитровых банок с вареньем или компотом. Второй был постарше и вещей имел гораздо меньше, только сумку-баул.
Я забрался на верхнюю полку, расположенную по ходу поезда. Надо заметить, что такие места мне никогда не нравились. Я привык спать лицом к стене на правом боку, а тут такой возможности не было. То, что полка была верхняя, меня не смущало. Верхние полки мне нравились, хотя я однажды и упал с нее и ударился об стол. С тех пор у меня иногда побаливает ребро, скорее всего, там имеется неправильно сросшийся перелом, но я не обращаю на это особого внимания. Наоборот, это воспоминание такой же драгоценный якорь, позволяющий мне всякий раз, испытывая боль в ребре, вспоминать ту поездку и детство. А счастье от таких воспоминаний дороже боли.

 Другим неприятным явлением были газы. Сейчас не вспомнить, что именно я ел перед поездом, но газы мучали меня сильно. И особенно, когда я лежал на левом боку. На спине и на животе мне никогда не удавалось нормально заснуть. А тут я был вынужден лежать на левом боку, отвернувшись к стенке и укрывшись почти с головой, поскольку мужчины, вскоре после отправления поезда начали пить.

 Они выпивали и разговаривали, свет не выключался, что сильно мешало сну. Кроме того, я непрерывно выпускал газы и в животе у меня все бурлило. Я думал, что хоть так я отомщу им за невозможность нормально поспать и всякие пьяные выкрики и гоготание. Но все имеет свой предел. Я сильно устал, болел живот, поезд несся где-то в ночи по крымским степям. Я засыпал. Сквозь сон иногда я слышал какие-то крики, ругань, возгласы, но не придавал этому значения и пытался спать.


После беспокойной ночи наступило утро. Я проснулся. Было подозрительно тихо. На столе стояла практически пустая бутылка водки, консервная банка, лежали куски хлеба и другие предметы, включая стаканы для чая, из которых  пили мужчины. На противоположной верхней полке никого не было. Там и с самого начала поездки место пустовало, а на нижней полке лежал и громко храпел мужчина постарше. В купе сильно воняло. Запах складывался из многих компонентов. И каждый из них был отвратителен. Это и те газы, что мучали меня всю ночь, и перегар, запах пота и немытых ног, распространявшийся от мужчин. Кроме того, было просто душно.


 Но, свесившись с полки и посмотрев вниз, я обомлел. Сразу забыл о страшной вони в купе. Это было что-то жуткое. Человек в тельняшке, которого я внутренне назвал Матросом, когда впервые увидел, лежал лицом вниз на полу. Но лежал он не просто так. Вокруг него растеклась лужа крови. Во всяком случае, это было первое мое впечатление от увиденного. Я испугался. Наверно тот, что постарше, повздорил с Матросом и зарезал его, думал я. Вот дела! Я один на один с убийцей в замкнутом пространстве купе! Но, с другой стороны, было интересно: не каждый день увидишь такое, как будто  попал в детективную историю. Убийство в поезде! Сложные чувства захватили меня, и я не мог сообразить, что делать. Спуститься и бежать к сопровождающим? Но если злодей нападет на меня, когда я буду спускаться? Или лежать и притворяться спящим, надеясь, что ситуация как-то разрешиться?

 Ход моих мыслей был прерван какими-то нечленораздельными звуками, доносившимися снизу. Я с опаской посмотрел на лежавшего в луже крови человека.  Он кряхтел и слабо ворочался, видимо, пытаясь встать, иногда стонал. Матрос жив, понял я, и это очень хорошо. Если что, внимание убийцы он привлечет скорее, чем я, лежащий тихонько на верхней полке.


С огромным трудом Матрос приподнялся. Вся его тельняшка была пропитана кровью. Он с ошалелым видом поворачивал голову то направо, то налево и нечленораздельно мычал. Матрос встал на колени и руками оперся об нижние полки. Что то звякнуло. Я смотрел на все это как завороженный.  Звякнул кусок стекла, который Матрос задел, поднимаясь.  И этих осколков было много. Весь пол был усыпан ими. Потом я увидел дно от трехлитровой банки с остатками ягод. И сразу все понял. Никакого убийства не было. Просто разбили банку с компотом красного цвета, возможно, ее уронили со стола. Ну, а потом в эту лужу упал пьяный Матрос! Сразу стало намного легче, и я понял, что мне срочно нужно в туалет. От пережитого и от той пищи, которая заставила меня мучиться ночью, исходя газами. Дождавшись, пока Матрос, кряхтя, сел на свое место и обхватил голову руками, локти которых он упер в стол, я спустился и вышел из купе. В конце вагона, где располагался туалет, была очередь. Несмотря на то, что мне очень хотелось скорее туда попасть, это меня не расстроило.

06.04.2018