Вместо рецензии

               
      Недавно прочитал в паблике сочинителей рассказ о том, как два взрослых инвалида по переписке нашли друг друга, и вопреки воле родителей стали супружеской парой. Женщина была ущербной с рождения (определение автора), мужчина приобрёл инвалидность из-за болезни. Они выходили на прогулку, помогая друг другу. Их сердца бились в унисон. Дружно и хорошо жили. Она смирилась со своим состоянием, а он страдал: не мог принять свою беспомощность. И однажды он перешагнул через ограду балкона.
 
       Рассказ запоминающийся, следовательно, хороший, но его финал с такой литературной концовкой помешал мне написать несколько приятных слов в отзыве. Конечно, всё возможно: случай из жизни затмит любой авторский вымысел, но есть ещё логика повествования. Он не должен был так поступить. Тот вспыхнувший светлый лучик, осветивший из мрака, тоски и одиночества счастливое лицо женщины и неожиданно погасший, на мой взгляд, в рассказе был намеренно зажжён для подобной развязки.

     Этот рассказ всколыхнул забытый фрагмент моей памяти из дошкольного возраста. Конец 50-х. В нашем рабочем посёлке, далёком от промышленных центров, появилась необычная семья: муж с женой и ребёнок, в которой взрослые передвигались на протезах. О них говорили, что он — лётчик, а жена его — тоже военная. С войны прошло немного лет, но по возрасту они не подходили к фронтовикам.

      Зима или поздняя осень. Районный дом культуры: на всю стену — картина «Оборона Брестской крепости», на противоположной — «Конец Временного правительства». Мы, дети, пришедшие смотреть кино, рассматриваем картины. Постепенно фойе заполняется. Клуб — единственное место, где в выходной день собирался весь посёлок. Шум, гам; народу уже столько, что яблоку негде упасть.
Вдруг — тишина. Люди расступаются. В образовавшемся проходе идут, скрепя протезами, мужчина в кожаном пальто с белым шарфом, женщина в отороченной мехом шубе, с сумочкой с блестящими застёжками и тонким ремешком через плечо, и мальчик в шубке с мехом наружу.

    На быстро освободившиеся места у входа в кинозал мужчина помог спутнице усесться на стул, сел рядом и посадил на колени ребёнка. Мы, нарушая все нормы приличия, оторвавшись от картин, обступили пришедших и, открыв рот, рассматривали их как инопланетян: их одежду, головные уборы, перчатки мужчины и выступавшие протезы.

    Мужчина развязал под подбородком мальчика тесёмки шапки, похожей на лётчицкий шлем, и стал смотреть по сторонам. Женщина, сидевшая неестественно прямо, словно сжатая корсетом, улыбнулась нам и, достав из ридикюля горсть конфет «Красный петушок» (такая была картинка на белой упаковке), передала ребёнку со словами: «Угости ребят».

     Мальчик смотрел на нас и не решался. Она подтолкнула его. Когда он протянул конфеты, мы стеснялись брать: нам, наверное, было жалко этих людей. Затем мы молча и бережно взяли по конфете из рук малыша — как бы верительные грамоты из другого мира — и каждый положил её в карман. Мужчина нам одобрительно улыбнулся.
Прозвенел звонок на киносеанс. Все подождали, когда пройдёт семья, и только после неё вошли в зал.

    Прожили они у нас недолго; что с ними случилось, по малости лет в те годы я не знал. Видел я их ещё несколько раз в клубе. Приходили всегда заранее, и мужчина играл в шахматы. Каким ветром их занесло? Была ли это ссылка и за какие грехи? Будем считать, что их выбор нашего посёлка определялся желанием пожить поближе к природе. Ведь недаром у Даниила Андреева написание «Розы Мира» созрело в наших краях