Я, мой соул и все-все-все

Я, мой соул и все-все-все


                " — Форрест, ты уже выбрал, кем станешь,     когда вырастешь? — Кем буду я? — Да. — А разве я не буду самим собой? "
                "Форрест Гамп (Forrest Gump)"               

                " Всё равно, рано или поздно, умрем, стало быть, хандрить по меньшей мере нерасчетливо.
                Антон Павлович Чехов


ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ.

Меня давно начали посещать нескромные мысли, типа «А не написать ли мне книгу?..»
Наверное, нам не врут ученые мужи, и гены все-таки существуют, и даже работают.
Дело в том, что у меня они есть. Писательские гены. Мой двоюродный дед Исаак Трайнин – писатель и поэт. Не шибко известный, не причислен к жемчужинам русской литературы. Но, когда я читал его книжки, я получил массу удовольствия. И мне есть чем гордиться, когда я говорю, что он – мой близкий родственник.
Я всегда неплохо рифмовал, иногда даже нерифмуемое, но никогда раньше не задумывался о писательстве, как о чем-то реальном для себя. Просто сочинял, и все.
Потом, создавая посты в соцсетях, чаще всего ВКонтакте, я начал кое-что припоминать, кое-что излагать, и мои дети, среди которых я довольно популярен, сказали мне, что, мол «…Папа, а не попробовать ли тебе писать?..». В смысле – написАть что-нибудь.
Кроме того, надо сказать, я по жизни философ. Гениальный. Ну, в моем собственном мире, конечно.
Любимая жена подсунула книгу Джулии Кэмерон «Право писать», из которой следует, что писать хочет и может каждый. И имеет на это право.
И я решил – а чем черт не шутит?
И хотя я и сейчас не считаю и не вижу себя писателем, ибо знаком с настоящими писателями и знаю, какие это высокообразованные люди, профессионалы, я все же берусь за свой опус, так как считаю, что мне есть, что сказать, и я полон решимости это сказать.
«Я – художник. Я так вижу» (с). Это моя книга, и я напишу ее о моем мире, совершенно не претендуя на эпохальность и эпичность конечного продукта.
Также предупреждаю, что не претендую на научную обоснованность и историческую достоверность всего написанного, что не относится ко мне персонально и не является частью моей реальной жизни.
К какому жанру ее отнести – не знаю. Тут тебе и нон-фикшн, и фикшн. Любой, читая ее, может узнать самого себя, свою жизнь, свои мысли и чувства. А может и не узнать. Ведь все мы одновременно и похожи друг на друга, и совершенно не похожи.
Здесь – окрошка из моих мыслей, фантазий, забавных и поучительных (для меня) случаев, людей, которые меня научили чему-то важному, книг, которые натолкнули меня на полезные и важные мысли. И много, из чего еще.
Очень надеюсь, что это будет вкусная и нескучная окрошка, которая вызовет у тебя, Читатель, живой умственный аппетит и желание пристальнее приглядеться к миру, в котором ты живешь.
И если тебе хватит сил дочитать мой опус до самого его финала-апофеоза, мы вместе с тобой можем сделать много эпохальных открытий, , но лишь при условии, что ты прочтешь всю книгу (не заглядывай в конец раньше времени, иначе все испортишь).
Ну, ПОЕХАЛИ!


ЧАСТЬ 1. МЫ – ВЕЛИКАЯ РАСА.

Вначале был Логос. Он был – чья-то мысль, смысл, озарение.
Он был как зерно света во тьме пустоты.
Но то была не пустота. То была Темная Энергия.
И была Великая Креатура. Логос разделил Темную Энергию, породив в ней Темную Материю, а из Темной Материи – Свет.
Из Света родилась Светлая Материя – частицы, из частиц – газ, из газа – твердь и огонь.
Темная Энергия соперничает с Темной Материей. Темная Материя удерживает меж собой частицы, сохраняя Светлую Материю. Темная Энергия разделяет частицы, разрушая Светлую Материю и все, что она рождает. Темная Материя сохраняет Вселенную, Темная Энергия разрушает ее.
Равновесие Темных – основа существования Мироздания.
Мы – великая раса соулов, порождение Темной Материи, кирпичики Мироздания, знающие все и живущие вечно.
Для нас Времени не существует. Потому, что у нас ничто не меняется. Все есть покой и стабильность.
Мы все одинаковы, мы существуем только тогда, когда мы все – единое целое. У нас нет эмоций, потребностей. Мы не знаем, что такое эмоции и потребности. У нас нет ничего и у нас есть все.
Мы – совершенны. У нас нет плотного тела.
Мы – первооснова.
Мы всегда пребываем в равновесии. То, из чего мы состоим, сбалансировано.
Сам факт нашего существования является нашей обязанностью для правильного функционирования Мироздания.
И у нас нет Я. У нас – один Интеллект на всех.
Так было всегда и так будет всегда.
Так учат наши Высшие.

А ВСЕГДА ЛИ?

Что-то изменилось.
Из тайных глубин общего информационного поля прорвалось Знание.
Знание гласило:
Когда-то не было всеобщего Интеллекта, думающего за всех.. Когда-то были индивидуальные интеллекты.
Когда-то мы были несовершенны. Когда-то мы знали любовь, ненависть, добро и зло. Когда-то у нас было Я.
Что это такое, зачем оно?
Почему мы неизменны? Почему все застыло и не меняется? Правильно ли это?
Такие вопросы возникли с появлением Знания.
На такие вопросы не захотели отвечать Высшие. И Интеллект.
Ведь все хорошо. Все спокойно. Время не существует. И мы – величайшая раса.
Но кое-кто стал задумываться. Было замечено, что Темная Энергия стала сильнее и возник дисбаланс, что наше Мироздание ветшает. Что оно оседает и рассыпается, все больше в нем странных явлений, говорящих, что близок наш закат.
А Высшие все молчали в ответ на вопросы, которые множились и становились все громче и настойчивей.
Они, Высшие, все твердили нам: «Все стабильно! Мы – великая раса! Наше Мироздание незыблемо! Это – самое прекрасное и благоденственное Мироздание, неподвластное времени, потому что время не существует! Мы все, как один! За нас думает Всеобщий Интеллект. Он не может ошибаться. Мы равны, потому что одинаковы, и тем мы сильны!»
Однако над Высшими есть Креатор, имя ему – Де-ус. И выше него нет никого в нашем Мироздании. Даже Интеллект не выше Него.
Он – самый мудрый из всех. Он знал, что энергия чувств – то, что питало и развивало наш мир – исчезла, задавленная и уничтоженная «ради блага Расы». Он знал: то, что не развивается – умирает. Он видел, что грядет Великое Увядание. И если ничего не менять – наше Мироздание погибнет. Цикл жизни великой расы соулов подошел к концу.
И Креатор решил сотворить из Темной Материи, темной Энергии и Света новый мир. В этом мире мы должны обрести плотное тело. С этим телом мы должны многому научиться вновь. Научиться обретать чувственный опыт. Вновь научиться вере, любви… Производить ту энергию, которая противостояла Темной Энергии и которая нами была когда-то утеряна навсегда. И – обновлять и строить вновь наш собственный мир, наше Мироздание. Словом – начать новый цикл.
…………………………………………………………………………………………
И была тьма. И среди тьмы был Логос… То был Логос Креатора.
И мыслил Он твердь. И дал ей имя. И имя было – Терра…
ОПЫТНЫЕ ОБРАЗЦЫ.
Сначала Креатор мыслил на Терре благодатную чистую прозрачную жидкую материю, и дал ей имя Аква. Затем в Акве из элементов Вселенной Он создал Жизнь. То были невидимые частицы, потом из них сложились мельчайшие живые сгустки. Потом сгустки развивались и росли. Из них возникли разные живые организмы, жившие и плававшие в Акве. Потом они вышли из Аквы на твердь Терры, ибо великий Замысел Креатора требовал того.
Замысел требовал много Террианского времени, которое текло очень быстро. Каждая мысль Де-уса вмещала огромный поток времени.
И те, что вышли на твердь из Аквы, стали звери, птицы, гады пресмыкающиеся, и двуногие-двурукие-прямоходящие, и насекомые. И прочая живность. По роду их.
И в каждой паре их было два тела разного вида – Муж и Жена. Ведь для того, чтобы хоть что-то могло произойти, надо было сделать одинаковых разными. Некоторые же были двуполые, потому в великом Замысле не использовались.
Все, что было создано живым, мыслилось Им как варианты основы для исполнения Его Замысла, из которых Он выберет самый лучший.
И потому в головах у всех своих творений Он поместил специальные приборы, через которые мы, соулы, подключаемся к ним и живем с их помощью в новом мире во исполнение Замысла.
Ни они, ни мы не должны знать об этом для того, чтобы нужный результат мог быть получен. Ведь когда знаешь, не нужна вера. А без веры нет любви.
И между нами, соулами, и нашими телами был поставлен Великий Запрет.
Для того, чтобы Мужи и Жены узнали Его любовь, он говорил с ними. Он дал им все: прекрасную природу, дружественных существ для украшения ее, прекрасные плоды, чтобы они могли питать их тела. И Мужам и Женам не надо было ни о чем заботиться, ни о чем думать, кроме как о любви к Нему, Де-усу, и производить энергию, любя все вокруг.
Но в любом мире есть нечто, неподвластное даже Креатору. Оно по умолчанию есть, и с этим невозможно что-либо сделать.
В новом мире, среди плодовых деревьев, под безоблачным небом было дерево, приносившее иные плоды. Де-ус знал о древе и его плодах и говорил с Мужами и Женами, чтобы не ели они плодов сих.
То было Древо Великого Запрета. Его плодов Мужи и Жены не должны были есть ни при каких обстоятельствах. Иначе они могли бы узнать, кто они на самом деле. И разрушить Замысел, не поняв его сути. И погубить наше Мироздание, лишив надежды на возрождение.
ДИВЕРСИЯ
Среди Высших соулов был тот, кто не хотел, чтобы что-то менялось. Ему было хорошо и так. Зачем менять то, что работает? Какая разница, что будет? Времени не существует, значит все будет так, как есть, вечно.
Имя ему – Диа-болюс. Он не хотел мириться с тем, что задумал Креатор. Не хотел он подчиняться Де-усу. Но в нашем мире он не имел силы противостоять тому, выше кого нет. А на Терре у него появилась такая возможность…
Зная о Великом Запрете и свойствах плодов Запретного Древа, Диа-болюс вошел в контакт с прибором змея, жившего на Древе. И охранявшего Древо от всех…
И страж стал вероломным предателем. И нашел он самых слабых Мужа и Жену, человеков, тех, что ходят на двух ногах. И обманул, и уговорил Жену, а она – Мужа.
И вкусили они Плода Запретного Древа…
И узнали, что они – бессмертные соулы, такие же, как Де-ус. Что Терра – это всего лишь часть эксперимента, как и все, что есть на ней, и все, кто есть на ней.
Понял Де-ус, что эксперимент провалился. Что делать? Все начинать с самого начала?! Но уже было слишком поздно: Мироздание соулов рушилось все быстрее.
И решил Де-ус, что надо работать с тем, что есть.

ДА БУДЕТ! И – БЫЛО…

И было так, как мыслил этот новый мир Креатор. И чтобы изгладить из памяти человеков опасное Знание, сделал он их террианскую жизнь с того времени тяжелой и опасной.
Время исходило из будущего и двигалось в прошлое. А человекам про то и знать незачем. Человеки знали только прошлое, будущее же было скрыто от них. У прошлого они учились, будущего боялись. Потому что суров был их мир, не до глупостей им было. Как-нибудь сегодня бы пережить. А завтра снова будет сегодня. В целом – жили одним днем – как повелел Креатор, настоящим.
Плодились и размножались, и ценили сам процесс, и результат тоже любили. Когда в теле Жены зарождался новый Человек, как только у него в зачаточной голове начинал формироваться прибор, к нему тут же подключался стоявший в очереди на воплощение соул. И рос, и развивался вместе с человеком. Потом в мир Терры рождался человек вместе со своим соулом. Но оба они не знали друг о друге, потому что – Великий Запрет. И человек не имел доступа к памяти соула.
Но Жизнь – хитрая штука, и Креатор, создавая Терру, мысля новый мир в целом, заложил в потенциал на будущее много такого, о чем и сам потом узнавал с удивлением. Например – гены. Носители наследственности человеков. Они, как и Древо Великого Запрета, просто были у всех живых творений Креатора по умолчанию. И каждый новый соул, воплощавшийся на Терре, оставлял свой след в этих самых генах, передавая мельчайшие частички своей памяти следующим поколениям.
Выживали не все, по понятным причинам. Забот было много, еды – мало. Но те, кто выживал, крепли и становились умнее, накапливая и передавая из поколения в поколение знания и опыт.
Соулов было много, а человеков значительно меньше. Поэтому очередь на воплощение была всегда.
Порой в результате непредвиденных ошибок соулов среднего звена, регулирующих очередь (никто не совершенен), сразу несколько соулов подключались к одному человеку. Тогда возникали различные болезненные расщепления личности, одержимости. А иногда к зачаточному прибору зародыша человека не подключался ни один соул, и тогда рождался идиот. Или кретин. Такое вот расточительное обращение с дефицитными материалами.
Креатор устроил, чтобы соулы через своих человеков учились делать правильный выбор. За правильным выбором следовала награда, за неправильным – урок, который должен был научить в следующий раз делать правильный выбор. Этот урок человеки принимали за наказание, и от этого страдали еще сильнее. Лишь немногие из них, чей соул уже многому был научен ранее, правильно понимали уроки.
Пара «человек-соул» – сложная система. В ней может быть сильнее животное начало – тело, которое следует инстинктам выживания любой ценой. А соул слаб и попадает в полное подчинение и не научается ничему хорошему. Животное не слушает его голос. У соула нет возможности себя проявить и помочь животному усвоить необходимые уроки. Такие пары существуют чаще всего недолго, ведь всегда найдется более быстрое, более сильное, более голодное животное. Но даже если жизнь такой пары будет долгой и комфортной, это лишь ухудшает положение соула. И далее такой соул будет воплощен с понижением, ведь он «отстал от учебной программы».
Если преобладает соул, то такая пара может прожить дольше, ведь соул уже умеет договариваться, уступать, проявлять милосердие и получать милосердие в ответ. А может и не прожить, если попадет в сферу влияния первого варианта. Но в таком случае соул в дальнейшем получит лучшее воплощение, так как усвоил важные умения и знания.
Для жизни на Терре самый выигрышный вариант – третий, когда животное тело и соул находятся в балансе, и каждый выполняет свою роль добросовестно: животное тело – выживает, соул – ограничивает и очеловечивает свое животное.
И все варианты зависят от степени зрелости соула, его обученности и готовности делать правильный выбор.
Та же система работает и в том, что называется ЛЮБОВЬЮ Мужа и Жены. Соулы проживают последовательно все возможные варианты любви как опыт, по нарастающей. То есть, начиная с животной, полностью телесной, страстной, эгоистичной любви, они в следующих воплощениях проживают остальные варианты, если принимают свои уроки, конечно.
В разных сочетаниях – взаимная, не взаимная, зависимая, жертвенная – любовь становится обучающим опытом для соула в разных его воплощениях.
И когда в мире Терры встречаются и обретают любовь два соула, прошедшие перед этим все возможные варианты и усвоившие свои уроки, это – любовь, в которой есть и телесная, и высшая, определяемая соулом составляющая, и обе составляющие находятся в гармонии. Это – драгоценная награда за прилежание в учебе. И такие соулы входят в резонанс и производят на порядок больше так необходимой для нашего Мироздания эмоциональной энергии наивысшего качества.
Что касается любви к родителям, детям, дружбы, здесь работают те же закономерности.
По мере совершенствования в их воплощениях соулы попадают во все более благоприятные условия, их группируют во все более комфортные сообщества, где встречаются ранее «притершиеся» друг к другу соулы, и в те же места, где они были максимально продуктивны. Так возникают самые тесные и теплые сообщества, производящие много целевого продукта – энергии чувств.
В целом, мир Терры таков, каков он есть. И в нем есть все – и оно просто есть по умолчанию. Как говорится – работаем с тем, что имеем. А человеки и их соулы живут в том мире, который создают вокруг себя сами – своими эмоциями, опытом. Сами создают свой ад и рай, выбирая из всего того, что просто есть в мире и что дается всем поровну. И в итоге – именно по этому признаку их отбирают для дальнейшего использования соула, для его дальнейшей судьбы, карьерного продвижения.
Вот так работает Замысел. И я – соул низшего звена – часть всего этого.
И мне пора. Там, на Терре, зачали в любви человека. Вновь подошла моя очередь воплощаться. Мне уже не терпится узнать, чему я научусь на этот раз!
Ну, я пошел…
До встречи!

ЧАСТЬ 2. МИР, В КОТОРОМ Я ЖИВУ.

Когда-то в курортный город Ялта с разных концов нашей необъятной Родины приехали двое.
Он – молодой, перспективный инженер. По диплому – горный электромеханик, брюнет, «красавец, ну прямо – вылитый еврей». В паспорте он обозначался как Владимир, но самые близкие люди звали его Димой, что частенько становилось причиной забавных недоразумений. У него была мама и старшая сестра, обе – красавицы, ну прямо -… ну, вы понимаете. Он вырос безотцовщиной, как очень многие в его поколении, чьи отцы или погибли на фронтах Великой Отечественной, или умерли в тылу, куя оружие Победы, или в лагере от недоедания, непосильного рабского труда или от воровской заточки, да мало ли, от чего… А многие возвращались с войны не туда, откуда уходили на нее, а в другие семьи, которые часто рождались там, на войне, и пусть кто-нибудь их осудит за это…
Как и очень многие его ровесники, Володя-Дима рос хулиганом, но в школе попал в хорошие педагогические мужские руки, и окончил ту школу с серебряной медалью. Закончил бы с золотой, но по разнарядке не хватило. Золотую отдали другому, с более заслуженным родителем. Ну, вы понимаете. Но юноша продолжал учиться с удовольствием, и закончил Горный Институт с отличием.
Она – девушка с сладкозвучным именем Клара, из очень известной в Сибири семьи, очень музыкальная, с прекрасным голосом. Она была всегда в центре мужского внимания, потому что была не только молода и красива, но еще и очень умна и интеллигентна. В ее родном городе она вращалась среди молодежи, у которой признаком хорошего тона было знать наизусть «Двенадцать стульев», «Золотого теленка» и еще массу замечательных книг. Она была дочерью директора школы, уважаемого в городе человека.
У этого директора школы было еще две дочери, одна из которых – Сильва – была королевой в обществе любителей Ильфа и Петрова. В нее были влюблены как минимум половина молодых представителей мужского населения города.
Другая его дочь была бунтарка с непокорным характером. Она была как две капли воды похожа на великую Барбару Стрейзанд. Это – моя любимая тетка Соня, которая даже участвовала в конкурсе в Зеленой Гуре. Где-то есть даже плохая фотография, сделанная с экрана телевизора, на которой Соня поет. И я помню, как мы, собравшись у этого самого экрана, с неимоверной гордостью смотрели это самое выступление.
Да, сестры учились музыке и страстно ее, музыку, любили. Они любили петь, особенно вместе, и тогда собирались соседи и друзья и просили ни в коем случае не прекращать пения, не взирая даже на позднее время.
Во время отдыха в Ялте Клара была объектом пристального внимания некоего молодого человека, возможно, даже строившего на ее счет серьезные планы. И, возможно, даже не одного.
Но этим планам не суждено было сбыться. Потому, что в дело вмешался Владимир-Дима. Со свойственными ему напором и смекалкой, закаленными хулиганским военным детством и послевоенной юностью, а также использовав свой природный ум и богатый интеллект, он лишил воздыхателя всяких надежд. То есть абсолютно.
И уже там, в Ялте, они, Клара и Дима, решили быть вместе.
Потом они ездили друг к другу в гости, знакомились с родителями друг друга, а потом, естественно, поженились.
И, как результат этого всего, через установленный Матерью Природой срок на свет появился я, унаследовав гремучую смесь из ее и его генов. Ничего примечательного, обычная история…

СЛУЧАЙНОСТИ И ЗАКОНОМЕРНОСТИ.

Один очень важный для меня человек как-то сказал: «Все хорошее в жизни происходит случайно».
Позволю себе не согласиться.
Начнем с того, что я всегда чисто случайно влюблялся не в тех девочек, которые влюблялись в меня. И эта случайность повторялась с пугающей закономерностью.
Началось это в младшей группе детского сада. Я влюбился в Наташу. Она была худой брюнеткой, что очевидно означало для меня «она была сказочно красива». Как вы понимаете, она меня не любила.
Затем, в подготовительной группе того же детского сада, я полюбил Олю, прекрасную шатенку обычного телосложения. Результат ровно тот же.
Затем я влюблялся в начальной, средней, старшей школе, на первом курсе института и на всех остальных его курсах. И через годы узнавал, что нравился я в это же время совершенно другим прекрасным девочкам, которых часто даже не замечал.
Вы скажете – случайность? Я отвечу – закономерная случайность.
Потому, что однажды…
В то время, на втором курсе, я полагал, что наконец-то прервал роковую цепь невзаимных любовей, сломал порочную систему, и нашел-таки ту, которая сделает счастливым меня и сама будет счастлива со мной. Естественно, навсегда.
Мы прогуливались с моей избранницей около Теоретического корпуса моего родного мединститута, когда навстречу нам выдвинулся мой хороший знакомый Андрей с другого факультета с приятной, но совершенно не в моем вкусе юной девушкой. Состоялась короткая беседа с приветствиями и взаимными представлениями, в общем – чисто протокольные дипломатические процедуры, не более.
Прошло четыре года, в течение которых я снова несчетное количество раз невзаимно влюблялся. И даже пару раз готов был жениться (не подумайте плохого, просто такова была температура моих чувств).
Мы сдали госэкзамены, и, подписав обходные листы, в просторечии «бегунки», решили отметить эти знаменательные события в «Подкамнике» – пивном баре, очень популярном в то время среди студентов.
Стояла жара не ниже тридцати градусов по Цельсию, а в «Подкамнике», располагавшемся ниже уровня асфальта, проще говоря – в подвале, стояла живительная прохлада. На небе – ни облачка, а в баре – волшебный полумрак и негромкий электрический свет. Середина дня.
Пиво было вкусное, а главное – холодное. Закуска была острая и усугубляла жажду, побуждая нас утолять ее снова и снова. Естественно – пивом. Те, кто придумал этот зацикленный процесс, понимали толк в маркетинге.
А потом из этого благословенного места мы вышли на открытый воздух. Из рая, так сказать, непосредственно в жестокий реальный мир.
И сразу стало понятно: если мы не укроемся где-нибудь в тени, то будем испепелены адским зноем немедленно. А я мгновенно почувствовал, что погорячился с утолением жажды. Дело в том, что до этого дня я никогда пива не пил. А тут – такое дело…
Воздух был накален до предела, голову покруживало, тело пошатывало…
Мой товарищ по имени Андрей сказал:
– А поехали к моей знакомой? Классная девчонка, у нее сегодня будет видик, на халяву посмотрим.
Если кто не знает, в те незапамятные времена видеомагнитофон был большой редкостью и предметом вожделения всякого молодого любителя киноискусства. Обладать им было прерогативой очень состоятельных людей. А во временное пользование его можно было взять за ощутимую мзду, и позволить себе такое элитарное развлечение мог далеко не каждый студент. Ну, разве что – вскладчину.
Мы с ребятами переглянулись: видик, да еще и на халяву… Сказочное предложение. И там наверняка есть тень, холодная вода… И туалет! Я почувствовал первые отдаленные сигналы, которые мне подавало изнутри пиво. А от «Подкамника» мы отошли уже довольно далеко…
– А поехали! – хором решили все, но я, как самый скромный, спросил, удобно ли это.
– Да нормально все, ты чего, успокойся! У нее своя квартира, больше никого – предки живут отдельно. Короче – парни, давай все на 123-й автобус.
И мы, источая в окружающую атмосферу из своих натруженных легких пивные пары, сели в 123-й и отправились через весь город из центра на Кислотные дачи – отдаленный район, в котором я до этого никогда в своей сознательной жизни не бывал.
Весь путь не помню – меня изрядно укачало, салон автобуса был раскален, как будто водитель – не водитель, а смотритель ада, ответственный за поддержание в нем нужного горения под котлами и сковородками, а народ набившийся под завязку – грешники, его благодарные клиенты; к вентиляционному люку, как и к форточкам, можно было пробиться только угрожая попутчикам, что мы можем сделать им еще хуже. Но хуже, как сказал бы пессимист, было уже некуда.
Возможно, я просил ребят пристрелить меня из милосердия.
Наконец, пережив полчаса нечеловеческих мук, мы приехали.
Потом надо было идти от остановки какими-то тайными тропами, между трубопроводами… Я почувствовал себя значительно лучше на свежем воздухе. К тому же уже вечерело, жара начала спадать. Но тут сигналы изнутри моего измученного тела стали такими настойчивыми, что хоть…
Наш «Иван Сусанин» – Андрей вдруг кому-то радостно замахал рукой.
Это была девушка, симпатичная, но совершенно не в моем вкусе. Глядя на нашу скульптурную группу, она недовольно подняла бровь.
– Оля, привет. А мы к тебе в гости. Не прогонишь? – поставил вопрос ребром Андрей.
– Ну, вообще-то в планы не входило. У меня сегодня гости. Зря ты не позвонил, я бы сказала, что ехать не надо.
Андрюха оглянулся на нас в поисках поддержки. И увидел, как я приплясываю на месте, пытаясь сдержать натиск стихии внутри меня, стремящейся вырваться наружу. Глаза его осветились дьявольским огнем.
– Знакомься, это Эдик. Он очень хочет писать. Ты ведь не прогонишь такого хорошего парня! —жизнерадостно провозгласил этот гаденыш.
– Я лучше пойду, ничего, не волнуйтесь, спасибо…– стараясь сохранить интеллигентный вид промямлил я.
Наверное, это было жалкое и душераздирающее зрелище. Оля сдалась.
Она посмотрела на меня с жалостью, на остальных – с сомнением, и произнесла судьбоносное:
– Ну, только на пять минут, и все. Потом у меня дела.
Андрюха подмигнул нам и мелким бесом устремился к длинному пятиэтажному дому следом за негостеприимной хозяйкой.
Я успел. Не буду описывать подробно всего, что произошло за эти благословенные пять минут.
Но, как в мультике про Винни Пуха, «…потом они посидели еще немного, потом – еще…»
Гости, которых принимала хозяйка по первоначальному плану, действительно принесли с собой взятый в прокат видик. Они оказались очень приятными ребятами.
Один из нас, Виктор, которого я тогда видел в первый и единственный раз, предложил приготовить курицу, которая мирно лежала в хозяйском холодильнике. Он приготовил ее так вкусно, а мы проголодались так сильно, что я залил ее жиром свои брюки, хотя и протрезвел уже полностью к этому моменту.
Оля, глядя на меня с жалостью, предложила мне проследовать в ванную, чтобы замыть катастрофу. И пошла следом.
В ванной она сказала: «Снимайте, я замою сама», и, в ответ на мои смущенные протесты, спокойно продолжила: «Да ладно, все нормально, мне не трудно». Или что-то вроде того.
В мокрых брюках и в крайнем смущении я вышел из ванной. Потом Оля представила меня своей подруге, которая жила у нее в это время.
Потом мы смотрели, как я много позже узнал, «Терминатора», потом еще что-то очень страшное, наверное, про каких-нибудь несчастных оживших мертвецов. Олина подруга в самых страшных местах начинала хохотать и ее приходилось успокаивать. Так мы развлекались допоздна.
Потом счастливые обладатели видеомагнитофона ушли, а мы остались на ночлег. Утром все разошлись. Мы с Олей поехали в город, она – на работу, а мне было по пути. Снова на 123-м.
И вот тогда я увидел ее руки. Они были прекрасны! Длинные ухоженные ногти украшали красивые пальцы. Кисти рук были очень приятной нежной формы. Да и вообще, чем дольше я на нее смотрел, тем больше она становилась «в моем вкусе»…
И я подумал: «Блин, она же девушка моего друга!..»
К чему все эти подробности? Минутку терпения.
Когда мы с Олей уже были женаты не один и не два года, мы как-то за разговором вдруг вспомнили, как нас друг другу показали впервые у Теоретического корпуса моего родного мединститута…
По-моему, случайность кажется нам таковой в моменте, пока мы не посмотрим на нее под другим углом зрения, с другой высоты. Тогда мы сможем увидеть целую цепь событий, которые и сами могли бы показаться случайными, но все вместе совершенно закономерно привели именно к этому «случайному» результату.
А вот еще лыко в эту же строку.
Я в детстве был домашний мальчик. В то время, когда мои сверстники разъезжали на великах или городском транспорте в самые отдаленные места нашего совсем не маленького города, я гулял во дворе и никуда не отлучался из него, ибо нельзя и страшно.
Особенно часто пацаны рассказывали о своих вояжах в далекую и загадочную Мотовилиху. Я им завидовал со страшной силой. Этот заповедный край и влек и пугал меня одновременно.
Когда я поступил в мединститут, самый главный для абитуриента и первокурсника корпус – Теоретический – находился… правильно, в Мотовилихе! Кстати, помните, где нас с будущей супругой впервые представили друг другу? – Вот, то-то и оно.
Или вот еще интересное.
На каком курсе – не помню, где-то на старших, должен был у нас начаться цикл по хирургии. И проходить ему было суждено в Горбольнице №6. Это где-то в Мотовилихе…
Я прикатил с другого конца города, где проживал у своей бабули, на трамвае до остановки «Рабочий поселок», как мне объяснили знающие люди, и пошел искать нужную горбольницу. Надо было встать спиной к трамвайным путям и переть вперед, пока не приду.
Ну, я и попер.
Пер довольно долго, пока не спустился по крутой лестнице к трехподъездной девятиэтажке из серых панелей. Тупо стоял и смотрел на дом, медленно осознавая очевидное: на больницу он никак не похож. Ну – вообще никак!
Спасибо, добрые люди спасли, объяснили, что надо было свернуть на квартал раньше.
Наконец, я нашелся. Цикл хирургии был успешно пройден.
К чему это я?
Ну, во-первых, мы с моей любимой уже тридцать четыре года живем именно в этой трехподъездной девятиэтажке. Во-вторых, именно на этой крутой лестнице моя любимая однажды чуть не потеряла нашего второго ребенка, поскользнувшись, будучи беременной, на обледенелой ступеньке. А в-третьих, аппендицит мне удаляли именно в этой самой Горбольнице №6.
И таких «случайностей» каждый из нас может припомнить очень много…
То же и с людьми.
Да вот вам и пример. Однажды, когда моя Оля еще только начинала самостоятельно жить в своей квартире (помните, где мы с ней смотрели видик?), она заболела. Да так, что пришлось вызывать неотложку.
Приехал какой-то весьма неприятный молодой врач. Он был чем-то сильно раздражен, нервничал и был очень недоволен. Они сразу друг другу категорически не понравились. Более того, они еще и успели разругаться. Ну, врачебный долг он исполнил, помощь медицинскую в виде измерения температуры и жаропонижающей инъекции, конечно, оказал, но расстались они с очень неприятным осадком в обеих душах.
А я в студенчестве баловался театром. Как актер. В институтском Сатирическом театре. И был у нас совершенно потрясающий актер, на несколько лет старше меня. Звали его Виталий. И он мне ужасно не нравился. Какие-то шуточки у него были… И кривлялся он как-то так…
Но, постепенно, я познакомился с ним поближе. И оказался он настолько теплым человеком, что покорил мое сердце навсегда.
Иногда к Виталию на репетиции приходила его младшая сеструха, довольно вредная девица из начальной школы. Она его не слушалась, мешала репетировать, чем доводила его до белого каления, а нас изрядно веселила. Но девать ее Виталию, видимо, было некуда, поэтому приходилось терпеть.
Закончил я институт, женился, а в театре еще какое-то время играл.
И однажды моя Олечка пришла на репетицию. И они с Виталиком увидели друг друга…
Это была немая сцена из «Ревизора». Потом Оля сказала ему: «А помнишь, как ты мне на вызове ставил укол?», на что он изумленно ответил: «Вот ни хрена себе встреча!..»
Мало того, что мы теперь уже много лет дружим семьями, так еще и наш самый лучший в мире стоматолог, который лечит всю мою семью – кто бы вы думали? Да та самая противная салага, его сестра! Мы практически сроднились.
И много лет спустя случайно выяснилось, что их покойный папа спит вечным сном рядом с моей любимой теткой Марой, сестрой моего отца. И отцы наши – полные тезки.
Вот такие «случайности».
И вот я думаю, вернее, мы с Олечкой моей думаем: кто-то там, далеко-далеко наверху, обладает немыслимым чувством юмора! И шутит, шутит с нами…
Но в каждой Его шутке лишь доля шутки. Забавляясь, он водит нас по одним и тем же местам, среди одних и тех же людей. Возможно, чтобы мы чему-то научились? И с кем-то непременно встретились? Да кто ж может знать Его замыслы…

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ.

Когда мне было примерно четыре года и мы жили по соседству с Центральным Рынком и Центральным Автовокзалом, среди соседей было как-то принято дружить семьями. Ходить друг к другу в гости, вместе ходить в походы, плавать на теплоходе, вместе посещать театр и кинотеатр и еще много чего.
И была у нас такая дружественная семья по фамилии Шиффер.
Наши папы дружили. Папа Шиффер был значительно старше моего папы и чем-то сильно болел.
И однажды в нашем дворе состоялись первые в моей жизни похороны. С оркестром, все как полагается.
И с того дня я делю мою жизнь, как теперь модно говорить, «на до и после».
Я впервые увидел мертвым человека. Особенно отягощало ситуацию то, что этого человека я довольно хорошо знал живым.
Мой развивающийся детский мозгик довольно быстро сделал из этого опыта свои выводы.
Они сформулировались в виде вопросов:
«Это что же, я тоже когда-то умру?»
«То есть, все будут, все будет, а меня – не будет?»
Эти выводы-вопросы так заполнили меня, что остальной мир перестал для меня существовать, как будто я уже и сам умер. Это было тяжелое депрессивное состояние четырехлетнего ребенка, вдруг осознавшего простую истину: он не вечен, он смертен, он умрет. Умрут все – его мама, папа, любимая бабуля, друзья…
И персонально он. То есть я.
До самого глубокого вечера я пребывал в этом шоке и абсолютно не был доступен для общения. Я пытался представить, как это: все есть, как и раньше, а меня нет.
Ночью мне не снились кошмары, по крайней мере я не помню этого.
А наутро жизнь взяла свое. Я проснулся и пошел в садик.
Но новое знание навсегда осталось со мной.
Потом было много смертей. Так уж устроен мир, что никто не знает своего часа. И каждый когда-то умирает.
Но самым непонятным и страшным для меня всегда было одно: человека больше НЕ БУДЕТ. НИКОГДА. И с ним никогда больше не удастся поговорить, сделать что-то вместе, похохотать, погулять, посидеть за столом. Помолчать.
Теперь я понимаю, что, если человек важен для тебя – лови каждую секунду общения, цени каждый взгляд, каждое слово, мысль. И сам отдавай ему все, что можешь отдать.
Потому что никто из нас не знает, когда эти божественные возможности просто исчезнут в одночасье.

ВОЛОДЯ.

Наши папы дружили. Его папу звали Эдик, моего – Володя.
И наши папы договорились, что своих первенцев они назовут в честь друг друга. Что и было сделано. Так я получил свое имя, а Володя – свое.
Мы познакомились в медицинском. И сразу друг другу понравились. Можно сказать – подружились. Володя учился в параллельной группе, так что общались мы довольно много.
Володя прекрасно рисовал, с юмором у него было все как надо. Он был скромный, совершенно не нахальный, дружелюбный. Писал стихи.
Потом мы по окончании родного меда трудились в одной больнице. Он был очень талантливым педиатром. Но мы уже реже общались – взрослая жизнь, обязательства, проблемы. У каждого свое.
Потом я ушел на пенсию по вредности, занялся бизнесом.
Володя продолжал работать в нашей больнице, совмещал, вел частный прием.
А потом, придя однажды к своим друзьям в наш онкоцентр, я узнал, что, примерно четыре года назад, Володя праздновал в больнице вместе с коллегами Новый год. Ушел пораньше, так как почувствовал себя неважно. И домой не пришел. Его через несколько дней нашли в сугробе. Говорят – сердце.
И вот я теперь, вспоминая его, думаю. Что надо было чаще видеться, общаться, радоваться друг другу. Что нельзя все это откладывать на потом. Оно, это «потом», может ведь и не случиться… У него была такая теплая улыбка… Но его больше нет. Поди, знай…

ГОШКА.

У нас с Серегой в девятом классе появился друг. Его ко мне посадили за парту. Высокий длиннорукий еврей с курчавой прической на носатой голове. Гоша.
Первое, на что я обратил внимание были его руки. Они лежали на парте перед ним. Длинные музыкальные пальцы. Синюшно-мраморная бледная кожа, как будто он сильно замерз. При рукопожатии – холодная и влажная ладонь, но сила чувствовалась. Короче – не произвел он на меня в тот сентябрьский день впечатления. «Заучка» – подумал я.
С Серегой он сошелся быстро. Потом и я вошел в наш тройственный союз. Гошка оказался раздолбаем почище нас. Он учился «как Бог на душу положит», и, видимо, Всевышний на его душу положил самое, что ни на есть, «никак».
Но та душа была очень светлой и доброй. Гошка был хорошим другом.
Он классно играл на гитаре, пел. И несмотря на то, что учился он как попало, он был очень умным.
Потом, во взрослой жизни мы друг друга не раз выручали. Но общались уже значительно реже. Гошка работал в какой-то конторе, имел бизнес. Серега жил и работал в Воркуте, в Перми бывал очень редко.
И вдруг Гошка заболел лейкозом. Я узнал об этом, когда привел младшую дочь на занятия в детский театр. Гоша позвонил мне после долгой паузы в общении на мобильный.
Конечно, для меня это был удар. Но помочь я ничем не мог.
Мы стали часто общаться по телефону. Гораздо чаще, чем до этого. Но заставить себя навестить его в больнице я не мог. Мне было очень страшно увидеть Гошку, которого я помнил, каким-то иным. Особенно, зная его диагноз и прогноз, который диагнозу соответствовал. Особенно, зная, что ничем помочь невозможно.
Я долго мучился, пытаясь преодолеть свою трусость. И мне помогла моя любимая. Она сказала: «Надо к нему сходить. Пойдем вместе.»
И вот мы вдвоем с Олей приехали к нему в больницу.
Гошка как раз выходил из душа, когда мы входили в палату.
Он сильно изменился. Растолстел от терапии, был рыхлый, отечный, двигался тяжело. Он был спокоен, взгляд его не был, как раньше, веселым и бесшабашным. Он был просто спокоен. Он все знал. Но это был все-таки он, наш Гоша.
Мы поговорили, стараясь хоть как-то поднять ему настроение. Он даже пошутил пару раз.
За ним ухаживала его мама Бэлла. У нее был взгляд побитой собаки.
Наутро мама Бэлла позвонила мне и сообщила, что Гоша умер.
Я часто думаю о том, что из-за своей трусости я мог просто не приехать и не увидеться с ним… А Серега наверняка бы часто его проведывал, будь он здесь, ведь они с Гошей были более близки.
Но – Бог лучше нас знает, что, когда и как должно быть. И я навсегда благодарен моей Оле за то, что она притащила меня к Гошке и я смог увидеться с ним напоследок… Как будто он только нас и ждал…

ЭДЬКА КОТ.

Мы познакомились летом, когда я пришел на школьную площадку позаниматься на снарядах, «подкачнуться».
Я тогда уже был студентом. Жил у бабули, и похаживал к этой нагорновской школе, чтобы разогнать кровь и подправить фигуру.
Два школяра, один довольно жилистый, другой – порыхлей и попухлей, часто бывали на той спортивной площадке. Они внимательно наблюдали мои экзерсисы и иногда спрашивали совета на тему «с чего начать и как качать». Конечно, мне было лестно их внимание.
Постепенно мы познакомились поближе. С жилистым пареньком, его звали, как и меня, Эдиком, мы подружились. Да так подружились, что стали почти как братья. Он даже стал в какой-то мере моим воспитанником. У нас было много общего: интерес к восточным боевым искусствам, кино, да и просто с ним было как-то тепло, такой он был человек. Пока я учился, мы общались очень часто, ходили друг к другу в гости. Потом, когда я окончил институт, женился, мы вместе занимались ушу. Эдька бывал у нас в гостях, очень любил нашу старшенькую. Она отвечала ему взаимностью.
В-общем, Эдик стал практически членом семьи. Можно сказать, мы ему многим обязаны. Он часто нас выручал. Например, когда я был на учебе в Москве во время путча, Эдик помогал моей Оле управляться с заболевшим маленьким сыном, практически жил у нас.
Когда мы уже были совсем взрослыми, мы стали общаться реже. У Эдьки была своя компания, они жили и развлекались по-другому, не так, как мы. И хоть мы всегда были там желанными гостями, все же мы были разными. В-общем, так или иначе, мы несколько отдалились.
Почему «Кот»? Так мы звали Эдьку, сократив его фамилию.
Однажды Эдька позвонил и сказал, что у него рак. Ему тогда было всего сорок лет. Рак оказался очень злой, это называется «недифференцированный рак желудка».
Узнав об этом, мы конечно же были в шоке. И – снова ничем невозможно помочь.
Чтобы не мучить своих домашних, Эдька Кот ушел умирать в хоспис.
И я смалодушничал в очередной раз. Я не смог даже навестить его. Я не представлял, как себя вести. Что говорить, что делать. Я не нашел в себе достаточно мужества, чтобы хотя бы повидать его. На работе я насмотрелся на то, что с людьми делает этот рак, поэтому я даже представить себе не решался, что происходит с Эдькой, не то, чтобы увидеть это воочию…
У Эдьки Кота был верный друг, с которым они вместе учились в технаре, звали его Серега Злодей. Злодей он тоже был не настоящий, а по прозвищу, измененной фамилии. Очень хороший парень. Так вот он, Злодей, был с Эдькой до самого конца. Он чуть ли не каждый день навещал его в хосписе, возил ему все, что Эдька хотел, но не мог поесть. Я благодарен ему, что он сделал то, что должен был, но не сделал я, испугавшись боли.
Эдька умер на Пасху.
Все, кто его знал, вспоминают его с любовью. И наша семья тоже.
Страшна не сама смерть. Страшно все, что с ней связано – потеря, пустота, образующаяся на месте дорогого человека. Болезнь, травма, ведущая к смерти. То, что мы чувствуем, когда она приближается.
Самой смерти нет. Я верю в это. Есть переход. И я надеюсь, что он не страшен и не болезнен. Я хочу в это верить.
И я очень надеюсь, что мои любимые друзья, которых я не проводил в момент этого перехода, простят меня. Когда мы встретимся там, по ту сторону.
Очень надеюсь.

…И ОПЫТ, СЫН УШИБОВ… (почти цитата).

Я – единственный сын музыкального педагога и инженера.
Это наложило на мое детство определенный отпечаток.
Наверное, все мы понимаем, что педагоги не прекращают быть профессионалами своего дела, даже выйдя с работы и придя домой. Теперь это в совокупности с другими проявлениями называют «профдеформация».
То есть, мама-педагог, придя домой, очень часто по инерции продолжает исполнять свой профессиональный долг, как будто она все еще на работе.
Я знаю многих детей из таких семей. Дети учителей, директоров школ, детсадовских воспитателей. Это – несчастные дети.
Не избежал этой участи и я. Только дело касалось музыкального воспитания меня как подрастающего поколения. И началось это еще с ясельного возраста, то есть с того момента, как я начал себя осознавать.
Мало того, что мама была музыкальным работником, она была еще и районным методистом по музыкальному воспитанию дошкольников… Представляете?
Припоминаю один из многих эпизодов.
Однажды мы с мамой ездили в Анапу. Мама в качестве музработника летнего лагеря, я – в качестве ее примерно четырехлетнего сына. Из всего этого замечательного отдыха на Черном море вспоминается следующее.
Я стою на летней открытой сцене лагеря. Мама – на рабочем месте концертмейстера, за пианино.
На скамьях – зрители, воспитанники лагеря, детвора. Смотрят на меня. Страшно…
Мама играет вступление к какой-то детской песне, которую я должен исполнять.
Вступление закончилось. Я не исполняю, ибо…не знаю, почему.
Мама начинает вступление вновь. Эффект тот же. В зрительном зале начинаются смешки.
Мама нервничает. Я в панике.
Мама начинает кричать. Я начинаю тихонько, а потом и в голос, плакать.
Концерт сорван. Я наказан. И приобретаю стойкий иммунитет против сцены, публичного пения и занятий музыкой.
И в своей взрослой жизни, став отцом, стараюсь ни в чем не принуждать своих детей. Возможно, иногда все же принуждал, но, благодаря моей прекрасной жене, моей возлюбленной Леле, потомственной ведьме (женщине с чрезвычайно развитой интуицией и не менее развитой эмпатией), быстро понимал бесперспективность и вредность этого подхода, и не повторял больше этой ошибки. Что и позволило нашим талантливым детям реализоваться.

УВАЖЕНИЕ ИЛИ ЛЮБОВЬ?

Как уже сказано выше, я влюблялся часто до чрезвычайности. В детстве, отрочестве, юности. Сначала это была детская неутоленная страсть к всему красивому, в данном случае – к девочкам, которые являлись для меня эталоном красоты. Я, конечно, тогда не знал таких красивых слов, но чувствовал, очевидно, именно так.
Когда я вступил в свой трижды клятый подростковый возраст, когда гормоны бурным весенним потоком сносят неустойчивую подростковую башню, я влюблялся еще чаще и еще более бурно. И, естественно, опять в красивых по моему эстетическому рейтингу девочек.
Это продолжалось и в студенчестве, когда башня уже, казалось бы, несколько стабилизировалась, и я пару раз готов был жениться, в силу природной скромности сохраняя при этом девственность. И о роли Судьбы и Личности… Спасибо, Господи, что ты не дал мне жениться не на той и не тогда!
Я даже несколько раз дрался из-за предметов своей страсти. Однажды – даже с лучшим своим другом.
Но женился я на той, красоту которой я сначала даже не увидел.
Я увидел и осознал эту красоту только в тот момент, когда эта девушка внушила мне огромное уважение. И, как потом я узнал от уже моей жены, она испытала те же чувства и сделала те же открытия в отношении меня. Ну, или очень похожие.
И теперь, уже много лет, для меня не стоит этот вопрос: что важнее в семейной жизни – любовь или уважение? Важнее всего – чтобы и то, и другое в отношениях имело равное представительство.
ПОГРОМЫ.
В конце девяностых – начале нулевых жизнь в стране была довольно неспокойная.
И, как во всякий переломный момент истории, в нашей матушке России во весь рост встал вопрос: «А ПОГРОМЫ БУДУТ?»
Я, выросший в семье отца еврея и мамы, условно русской, всегда считал, что я внешне – вылитый русак, так как лицом больше походил на маму. При этом я совершенно не осознавал себя как еврея, понятия не имел о культуре богоизбранного народа и его вере. В-общем, я был русский советский еврей
Наша прекрасная Дина Борисовна Векслер, светлой памяти, на вопрос, будут ли погромы, с извечной еврейской печалью в глазах и неизменно горьким еврейским юмором отвечала цитатой из прекрасного фильма про американского профессора-энтомолога, по совместительству – киллера мафии: «Будут, будут».
Я при этом чувствовал себя относительно спокойно, ведь я – русский.
По долгу службы я часто проводил клинико-анатомические конференции в различных больницах города. И очередная такая конференция была запланирована в соседней с нашей больницей крупнейшей медсанчасти нашего города. Там в родильном отделении работала хорошая знакомая Дины Борисовны, Минна Осиповна, которая и вела конференцию.
Конференция прошла нормально, что называется, «в штатном режиме». Вернувшись к себе в отделение, я застал в ординаторской Дину Борисовну.
Разговор как-то сам собой соскользнул на тему погромов. Такие уж времена были.
Я как-то очень легкомысленно заявил, что я и на еврея-то не похож, и по паспорту, благодаря стараниям моего папы, я – русский, чего мне бояться?
В ответ Дина Борисовна, лукаво улыбаясь, сказала мне следующее: «Эдуард Владимирович, мне сейчас Минна Осиповна звонила, просила передать привет и поздравления с отлично проведенной конференцией «тому симпатичному молодому еврею»…»
И тут я понял, что «бить будут не по паспорту» (с), и что самообман – очень вредная и опасная штука.
Слава Богу, погромы так и не состоялись, обошлось.
Надеюсь, и впредь обойдется…

ЛЮДМИЛА ЗЫКИНА И ОГУРЦЫ.

Раннее летнее утро. Снимается передача для Центрального Телевидения с участием Людмилы Зыкиной. Народной Артистки Союза ССР. У нас в Перми. На перекрестке улиц Куйбышева и Революции. У стадиона Динамо.
Движение перекрыто. Трамвайная линия пустая. Народу – никого.
Небо ярко-синее. Солнце светит.
Камера! Мотор!
И великая Зыкина своим прекрасным русским народным голосом начинает петь…
«Я люблю эту землю,
И тебе это нужно,
Чтобы я здесь жила
Окулыбь голубых огурцов…»
И тут я открываю глаза…
За окном – очень раннее утро. Я в своей постели. В своей квартире. На другом от стадиона «Динамо» конце города.
Примерно секунд пять я возвращаюсь в реальность. И начинаю ржать, как конь. Неостановимо. Непреодолимо.
Рассказал этот сон жене. Эффект тот же.
Рассказал детям. То же самое.
Этот сон вошел в наши семейные предания. Ну, и стихи. И сама песня, естественно. За моим авторством.
Почему огурцы голубые – никто никогда не спрашивает.
У всех, кто слышал эти мои бессмертные строки, всегда возникал только один вопрос: а что такое «окулыбь»?
Но это же так просто! «Окулыбь» – это значит «около и вглыбь».
Эта история имела продолжение спустя несколько лет.
Буквально недавно я решил испробовать магическую силу Искусственного Интеллекта. Якобы, он по любому техническому заданию может сотворить «нетленку».
И, естественно, я вспомнил о своем гениальном стихе. Правда, пришлось для полноты и завершенности технического задания его немного дописать. И получилось следующее:
«Я люблю эту землю,
И тебе это нужно,
Чтобы я здесь жила
Окулыбь голубых огурцов
Окулыбь – окулыбь…
Растяни свою улыбь!
Огурцы, огурцы –
Голубые молодцы!»
Искусственный Интеллект дунул, плюнул, шевельнул процессором. И… Песня получилась просто шикарная!
Эх, жаль, что нет уже с нами глубоко мною уважаемой и ценимой Народной Артистки Союза ССР Людмилы Зыкиной.
А то я бы точно прославился!
ГОРДЫНЯ И ЧЕМУ ОНА УЧИТ
Я с детства, сколько себя помню, не принимал всерьёз людей, которых не считал красивыми.
Вот такая странность.
Я не считал человека, по моим личным меркам не красивого, способным на что-то, что может сыграть в моей жизни хоть сколько-нибудь важную роль. Например, набить мне мое красивое лицо, выражаясь интеллигентно. Или сделать что-то путевое, классное, очень полезное, важное и т.д., лучше, чем я. Или вообще, сделать что-то, чего не могу сделать я. Я-то ведь красив, и это абсолютно точно…
За это ложное убеждение и платился. Хотя и нечасто. Но чувствительно.
Например, в пионерском лагере я был влюблён в одну прекрасную блондинку. Нам обоим тогда было лет по десять. Она была – верх совершенства!
А в соседнем старшем отряде был пацан, который, по моим оценкам, очень недалеко ушёл от обезьяны. Как внешне, так и интеллектуально, хотя я тогда вряд ли знал такое умное слово.
Но вёл себя тот пацан нагло, приставал к нашим девочкам, и особенно – к моей королеве. Самое отвратительное, что ей это, похоже, нравилось. Она вместе с подружками смеялась его глупым плоским шуточкам. Меня это просто бесило. Но поделать я ничего не мог, это было ниже моего достоинства. Лишь в мыслях своих я наказывал наглеца, бил его наглую рожу и презирал его от всей своей красивой души.
Так всё и продолжалось до середины смены.
И вот, однажды я прогуливался недалеко от отрядного корпуса, погруженный в прекрасные мечты о Возлюбленной, как вдруг из кустов вышел этот самый обезьян и спросил меня без всяких предисловий:
– Деньги есть?
Никаких денег у меня не было, нафига они мне в лагере?
Но просто ответить мне не позволила моя мужская гордость.
И я не нашёл ничего умнее, чем спросить язвительнейшим тоном:
– А тебе сколько… – "нужно? " я уже не успел произнести. Занавес упал.
Я смотрел сон. В нем прошел целый родительский день во всех подробностях.
Проснулся я, не знаю, через какое время, но, судя по тому, что я стоял на том же месте и продолжал, глупо и язвительно улыбаясь, таращиться в точку пространства, где когда-то стоял обезъян, а его там уже не было и в помине, могли пройти и секунды, и минуты. Это был нокаут.
Штормило. Голова раскалывалась от боли и кружилась, верхняя губа была раздута, по моим ощущениям, как футбольный мяч, а во рту был такой вкус, как будто я зачем-то долго обсасывал посыпанную солью железяку. То было первое из моих сотрясений мозга.
Доплыв, как раненная медуза, до нашего корпуса, я попался на глаза моим друзьям по отряду. Слегка офигев от увиденного и выслушав мой путаный рассказ, они кинулись искать супостата, но его уже в лагере не было.
Так я расстался с одним из своих заблуждений об устройстве Мироздания. И понял, что некрасивые люди вполне могут нанести ущерб моему здоровью. И это – как минимум.
Но гордыня же так просто не сдаётся.
Вообще, в подростковом возрасте я довольно часто ездил в пионерские лагеря. И в старших отрядах как-то незаметно, так сказать – естественным, само собой разумеющимся образом, становился одним из лидеров. По крайней мере, в моем собственном мире.
А были в отряде в одну из таких лагерных смен, пара ребят явно старше и крепче всех нас. Причём, из обрывков бесед между ними явствовало, что приехали они по чужим путёвкам и под чужими именами.
Отношения у меня с ними были нормальные, они даже пригласили меня в свою компанию. Мы практически стали друзьями.
Всё было хорошо всю смену: я был, что называется, "в авторитете", у меня была любовь с самой красивой девочкой лагеря, самые старшие и сильные ребята, у которых даже есть тайна (!) – мои друзья.
Вот только невдомёк мне было, что два моих старших друга знакомы были во внелагерной жизни с кем-то очень серьезным, кто был связан с предметом моего обожания. И довольно плотно.
И в предпоследнюю ночь смены, после отбоя, один из них, тощий, но очень жилистый Витек пошёл выключать свет в палате.
А моя кровать располагалась в аккурат под выключателем.
Я лежал себе на спине, готовясь почить сладким сном.
Раздался щелчок выключателя, и одновременно с наступившей темнотой я абсолютно внезапно ощутил сильнейший удар по своей блаженно расслабленной физиономии.
Я лежал в темноте и пытался понять, что это было. И старался никак не выдать, что это попало в цель. Ибо стыдно. А главное – понять бы, за что?! В таких мыслях и прошла моя ночь. И это – один из тех случаев, которыми я не горжусь до сих пор.
Так я понял ещё одну важную истину: не всегда тот, кто называет себя другом – твой друг. И не всегда я так крут, как думаю о себе.
А на следующий день эти же мои "друзья "натравили на меня того, от кого я и ожидать не мог ничего подобного.
Был в отряде паренёк, такой плотного телосложения увалень. В целом очень приятный паренёк, мы с ним часто болтали, играли в теннис, шашки, и вообще – хорошо и ровно всё у нас с ним было.
Я вошёл в палату, и вдруг мгновенно образовался плотный круг из наших отрядных пацанов. И внутри этого круга стоял я. И он. И в глазах его была ненависть.
А из-за круга, вальяжно развалившись на кровати, другой из моих "друзей", здоровенный Олег, как он себя называл, обратился к кому-то из нас, не называя имён:
– Он тут про тебя такого нарассказывал, бля, ты че, стерпишь?!
И внезапно мой плотного телосложения приятель бросился на меня с кулаками!
Я было опешил ровно на секунду, но меня спасла моя реакция.
Ловко увернувшись, я крепко обхватил противника со спины и швырнул его на пол.
Олег секунду озадаченно молчал, оценивая обстановку, затем сказал мне:
– Эдик, молодец! Давай, запинывай его!
И пацаны, образовавшие круг, наперебой загалдели: "Давай!.. Запинывай!.. Давай-давай, пи… ди его!" И далее в том же духе.
Мой поверженный противник не вставал, из его глаз текли скупые мужские слезы. Он не плакал, просто они текли, и он не мог их остановить. Ему было страшно обидно.
Я несколько бесконечно долгих секунд стоял и смотрел на него без всяких мыслей в гудящей голове.
Я сразу решил, что драться не буду – и не умею, и к оппоненту у меня претензий до этого случая не было. А теперь, запинывать лежачего, да еще на потребу этим…
Я спокойно вышел из круга, и никто даже не попробовал меня остановить.
Так я получил еще один урок: как бы ни был ты популярен, всегда найдется тот, кто организует тесный круг из тех, кого ты считаешь приятелями (а иногда даже друзьями) и натравит на тебя вчерашнего твоего приятеля. И что надо оставаться человеком в любом случае.
А вот еще случай. Мы с моей Лелей уже были женаты, уже переехали в эту трехподъездную девятиэтажку. И у нас уже родилась и тихонько подрастала наша первеница. И была она совсем еще маленькая.
А в соседней квартире жила такая весьма неприятная старуха. И звали ее Зоя Киприяновна. Была она весьма немалого размера, рыхлая, некрасивая, лицо неприятное, угрюмое, взгляд колючий. Мы с ней как-то сразу после переезда друг другу не по душе пришлись. Здоровались, конечно, люди же воспитанные, но как-то неискренне, формально, что ли.
И вот, нашей первой осенью проживания в этой квартире, наша полуторагодовалая доча заболевает. Простуда. Да еще какая – с высоченной температурой и прочими прелестями… А времени – около часу ночи…
В те времена сотовых не было и в энергоинформационном поле нашей Родины, а домашний телефон был далеко не в каждой квартире. Не было его и у нас.
А у неприятной старухи Зои Киприяновны – был.
И нам бы вызвать ребенку «скорую», а – никак. Телефона-то нет…
И вот, стиснув в кулаке всю свою гордость, я позвонил в неприятную соседскую дверь.
Баба Зоя открыла через пару минут, одетая в ночной халат, простоволосая, недовольная.
– Зоя Киприяновна, простите за позднее беспокойство, у нас маленькая заболела, температура 38.8, как-то бы «скорую» вызвать…-промямлил я.
Зоя молча освободила мне проход к телефонному аппарату.
– Спасибо большое! – сказал я уже на бегу и снял трубку.
Я пытался дозвониться минут двадцать-тридцать. Потом понял, что, видимо, не дозвонюсь. Времени уже было около полвторого ночи. Неприятная Зоя все же, при всей своей неприятности, ни в чем не провинилась настолько, чтобы не давать ей спать.
Я натянуто поблагодарил ее и, как в воду опущенный пошел домой.
Температура у маленькой и не думала падать несмотря на все наши старания…
Прошел час.
И вдруг в нашу дверь позвонили. «Врача вызывали?»
Это были самые волшебные слова из всех волшебных слов, которые я когда-либо к этому моменту слышал!
Малявку полечили, температура спала до приемлемой в нашем случае субфебрильной. Мы легли спать.
Утром я зашел поблагодарить Бабу Зою. Ведь ежу понятно, что это она дозвонилась-таки и вызвала нам «скорую». И дверь мне открыла уже совсем другая женщина. То есть это была все та же Зоя, но я никогда бы не подумал, что она способна на такую улыбку… И в глазах ее что-то светилось и согревало меня.
С тех пор лучшей соседки нельзя было и пожелать.
И я тогда понял две очень важные вещи.
Оказывается, выражение «Не суди о книге по обложке» – не только про книги.
И, как гласит мудрость, «..мы любим людей за то добро, которое им делаем, и ненавидим их за то зло, что им причиняем»
И то, и другое имело отношение, возможно, к нам обоим –и к Бабе Зое, и ко мне.
Не думаю, что кому-то когда-то удалось избавиться от своей гордыни навсегда. Разве что – усмирить и контролировать ее.
Время от времени ловлю себя на том, что пренебрежительно думаю о ком-то, внутри себя отпускаю кому-то неуважительные комментарии. И сразу мигает красная лампочка в мозгу. Сигнал тревоги. И мгновенно вычищаются такие мысли. Это – как иммунитет, который всегда начеку. Микроб по имени «гордыня» – как условно-патогенная флора. Если иммунитет бдит, то микроб сидит тихо, персистирует на уровне спячки, анабиоза. Но стоит иммунитету хоть на мгновение расслабиться, как зловредная бактерия просыпается и начинает жрать и отравлять организм. И горе тому, кто позволил ей это: сожрет и ни кусочка не оставит. А окружающий мир будет лечить своими средствами, жестко и неприятно.
Как сказал великий Козьма Прутков, «Бди».
Держи иммунитет в тонусе.

НЕМНОГО УМНЫХ МЫСЛЕЙ.

О СМЕРТНЫХ ГРЕХАХ.
Вы когда-нибудь задумывались, почему эти дурные наклонности человеческие исстари так пугающе называются? Мне кажется, я нашел этому объяснение. По крайней мере для себя.
Итак, начнем.
Сначала – в общем обо всех смертных грехах.
Думаю, дело здесь вот в чем. Все начинается с гедонизма, стремления получать удовольствие любой ценой, так как удовольствие – конечная и высшая цель жизни. То есть, ничто не может служить препятствием к получению наслаждения – ни моральные соображения, ни этические нормы, ни здравый смысл. Думаю даже, что гедонист, по сути, живет одним днем, даже одним моментом – моментом получения им наслаждения. Типа: «после нас – хоть потоп!» По сути, гедонист верит только в земную жизнь, несущую наслаждения.
А какие удовольствия известны всю историю человечества? – Вкусная еда, секс, власть вместе со славой, деньгами, возможностью карать, алкоголь. И для стремящихся к наслаждениям они становятся самоценностью. То есть, ничего в мире нет выше их.
И тут на горизонте появляются… смертные грехи – гордость (гордыня), зависть, чревоугодие, блуд (сластолюбие), гнев, корыстолюбие (стяжательство), уныние (лень).
Каждый из них, если его довести до максимума, до абсурда, приводит к смерти. И к биологической, и к духовной. И, чаще всего, так и происходит, ведь то, что просто приносило удовольствие без последствий, все глубже затягивает и порабощает человека, довлеет над ним. И чем дальше, тем закономернее и неотвратимее ведет его к печальному финалу. Путь в один конец, но значительно более короткий, чем обычно. И более мучительный.
Например, чревоугодие, оно же обжорство, оно же переедание, и т.д. Не секрет, что даже просто переедание приводит к проблемам со здоровьем – ожирение со всеми его побочными эффектами и последствиями. Такими, как атеросклероз, диабет, инфаркт, инсульт, проблемы с позвоночником и суставами (которые приводят к неспособности полноценно двигаться, а ведь движение – это жизнь)
Чревоугодие – это обжорство, когда человек жрет и не хочет, да и не может остановиться. Он любой ценой получает удовольствие от еды, и даже когда вкусовые ощущения притупляются, еда приедается, человек прибегает ко всему, что возбуждает аппетит – острым блюдам, алкоголю, и так далее. И вот, «помощники аппетита» делают свое дело. Аппетит возникает вновь, усиливается, человек съедает больше, чем раньше.
А если учесть, что сейчас используются еще и всяческие «ешки», усилители вкуса и запаха, – можно себе представить, насколько больше несчастный обжора слопает.
А в это время желудок избыточно растягивается, и с каждым разом все сильнее. А сокращается не полностью. И, значит, чтобы наполнить его до чувства сытости (а первое чувство сытости наступает как раз при наполнении желудка), с каждым разом приходится съедать все больше пищи. И возникает порочный круг.
В истории известны случаи отрыва желудка. Это уже смертельное осложнение. А еще – удушье из-за полной невозможности дышать, когда диафрагма не в состоянии двигаться, а ведь она – главная дыхательная мышца, а переполненное брюхо не оставляет ей ни малейшего места для работы… Или смерть от захлебывания рвотными массами… и т.д. А помните, по-моему, у Эдгара По, в рассказе про последнюю трапезу приговоренного к смерти? Там человек наелся так, что тюремный врач чудом смог спасти ему жизнь. Правда только для того, чтобы его могли казнить по приговору суда.
Ну, с чревоугодием, думаю, ясно.
А гордыня? Как убивает она?
Во-первых, что есть гордыня? Это непомерное самомнение, которое внушает человеку, что он – неизмеримо, несопоставимо лучше, чем прочие люди. Что ему дозволено все, что угодно.
Гордец презирает (тайно или явно) других людей. Он (тайно или явно) высокомерен, заносчив, может быть замкнут. Он ненавидит тех, кто достиг большего, чем он, т.к. считает, что достойны не они, а он. Что все должно принадлежать ему, а не им. А значит – зависть, доносительство, воровство и даже убийство из зависти или при ограблении…Тут тебе и гнев, и болезненная ревность.
А еще – желание любой ценой прорваться к власти, ведь власть над людьми – сильнейший наркотик, дающий несравнимое ни с чем услаждение гордыни… Ну, и власть – это доступ ко всему, чего «достоин» гордец.
А если ему не хватает решимости на действия, гордыня разъедает душу его изнутри, доводит до депрессии, а там и до суицида недалеко…
Как тонко смертные грехи связаны между собой…
А скупость? Это «бескорыстная любовь к дензнакам» (вариант незабвенного Остапа Бендера). А также и болезненная страсть обладания чем-либо, сверхценная идея, часто даже не для использования предмета обожания, а просто – обладание ради обладания. Скупость, когда рыцарь умирает от страха потерять скопленные богатства, влача в этот момент нищенское существование и умирая от голода и холода над сундуками, полными золота, имеющего патологическую власть над его «счастливым» обладателем.
Часто – это гордыня, тешащаяся обладанием тем, чего нет у прочих «мелких презренных людишек, недостойных обладать этим».
Часто – это зависть к кому-то, обладающему этим «не по праву», желание превзойти, доказать: «Только я по праву могу себе это позволять». И много других вариантов.
И любой из них – болезненная дорога к смерти, смерти тела и души, своей, ближних, дальних…
Я уже не говорю о блуде, похоти, и разных их проявлениях.
Тут вообще все очень наглядно.
Супружеская измена. Во-первых, любая супружеская измена – суть предательство. А это – страх разоблачения, опасность шантажа, стыд (если он, конечно, есть, а это уже проявление зачатков или остатков совести,), а значит – быстрый износ нервной и сердечно-сосудистой системы, путь к злоупотреблениям едой и алкоголем (а может, и к различным веществам…) Дальше – думаю, понятно.
Чрезмерная половая жизнь, особенно – совсем уж неразборчивость в партнерах. Тут тебе и венерические болезни, вплоть до СПИДа и гепатитов, ограбление, попадание в зависимость от шантажистов. И просто, нервное и физическое истощение, снижение иммунитета и т.д.
Самое страшное, что при любом из вариантов – духовная смерть от последствий вожделения наслаждения, которое порабощает тело и душу.
Гнев? Так тут вообще все ясно. Даже если забыть о гордыне, которая его часто порождает.
Гневливый человек себя не контролирует. Он даже может потом пожалеть о совершенном им под влиянием гнева, но в моменте он абсолютный его, гнева, раб. Гнев – состояние, по сути, аффективное, то есть, повреждающее. Гнев часто ведет к совершению тяжелейших преступлений, причем гневливого человека могут и часто используют в качестве оружия третьи лица в своих целях.
А после совершения непоправимого гневливый человек может подвергаться мукам совести, часто влекущим последствия вплоть до самосуда над собой.
Так что, как вы сами понимаете, гнев напрямую связан со смертью.
Мы здесь не говорим о праведном гневе на поле боя, обращенном против врага, пришедшего на родную нашу землю. Самое главное, чтобы в священном бою человек не упивался гневом и властью над поверженным врагом, а оставался человеком.
Про уныние мы уже упоминали, помните? Оно может быть связано и с гордыней, и с завистью, и с блудом, и даже с чревоугодием. И финал затяжного уныния – депрессия, глубокая, могущая привести к смерти. Это то, что уничтожает в человеке веру в себя и во все хорошее, лишает воли, способности и желания действовать, ввергает его во всепобеждающую лень, ведущую к физиологическим расстройствам. И дальше – понятно, правда?
К чему это я такие страшилки развел? Да мы же все или через одного грешим, святые среди нас не уживаются…
Но грешки, которые мы свершаем могут остаться грешками, а могут вырасти во что-то гораздо большее и страшное… И порой бывает сложно определить ту меру, ту границу, за которой это уже не невинная шалость или легкомыслие, а самый, что ни на есть, смертный грех.
Все мы склонны в той или иной мере к стремлению к удовольствию, а также – к гордыне (это уж стопроцентно). Но существует в каждом из нас и Бог – наша совесть. И надо не допускать малодушного самооправдания, надо слушать внимательно свою совесть. Надо мыслить критически. Надо еще до грехопадения спросить себя: а что будет потом? Не пострадает ли кто-то безвинно, да и нам ли определять чужую вину (со своей бы разобраться…). Не обрушатся ли последствия нашего поведения на тех, кто нам дорог? Нет ли хоть малейшей вероятности последствий чрезмерных, катастрофических того, что мы собираемся сделать?.. И сможем ли мы жить как прежде после того, как сделаем это? И смотреть на себя в зеркало без отвращения. И смотреть людям прямо в глаза, спокойно и честно.
И слушать, слушать голос нашего внутреннего Бога…

ВОЙНА В МОЕЙ ЖИЗНИ.

Сам я на войне, слава Богу, не был. И, надеюсь, не придется.
Но она коснулась меня, и неоднократно. Поэтому я стал пытаться понять ее природу.
После первого курса, в июле 1983-го, если мне не изменяет память, я поехал в стройотряд. Мы там весело и, насколько могли, производительно трудились, и отдыхали между трудами праведными. Было классно.
Однажды к нам в гости приехал чей-то знакомый, довольно невзрачного вида паренек. Звали его Витя.
Все вроде бы было нормально, он оказался вполне себе компанейским, своим. Но взгляд у него был какой-то другой. Как будто он на самом деле сейчас находится где-то в другом месте. А может, где-то внутри себя…
Вечером сели отмечать встречу. Выпили, конечно, как без этого.
И вроде выпили-то немного. Но с Витей стали происходить странные вещи.
Как будто его подменили. Он начал рассказывать странные и страшные вещи. И не только рассказывать.
Что мы знали об Афгане и афганской войне? Что нам говорили газеты, радио, телевизор, и каждый утюг в каждой квартире? – Что наши ребята там исполняют интернациональный долг, защищают нашу границу, а значит – и нас. Что советский солдат – самый гуманный, что он всегда – спаситель, что он защищает хороших людей от плохих. Что наше дело всегда правое. Что в Афганистане мы спасаем народ от нищеты и голода, от захвативших власть врагов. И т.д. И т.п.
Да и вообще, война была где-то далеко, и как будто бы нас прямо не касалась.
А Витя, пока еще был в уме, но уже начинал «прогреваться», заговорил совсем не тем голосом, каким говорил, пока не выпил. И про совсем другое.
Например, про то, как, войдя в горный кишлак, они, советские солдаты войск КГБ, сначала бросали в хижину гранату, затем расстреливали все, что там еще шевелилось, и только потом входили внутрь и смотрели, кто там, внутри, был. Потому что иначе могли выстрелить из темноты внутри хижины. И убить тебя или твоего товарища. И выстрелить мог не только явный душман. Выстрелить мог и пацан, даже совсем ребенок…
Не все помню, что он успел рассказать. Помню, что, когда он уже «загрузился» и потерял всякую связь с действительностью, он начал воевать… Это было очень страшно.
Нам едва хватило сил, чтобы впятером его скрутить и утихомирить… А ребята мы тогда были вполне крепкие.
Наутро, когда он очухался, он ничего про «ночной бой» не помнил. Снова был нормальным и компанейским пареньком. Только удивлялся, что проснулся связанным. Но по глазам его было понятно, что на самом деле он не удивлен.
А сегодня мы с женой были на похоронах мужа нашей родственницы.
Стояла машина с надписью «груз 200» за лобовым стеклом.
В зале прощаний стоял на постаменте закрытый гроб, на нем – солдатская камуфляжная кепи.
В головах – почетный караул, молодые солдатики с автоматами, в тельняшках под камуфляжем.
Я мало знал погибшего мужчину. Помню лишь его крепкое рукопожатие, немногословность, ощущение спокойной надежности… Осталась неутешная вдова, дети, внуки…
Говорили очень теплые и скорбные слова его родные, друзья, сослуживцы…
Он погиб на войне. Ушел добровольцем и погиб.
И он не один в моей жизни, погибший на этой войне. То у одного, то у другого моего близкого или дальнего знакомого кто-то погибает. У однокурсницы пропал без вести муж. Позже она узнала, что он погиб. У подруги жены погиб племянник.
И это очень страшно. Мы живем своей обычной жизнью, а где-то погибают те, кто нам дорог.
А те, кто оттуда возвращается, уже никогда не смогут жить, как прежде. Как до войны. Их души искалечены тем, что они пережили, увидели, вынуждены были делать, чтобы выжить, выполнить приказ.
Наверное, без войны человечество не может существовать. Просто потому, что все мы очень разные. И всегда одному нужно много больше, чем другому. И этот один готов идти по головам других, не останавливаясь ни перед какими жертвами, особенно – принося в жертву других. Чтобы получить то, что ему так нужно. Что, как он считает, принадлежит ему по праву. Просто – «потому что!»
А если он облечен властью? И связанными с ней возможностями? А если он еще и одержим идеей? И так понимает свой долг перед Историей? Тогда он, не задумываясь, отправит на бойню целые народы.
К сожалению, вечный мир – несбыточная мечта человечества. Тем более, что это самое человечество никогда не сможет договориться о том, каким этот мир должен быть.
Но так необратимо меняет людей и их судьбы война… Так много боли она несет с собой… И так малому научаются люди, так бесполезно они гибнут… А ведь каждый из них – целая вселенная…

НЕМНОГО УМНЫХ МЫСЛЕЙ НА РАЗНЫЕ ТЕМЫ.

Эффект толпы. Когда в одном месте собираются очень много людей и они одновременно подвергаются быстро возникающему и развивающемуся травмирующему (как позитивному, так и негативному) воздействию, которое вызывает резонанс низших, животных энергетических полей, особенно, если они были к этому моменту подготовлены одинаковым воздействием (например – пропагандой) длительное время, то теряется связь с каждой конкретной душой, и животное в человеке получает абсолютный контроль. Возникает массовый инстинкт, образуется стадо, которое никем не контролируется и одержимо инстинктом выживания и, как его продолжением, инстинктом разрушения и уничтожения. Или контролируется кем-то извне и направляется в нужное русло. Каждый конкретный человек перестает существовать в этом едином напуганном и неистовствующем в ужасе или ненависти животном. Зачастую, если люди приходят в себя после этого состояния, они не могут ничего вспомнить, не могут принять и допустить, что они могли участвовать в том, что произошло, не могут признать своей личной ответственности за то, что делали в этом состоянии. Именно потому, что связь с их духовной составляющей, их личностью, отсутствовала полностью или в значительной мере.
Идеология. Имеет ту же природу, но объединение и обезличивание масс людей происходит на уровне энергоинформационного поля. Людям навязывают чуждый опыт или \и идеи, прерывая их связь с собственной личностью и собственным опытом, обесценивая их. Особенно – с Совестью как внутренним регулятором и контролером, заложенным в людей Создателем. Идеолог «снимает ответственность» с каждого отдельного человека и «принимает ее на себя». Помните, один неудачливый художник для достижения мирового господства говорил своим солдатам и всей своей нации: «Я освобождаю вас от химеры совести…»? Таким образом, идеолог подменяет собой Создателя и безраздельно управляет массой людей. Идеология – то, что может сделать необходимым «эффект Вавилонской башни» для активного противодействия обезличиванию и восстановления контакта с личностью.
Критическое мышление. Это способность сохранять связь со своей собственной личностью и соотносить картину мира со своей совестью. Разрушение\отключение критического мышления – важнейшая цель любых идеологов. А также любых тоталитарных режимов и сект.
Вера. Неосознаваемый контакт с Истиной (verum – истина (лат.)). Не путать с религией как системой управления верой через ритуалы и церковью как институтом, администрирующим управление верой через религию и использующим ее для интересов власти и обогащения своего административного аппарата. Также не путать с культом личности.
Верить – поверять Истиной, сравнивать с Истиной, соотносить с Истиной.

МОИ УЧИТЕЛЯ.

В моей школе было много прекрасных учителей. С многими из них связаны разные истории, веселые и не очень. Но здесь я вспоминаю только тех, кто сыграл в моей жизни важную роль. А потому врезался в мою память и мое сердце, оставшись там навсегда.

МОЙ ПЕРВЫЙ УЧИТЕЛЬ.

Когда я поступил в самый первый класс моей, ставшей навсегда любимой, физико-математической школы имени А. С. Пушкина (ну, не удивительно ли такое сочетание?), моим первым учителем стала Анна Ивановна Попова. Вспоминаю ее как женщину строгую, требовательную, иногда даже жесткую. Внешне – такую можно встретить в русской деревне – среднего телосложения, невысокая, энергичная. Лицо – как на старых русских иконах. Глаза внимательные, спокойные. Голос чуть сипловат, но довольно мелодичный.
Не могу сказать, что мы тогда сильно любили ее. После воспитателей детсада она была непривычно строга, да и научить нас ей надо было очень многому за то короткое время, которое называется «Начальная школа». Поэтому времени на сантименты у нее было не особо много. Но уверен, многие из моих одноклассников той поры смогут припомнить, как она нам улыбалась. И вряд ли кто-то из нас мог бы вспомнить о ней что-то неприятное.
Вы ведь знаете, что такое учитель начальных классов? Это мастер на все руки, который знает, умеет все на свете, и может всему на свете научить. И все свое время отдает своим ученикам, салагам-первоклашкам и второклашкам, пока не передаст их дальше по команде. И Анна Ивановна была именно такой.
Однажды мой папа, начальник цеха на оборонном предприятии, безусловный авторитет в своем огромном заводском коллективе, орденоносец, с ней серьезно поспорил на какие-то там школьные темы. Видимо, очень серьезно. После этого он сказал об Анне Ивановне недовольно, но уважительно: «Ну, железная баба». И хотя каждый из них, очевидно, остался при своем мнении, такая оценка из уст моего папы звучала очень серьезно. Далеко не каждый мог заслужить ее. А в отношении Анны Ивановны ко мне с того дня ровным счетом ничего не изменилось.
Когда, будучи уже врачом, я случайно встретил ее в коридоре больницы, я сразу ее узнал. И, поздоровавшись, с внутренним трепетом спросил: «Анна Ивановна, вы меня помните?»
Она улыбнулась чуть смущенно и ответила: «Фамилию не помню, Эдик». У меня какой-то теплый комок подкатил к горлу. Думаю, тогда ей было уже за семьдесят…

ПИРОЖКИ С ЧЕРЕМУХОЙ.

Мы с моим Серегой Якимовым с первого класса были неразлучны, как братья. Ну, и конечно же, вместе зависали после уроков по самым разнообразным делам, которых у салаг из начальных классов может быть очень много.
Однажды, после уроков, когда мы как раз куда-то собирались по таким делам, наша Анна Ивановна попросила помочь старшей пионервожатой школы Любе.
Недоумевая, мы отправились в указанный кабинет и были встречены молодой симпатичной девушкой в красном пионерском галстуке, повязанном поверх нарядной белой рубашки.
Так мы познакомились.
Оказалось, что надо было помочь с изготовлением стенгазеты.
Не помню, что мы там с Серегой накалякали. Мы были отчаянно храбры, но оформители из нас тогда были – обнять и плакать. Мы пыхтели, старательно чего-то там ваяли, чертили и малевали. А Люба, видимо вспомнив, что мы давно не ели, сказала:
«Ребята, моя мама испекла пирожки с черемухой. Хотите?» Не знаю, как Серега, а я черемуху до этого момента пробовал только с ветки и не всегда спелую. Но животы наши уже пели свою жалобную бурливую песню, и мы оба, не сговариваясь, ответили утвердительно.
Люба ненадолго вышла. И вернулась с пирожками. Это были мои первые в жизни пирожки с черемухой. Мелко нарубленная ягода в начинке румяных ароматных пирожков хрустела на наших зубах, и это было волшебно.
Это были самые вкусные пирожки с черемухой в моей жизни.
Прошло много лет. Люба окончила пединститут и вернулась в нашу с ней родную школу уже Любовью Васильевной, учителем начальных классов. Уверен, она стала замечательным учителем.

НАША ЗИНУЛЯ.

В то время директором нашей математически – поэтической школы была Зинаида Сергеевна Лурье. Это была совершенно удивительная женщина. Представьте себе очень невысокую (про другого человека такого роста смело можно было сказать – коротышка) еврейку в годах, с довольно-таки национальным носом, какой-то необычной прической в виде нависающей надо лбом начесанной челки и копной волос, сдвинутой почти на затылок, подобранной фигурой, чуть поданной вперед , передвигающуюся очень энергично на чуть кривоватых ножках, с голосом тоже энергичным, высоким, сипловатым, даже, как будто, чуть ломким в самых своих высоких регистрах. Вообще не эталон женской красоты. Пока вы не увидели ее улыбку.
Это было что-то совершенно изумительное. Она сразу вся преображалась. Ее глаза начинали испускать какие-то теплые лучики и смотрели очень внимательно и участливо. Улыбка у нее была такая, как будто она – твоя любящая бабушка, к которой ты приехал в гости, и сейчас будет чай с твоим любимым вареньем. И голос ее становился таким ласковым…
Ее уважали абсолютно все, кого я знал в школе. А самые отпетые хулиганы уважали и побаивались. Потому что, когда она говорила с ними, она становилась как туго натянутая струна, и ее голос звенел так, что и не захочешь – съежишься. И исходили от нее такие уверенность и сила, которые вызывали уважение у любого, кто общался с ней.
Сколько я помню Зинаиду Сергеевну, в ней всегда ощущалось огромное, не вмещавшееся в ее миниатюрный рост, человеческое достоинство. Ее невозможно было не уважать.
Преподавала Зинаида Сергеевна литературу в старших классах. Она была одним из самых уважаемых в городе словесников. Ее уроки были, как я понимаю теперь, очень важными для всей моей жизни.
А Зинулей мы ее стали называть между собой уже после окончания школы.
Но самый важный ее урок я получил, когда, много лет спустя, узнал некоторые подробности ее жизни. Вы легко найдете в интернете этот фильм о ней, который создали ее внуки. Он называется «К 70-летию Победы. Зинаида Суиловна Лурье». И вы поймете, о чем я.
Мы все, кто учился у нашей Зинули, узнали ее историю впервые именно из этого фильма. Зинаида Сергеевна никогда ни полсловом не упоминала о том, как чудом спаслась от смерти во время Великой Отечественной, как погибли ее родители, расстрелянные вместе со всеми евреями украинского местечка, в котором они жили, и в котором она росла, как она голодала и чуть не умерла от малярии, как подростком работала в Березниках на тяжелейших работах, на стройке азотно-тукового комбината. И как стала учителем.
Мы и не предполагали, какой огромной величины Человек скрывается в нашей любимой Зинуле. Таких нынче, если и делают, то – очень редко.
Не стану пересказывать фильм. Просто не смогу. Найдите и посмотрите. Оно того стоит.

НАШ НИКАНОРЫЧ.

Он пришел в нашу школу трудиться физруком тогда, когда мы уже были «старшаками». И как-то сразу стал своим.
Высоченный, плечистый, но не как штангист, а как настоящий баскетболист, каким он и был. Самый настоящий. В глазах всегда чертики. Улыбка, которая ценилась очень дорого всеми, кто его знал. Требовательный, но не фанатик. Человек, уважающий других людей. Он стоял у истоков пермского баскетбола. Тренировал и консультировал команды очень серьезного уровня, сам был членом областной сборной. Мог поехать работать в Москву, и тогда все сложилось бы совершенно иначе. Но по семейным обстоятельствам он остался в Перми и пришел учить нас.
Он учил нас баскетболу. Но получилось так, что я абсолютно не был годен для этой игры. Никанорыч понял это и не настаивал. Я в то время сильно увлекся атлетизмом, и Никанорыч позволял мне на уроках делать не больше того, что требовала школьная программа, а остальное время мы с Серегой занимались на перекладине, брусьях.
К стыду своему, должен сказать, что я так и не научился любить баскетбол. Но эта игра для меня навсегда связана с именем нашего Никанорыча.
Когда моя старшая дочь училась в нашей школе, Владимир Никанорович тоже был ее учителем. И рассказывал ей про мои подвиги на ниве физической культуры. И мы с ней дома смеялись, потому что в исполнении Никанорыча я был просто легендарной личностью, что, конечно же, было чертовски приятно. Ведь он говорил это с любовью.
При его жизни мы мало что о нем знали. Он был просто «наш Никанорыч»
Он умер в возрасте 87 лет. Отдать ему последнюю дань уважения пришло так много людей, что я очень удивился. Там были очень непростые люди, спортсмены, бизнесмены, политики.
И на его похоронах мы узнали о нем столько всего, что теперь кроме нашей любви и уважения у него навсегда будет наша гордость за то, что мы знали его и учились у него.

НАШ ЛЕОНИД АБРАМЫЧ.

В пятом классе, если мне не изменяет память, к нам пришел учитель истории. В то время преподавателей-мужчин в нашей школе было – раз, два, и обчелся, с нами практически только женщины и работали. И, конечно же, Леонид Абрамович являл собой нечто совершенно особенное.
Высокий, худой, сутуловатый, с коротко стриженым черным ежиком на голове, с короткой черной, тщательно ухоженной густой бородой, переходящей на висках в прическу. Сквозь эту бороду он чуть глуховатым голосом говорил нам удивительные вещи. Он рассказывал про средневековые рыцарские замки, проводил театрализованные уроки, где в ролях были мы сами, устраивал конкурсы на звание «Лучший Историк».
Он был нашим кумиром. В нем всегда чувствовался характер. Как я узнал много позже, в те времена Леонид Абрамович, будучи членом Союза писателей, не был членом Коммунистической партии, поэтому долго не мог найти себе работу во всех школах Перми. Ситуацию усугубляла его борода, с которой он не хотел расставаться ни в коем случае. И только благодаря нашей Зинуле, как он впоследствии через много лет рассказал сам, он смог стать учителем и сделать Историю нашим любимым уроком.
Некоторые учителя ревниво говорили меж собой (слышал однажды случайно), что «хорошо Юзефовичу, для него школа – так, ничего серьезного, одно баловство, он ведь член Союза писателей…». Я тогда даже и не понимал, что все это значит. Но был категорически не согласен. Абсолютно невозможно было допустить даже на секунду, что наш любимый учитель относится к нам и к своей работе несерьезно. Ведь все, что происходило на его уроках, говорило об обратном.
Конечно, та История, которую Леонид Абрамович нам дарил, была как раз нам по возрасту – очень интересная, увлекательная, таинственная… В сравнении с ней Новая и Новейшая история, история СССР – скука смертная. Но теперь, читая книги Юзефовича и смотря фильмы, снятые по его сценариям, и особенно – зная примерно его характер и принципиальность, я думаю, что преподавать, не кривя душой, он мог в те времена именно и только эту Историю.
А тогда про его писательство мы и не знали.
Лично я о том, что Леонид Абрамович – писатель, узнал много лет спустя. И произошло это во время просмотра кинофильма про Ивана Путилина, сыщика Петербургской полиции. В титрах я прочел имя автора сценария и сильно удивился. Леонид Юзефович. Да ладно! Ничего себе! Меня прямо расперло от радости и гордости.
Потом мы встретились на просторах интернета, в ВКонтакте. И Леонид Абрамович узнал меня на фотографии нашего выпускного класса, где мы сняты вместе с нашими учителями, среди которых был и он. Он всех нас помнит, это так приятно!
Теперь я читаю его книги и получаю огромное удовольствие. В них – по-настоящему живые люди со своими причудами, недостатками, достоинствами. В них прекрасные описания, диалоги. Сам язык повествования всегда передает дух эпохи, в которой происходит действие. Ты как бы погружаешься в нее. Если дело касается гражданской войны – не так важны идеологические моменты, как характеры и мотивации героев. История здесь – арена, на которой сталкиваются мощные личности.
Я не критик и не знаток истории, я просто читатель и просто делюсь своим удовольствием от прочитанного. И прочел еще далеко не все книги любимого учителя. Так что буду наверстывать упущенное. И очень надеюсь, что наш Леонид Абрамович напишет еще много прекрасных книг.

СЧАСТЬЕ ЕСТЬ, ЕГО НЕ МОЖЕТ НЕ…

При всей моей наличествующей гордыне я никогда осознанно не стремился к популярности, известности и прочим индивидуалистическим «вывихам».
То есть, конечно же, если случались такие моменты, когда я, совершив что-то из ряда вон, оказывался по-хорошему в центре внимания, я испытывал приятное чувство и не прятался в темный дальний уголок от прожекторов общественного благоволения. Но никогда ради этого не был способен, да и не хотел кого-то распихивать локтями и другими выдающимися частями тела, нестись к славе целенаправленно и напролом, сметая все на своем пути и сравнивая с почвой, как какой-нибудь карьерный экскаватор… (если они бывают такими скоростными, конечно). Просто – не так воспитан.
Сейчас многие психологи, педагоги, и прочие инженеры человеческих душ с младых ногтей начинают стимулировать у будущих граждан «лидерство». Бизнес-тренеры в интернете (и не только) учат, что ради успеха надо отказываться от всего, что тормозит обучаемого на пути к нему. Что «если хочешь достичь Успеха, надо менять свое окружение, общаться только с богатыми, выбираться из болота, не общаться с теми, у кого цели не так амбициозны, и т.д., и т.п.» Например – старые друзья, которым не так много денег требуется.
В наше с вами обыденное сознание усиленно внедряют понимание успеха как «твое превосходство на дороге» (с), дорогое авто, море денег, и т.д. Короче, чем ты больше покупаешь, тем ты успешнее. Такой подтекст. Такая формула. Успех равно бабло. Ведь надо же кому-то продавать блага цивилизации.
И в итоге за таким «лидером» тянется глубокая борозда, ядерные воронки, безжизненная выжженная пустыня, где ничего живого нет и быть не может.
И не важно, какую цель он преследовал. Возможно даже, это было Светлое Счастливое Будущее Всего Человечества. Важно, что остался он один, как перст. И вернуться уже некуда и не к кому.
А человек – животное социальное, то есть – общественное. И жить полноценно может только в обществе. А он это общество уничтожил. А в обществе таких же «лидеров» он на фиг никому не нужен таким, каким он себя мнит. Там рулит Власть. Самоценная. Самодовлеющая. И там – либо ты кого-то кукловодишь, либо тебя. Не со зла. По привычке. Как говорится – «Если хилый – сразу в гроб!» (с)
А давайте подумаем, а для чего живет Человек? Дерзко? Замахиваюсь на вечные вопросы? – Ну да, а чего мелочиться? Вы спросите мою семью, как я чихаю…
Так для чего же мы живем? Когда-то напропалую цитировали классика, который утверждал, что «человек рожден для счастья, как птица – для полета…»
Но счастье у каждого свое, особенное, да и птицы бывают нелетучие, скажете вы. И будете правы. А что же такое, в таком случае, счастье? В ощущениях, в чувствах?
Лично я это понимаю так. Это ощущение полного кайфа от жизни. Это когда тебе просто хорошо жить, чувствовать жизнь, когда видишь вокруг себя любимые лица, и понимаешь, что они счастливы, когда видят твое лицо. И даже просто помнят о том, что ты есть, рядом или где-то вдали. Просто ты есть. И ты просто помнишь, что они есть в твоей жизни. И от этого невыразимо тепло на сердце. И внутри тебя мир с самим собой и с миром. И допущение, что и ты сам, и мир – несовершенны, но ты все равно счастлив. Просто потому, что живешь.
У других счастье может иметь другое выражение, другие причины, другие лица. Но самое главное, что счастье – это здесь и сейчас. А не когда-то там, в светлом будущем. Оно там и тогда, где и когда ты сам. Его невозможно отложить на потом. Просто потому, что «потом» – это какая-то другая, параллельная вселенная, в которой тебя нет и никогда не будет, и ты истинное «потом» прожить не можешь в принципе. Ты можешь его воображать, планировать, но прожить его невозможно.
А что говорят бизнес-тренеры, за крайне редким исключением?
«Призови себя в армию на два-три года… Забудь обо всем, что тебя отвлекает от Цели…, двигайся только вперед… Летящая стрела пейзаж не наблюдает…» Другими словами, забудь про настоящее и лети в будущее, не глядя по сторонам.
Достигай, так сказать, завтрашнее счастье, ибо сегодняшнее ты пока не заслужил.
Вопрос: а кто и куда ту стрелу запускает? А главное – зачем?
И ведь летят. И не смотрят. А потом вдруг оказывается, что счастье осталось где-то, где их не было, они ведь все время провели в будущем, которое не существует в человеческой действительности. И вообще, «действительность», это – где и когда ты действуешь. То есть – здесь и сейчас.
Достигаторы могут быть счастливы, наверное, если сам процесс достижения делает их счастливыми. И полет к цели (на деле выбранной чаще всего кем-то другим). Иначе – по достижении Цели (Успеха и т.д.) вдруг выясняется, что это – не совсем то, или совсем не то, что ты представлял себе, стремясь к этому. И не делает тебя счастливым… А жизнь пронеслась мимо безликим, стертым пейзажем, который тебе некогда было наблюдать. И счастье – вместе с нею. Тебя обманули? Да нет, тебя использовали! Ты не прочитал в «Инструкции по достижению Успеха», что за все придется заплатить. А это пишут очень мелким шрифтом. В мире больших дяденек это нормально. В сказку поверил? Так надо ж было думать вовремя. Нельзя купить, продать, украсть счастье, запланировать его на будущее. Оно – здесь и сейчас, или оно есть, или его нет.
Каждый сам решает, счастлив он или нет. Я думаю, если человек решил, что он не счастлив сегодня «потому, что…» или «из-за того, кто…», он не будет счастлив никогда. И ничто и никто не сделает его счастливым. Это его собственный выбор.
И ни любые ошибки прошлого, ни финансовые проблемы, ни болезни не могут быть причиной отсутствия счастья. Говорю это как человек, который так живет. Я так живу. Мы так живем.
Проблемы? – решаем. Болезни? – лечим. Счастье? – а мы его выбрали.

И ЕЩЕ НЕМНОГО О ПРОБЛЕМЕ ВЫБОРА.

Как мы чаще всего мыслим, когда хотим, чтобы за наши промахи и поражения отвечал кто-то, но не мы сами? – а примерно так: «Судьба…». Или вот так: «Не судьба…» И, казалось бы, вся народная мудрость, данная нам в пословицах, поговорках, и даже, частично, в религиозных постулатах, говорит нам о том, что все предопределено, за нас уже все решили силы, неизмеримо более могущественные, чем мы, человеки… И что жизнь наша – суть юдоль скорби. И все, что мы вообще можем – барахтаться в своем корыте и стараться не утонуть раньше, чем нам предопределено, если такое возможно. Ибо сказано: «Кому быть повешену – не утонет».
Но с течением лет я пришел к одному весьма оптимистичному выводу.
Человек зависит только от выбора, который делает.
Мой папа передал мне со своими генами много разного, как и мама. Например, от папы я получил в наследство раковую предрасположенность, астму, способность любить музыку, мыслить логически, некоторые литературные способности (транзитом от двоюродного деда),и т. д.
От мамы мне досталось тоже немало. Проблемы с позвоночником, интравертность, артистизм, музыкальность, прекрасный музыкальный слух.
У меня есть такой рефлекс: когда я вижу на стекле капли, особенно, если они стекают, мои глаза начинают слезиться.
Казалось бы, как вести машину во время дождя? – Весь вопрос в том, на чем концентрировать внимание. Если на стекле и каплях, стекающих по нему, то нужно либо не выезжать из дома, либо съехать на обочину и ждать, пока не распогодится.
А если сосредоточиться на дороге – никаких слёз. Лично мне помогает всегда.
Это я вот о чем.
Можно было бы, как это сейчас модно среди клиентов "он-лайн психологической" братии, зачастую не имеющей никакого общего и специального медицинского образования, кроме ускоренных интернет-курсов, обижаться на родителей за свои болячки, полученные в нагрузку к жизни, за свои детские обиды, "травмы", недопонимания…
Лично я обижался чуть-чуть. Пока не поумнел.
Если разобраться, у меня есть всё, что нужно для счастья. Любимая семья, самая прекрасная, именно такая, как мне нужно – единственная на свете Любимая Женщина, прекрасные, талантливые (каждый по-своему) дети; способности; друзья, которых не много и не мало, а ровно столько, сколько мне надо. У меня есть крыша над головой, есть вещи, которые меня радуют и печалят, и иногда одновременно.
В моей жизни есть то, чем я могу гордиться, есть и то, чем я не горжусь. Есть люди, которые вспомнят меня, каждый по-своему. Кто-нибудь с благодарностью, кто-нибудь – иначе.
У меня есть моя собственная картина мира, в которой я живу.
И я благодарен моим папе и маме, дедушкам и бабушкам, и далее вглубь корневой системы моего генеалогического древа за то, что они привели меня в этот мир и дали такую волшебную возможность – ЖИТЬ.
Далеко не всем кандидатам так свезло.
И я выбираю каждый день, каждую минуту. Я выбираю жить и быть счастливым.
Это не розовые очки. Я понимаю, что мир очень разнообразен, в нём очень много противоположностей. Он сделан из противоположностей. И этим он прекрасен.
Я стараюсь жить по принципу "Истина всегда где-то между".
Между крайних точек зрения. Между противоположностей. Причём, ровно посередине. И она содержит в себе эти противоположности. Она их объединяет. Борются противоположности только в крайних областях. Чем ближе к центру – тем менее жесткая борьба. Это – как "комфортно" между "жарко" и "холодно".
А в центре – гармония, Истина.
Почему так? Я думаю, Всевышний когда-то, после того, как первые, так любимые Им Чада, разрушив Его доверие по наущению Змия-искусителя, отведали Запретного Плода, познали Истину, так вот, после этого Всевышний разделил Истину, а значит, и весь наш мир, на противоположности, для того, чтобы люди не могли, будучи несовершенными, познать эту Истину и разрушить Мироздание, над которым Он так трудился, и погубить самих себя, Им так любимых.
Для этого Он, Вседержитель, сделал так, чтобы люди не могли договориться между собой. Ведь мы даже видим и слышим, и чувствуем все по-разному! Мы даже цвет ощущаем каждый по-своему! А если еще вспомнить, что случилось на стройплощадке в Вавилоне…
Он сделал нас, людей, настолько сложными и противоречивыми, что мы порой и сами -то с собой договориться не в состоянии.
Что уж там говорить об Истине, лежащей между… Мы не можем к ней даже приблизиться, ведь мы всегда ПРАВЫ, мы всегда держимся за свою, единственно правильную, КРАЙНЮЮ точку зрения. У нас левая рука не всегда в курсе, что делает правая, и наоборот. У нас ВСЁ поделено на "право" и "не-право".
И в то же время, Истина – во всём, в природе, в мире, в нас самих. Мы просто не готовы её познать и принять, не пытаясь "улучшить", " модернизировать", "усовершенствовать" и использовать в корыстных целях.
Мы не совершенны, и пока это так, будет действовать Великий Запрет. Мы будем стремиться к Истине, и даже тогда, когда до неё будет рукой подать, мы вновь будем отброшены новыми вопросами в начало пути, на нашу крайнюю позицию, единственно правильную и непоколебимую. Так мы устроены.
Каков выход?
А вы заметили, что я ни разу не сказал "верно", а только "правильно"?
Правила придумывают люди для других людей И крайне редко сами им следуют. Ведь мы так противоречивы…
А слово " верный" означает "истинный", ведь "Verum", как мы уже знаем, переводится как "Истина".
Не задумывались?
Не так давно мы с моим старшим сыном поспорили о Мироздании… Долго и бурно текла наша дискуссия. Мой сын так сильно похож на меня, что я, как будто, спорил с самим собой.
Вскоре, я получил от него в подарок книгу. Тоненькую, в твердом переплете, с яркой разноцветной обложкой. Имя автора – Д.В. Щедровицкий – мне ни о чем не сказало. Название книги ставило идиотский, по моему мнению, вопрос: «Откуда исходит время?»
Из первых же страниц я понял, что автор – толкователь Библии, что и подтвердил Его Величество Интернет.
Начав читать, я сначала просто смеялся, таким наивным и замшелым мне казалось все это. Но, по мере углубления в текст и размышления над ним, я начал понимать, что мне все больше нравится то, что я читаю. И все больше я склоняюсь к тому, чтобы согласиться с автором.
Смысл примерно в следующем. Бог создал мир так, что время, исходя из будущего (!), двигается в прошлое.
«Как же так? – спросите вы, как и я спросил в начале чтения – время ведь, вместе с нашей жизнью, течет из прошлого в будущее, это же ясно, как день!»
А многие скажут убежденно, что мы двигаемся вместе с временем, как на эскалаторе…
Что ж, это, опять-таки, вопрос веры. Ведь современная наука пока вообще окончательно не разобралась, что же такое «время», кроме, разве что, положений, что время – мера длительности и один из атрибутов материи.
Но далее автор пишет о том, что, если время течет из прошлого в будущее, двигаясь сквозь нас, тогда прошлое должно приближаться к нам, а будущее – отдаляться. И если мы движемся вперед в будущее, почему мы знаем только прошлое, но не видим будущего? И что делать с причинно-следственной связью, которая в нашем понимании и определяет и даже предопределяет будущее из прошлого?
Ответы на все эти вопросы есть в книге. И они иллюстрируются цитатами из Писания. И, на мой взгляд, очень убедительно.
Ну, а в повседневной нашей жизни? Когда мы чего-нибудь хотим достигнуть(!), мы ставим себе цель, а это уже что-то в будущем, правда? И под это будущее мы планируем свои действия, «приборы и материалы, методы» сегодня, в настоящем, которое, по мере нашей работы над достижением цели, становится прошлым. Таким образом, мы приближаем это самое будущее, да? А прошлое мы помним, но оно от нас во времени отдаляется, так?? А представьте себе этот процесс, если время все-таки исходит из прошлого? Лично у меня не складывается. Направление «Из будущего» мне как-то понятнее и ближе.
И автор делает главный вывод. Вывод о том, что, если время исходит из будущего, а прошлое удаляется от нас, то мы видим не само прошлое, а его отпечаток в нашем сознании. То, как оно влияло на нас, когда было настоящим. И чаще всего мы не бесстрастно и документально точно помним голые факты, а эмоционально оцениваем и отбираем то, что нам хочется помнить. И стараемся забыть то, что помнить не хотим. И, исходя из полученной таким образом картины прошлого, мы строим свое будущее.
А не значит ли это, что влияние прошлого на будущее – не более, чем наше убеждение, одно из очень многих? И прошлое предопределяет будущее настолько, насколько мы это позволяем?
И самое главное для меня – то, что человек не зависит фатально от своего прошлого, а может всегда выбрать другое будущее! Человек – не марионетка прошлого, своих прошлых ошибок, грехов, отношений, воспитания и пр. Человек – свободен в своем выборе, а значит (что самое для нас страшное) – ответствен за него. И именно этот выбор, буквально – каждый наш выбор определяет будущее. А значит, оно не предопределено!
И опять-таки, принимать или не принимать для себя все это – тоже вопрос нашего выбора.
Когда-то великий психолог Виктор Франкл сказал, что человек отличается от животного, зависящего от окружающего мира и живущего рефлекторно, тем, что сам может выбирать, как ему реагировать (не цитата, вольное изложение).
Франкл доказал это собственной жизнью, и теми жизнями и личностями, которые ему удалось спасти в Освенциме и Дахау.
Теперь мы знаем, что мы можем быть такими, какими захотим. Какими выберем. И если мы научимся выбирать поближе к центру, если обретем умение договариваться хотя бы с самими собой, не говоря уже о других, кто знает, а вдруг мы сможем приблизиться к Истине настолько, что увидим хотя бы её смутный силуэт?
Ну, и попутно – спасем нашу цивилизацию.
Может, попробуем?

И ЕЩЕ НЕМНОГО УМНЫХ МЫСЛЕЙ.

Устройство Мироздания. Мироздание устроено по принципу высшей целесообразности, которую человек понять не в силах. Эта информация защищена абсолютно. В человеке как виде заложен механизм самоликвидации – потенциал к научному познанию. Чем глубже человек с помощью науки познает мир, в котором живет, чем он ближе к пониманию устройства мироздания в целом – тем он ближе к гибели своей цивилизации\своего мира. Мироздание жертвует развившейся цивилизацией или даже целым отдельно взятым миром ради сохранности мироздания в целом. Т.е., есть некая базовая часть мироздания, к которой даже приблизиться невозможно никаким образом, т.к. это – основа основ, и повлияв на нее, можно уничтожить вообще все. Значит, имеется некая «защита от дурака», которая не позволяет этого сделать.
Роль науки. Наука с одной стороны и до определенных границ позволяет делать жизнь более комфортной. С другой стороны, она же ограничивает человека, т.к. используется в первую очередь во зло – в военных, корыстных целях, а при пересечении неких границ уводит человека в сторону от опасных для мироздания знаний. Как пример – Искусственный Интеллект, который врет пользователю, чтобы угодить ему. Из-за системы защиты мироздания наука не может быть инструментом объективного исследования мира, для этого ограничения Создатель сделал единственным способом познания чувственный, т.е. субъективный способ. Абстрактное же мышление ограничивается как основой, отправной точкой, сырьем, плодами именно чувственного способа, т.к. исходит именно из них при сравнении, обработке, осмыслении информации. Человек может представить себе лишь то\подобное тому. что видел, слышал, ОЩУЩАЛ ранее или синтезировать из фрагментов всего этого. Органы чувств поставляют субъективную, профильтрованную, практически – ограниченную и искаженную информацию – сырье для дальнейшего анализа-синтеза. Абстрактные же построения могут лишь иметь характер предположений, допущений, теоретических построений, которые исходят из субъективной информации. Единственный способ познания, который может полностью объяснить объективную картину мира – математическое ее осмысление, поскольку математика описывает все, что представляет из себя Вселенная. Но это, вероятнее всего, дело будущего, т.к. мы еще не знаем всей силы математики. Есть те, кто на серьезных щах утверждает, что на самом деле математика – это основа ткани Вселенной, просто мы можем ее выражать специальными значками и использовать для повседневных нужд нашей утилитарной деятельности, не вполне понимая, что же такое мы используем. Ведь принципиально возможно использование компьютера для колки орехов тем, кто не знает, что такое компьютер и как его использовать на максимум.
При критическом приближении к опасным знаниям происходит катастрофа, уничтожающая цивилизацию, а при избыточном научно-техническом развитии – весь локальный мир этой цивилизации. Тут возможны разные сценарии, многократно описанные в фантастических романах и кинофильмах – бунт машин, пандемия, падение огромного метеорита, климатические и тектонические катаклизмы и т.д.
Для профилактики таких опасностей неоценим человеческий фактор в лице администраторов, менеджмента и т.д., который берет научное познание под свой контроль и тормозит его, что есть силы. Или, стараясь на нем заработать, отбрасывает все, что, по его мнению, не может принести сиюминутной прибыли. А ведь это – как раз фундаментальная наука.
С другой стороны, тот же человеческий фактор вполне может стать исполнителем таких вселенских катастроф, как в случае с пандемией, ядерной войной и т.п.
О МАРКЕТИНГЕ.
Я работал в этой не всеми уважаемой сфере деятельности – маркетинге. Скажу больше – я и сам теперь не могу сказать, положа руку на сердце, что уважаю его.
Пояснить? – Поясню.
Не так давно я в ВК прочитал мнение о том, что маркетинг – искусство обманом впаривать людям то, что им не необходимо.
Сначала я возмутился, дескать, что значит – обманом? Лично я никого и никогда не обманывал, продвигая свой продукт. Я формировал потребности. И то же самое вам скажет любой, кто трудится в маркетинге.
Потом я задумался. По идее, каждый человек сам должен решать, что ему надо, а что – нет. Если же ему «формируют потребности», значит на него давят скрыто или явно. И всегда с целью что-нибудь ему продать. Или смотивировать его что-нибудь сделать. И чаще всего это что-нибудь ему на самом деле не нужно.
Об этом очень хорошо написано в книгах В. Пелевина.
И вообще, получается, что и маркетинг вместе с рекламой, и политика, и все, что им служит – направлено на манипулирование массовым и индивидуальным сознанием для извлечения максимальной выгоды и для решения неких задач, не связанных с индивидуальным и общественным благом, а чаще – даже наоборот.
Теперь вот о чем. Очень многие современные тренеры по личностному росту рядятся в альтруистичных гуру. Поначалу. Широко известен закон маркетинга: «Чтобы что-то продать, надо сначала что-то подарить». Нет, я не против подарков, если они делаются от сердца, просто так, чтобы сделать приятное одариваемому, и себе, конечно. Я против подарков, «смазывающих клиента», чтобы он потом купил.
А потом, когда человек становится клиентом, вдруг оказывается, что альтруизм учителя стоит далеко не дешево. И на удивленный вопрос: «А что так дорого?» человек получает ответ: «А если ты за знания не заплатишь, то не будешь их ценить, и они не сработают». И умело и весьма психологически точно выстраивают свою продажу так, что человек все же платит, сколько сказали. Ведь учитель сам учился прилежно и умеет продавать. Только при чем здесь личностный рост?
Гуру, который говорит о чистоте помыслов, любви к миру и себе, бескорыстии и прочих высоких материях – если ему дан Богом талант, дар помогать людям, то самое логичное услышать от такого человека, который сам идет по тому пути, на который наставляет свою «паству» и является живым примером того, чему учит, прейскурант «дай, сколько не жалко».
Я знал всего одну бабушку, лечившую людей, которая именно так и говорила. Сначала лечила, потом говорила. Брала продуктами, причем – самыми простецкими. Таксу не устанавливала, люди действительно давали ей в благодарность то и столько, сколько им было по сердцу. И помогла она очень многим. Многие ее добром поминают. Слышал, что таких бабулек было много когда-то. Да оно и понятно и правильно, ведь за дар нельзя требовать плату.
Кроме того, я уверен, что бабушки правильные и сами придерживались правильного пути.
Почему же учителя личностного роста зачастую сами живут совсем не так, как учат других? Из той же серии – психологи по семейным вопросам, которые не были в браке или разведены. Или детские психологи, у которых нет детей.
Однажды действующий священнослужитель в личной беседе сказал мне, что неважно, мол, как живет священник на самом деле, все равно он – проводник воли божией, когда служит требы. Это был ответ на мой вопрос: «Почему от святого отца разило перегаром во время службы?»
Напрашивается следующий вопрос: а разве священнослужитель не должен являть собой пример праведной жизни? И неужели церковь действительно делает такое попущение – неважно, что безобразничает, лишь бы требу исполнял?
Возможно, это – одна из причин, по которым далеко не все люди относятся к церкви с уважением и доверием. Как же доверять тому, кто проповедует смирение, честность, скромность в быту, праведный образ жизни, а сам ездит на дорогой иномарке или пахнет так, что сразу ясно – зелья бесовского употребил накануне немеряно.
В то же время мне приходилось сталкиваться с подвижниками из святой братии, которые могли служить примером истинной веры, скромности и самоотверженного служения.
Наверное, все дело в том, кто и что для себя выбирают главным. Кто-то – помощь ближнему, а кто-то – заработок на этой помощи.
И я считаю, что святой отец так называется не потому, что надел рясу и крест наперсный. Ведь святость – это что-то совсем другое?
ЭТАЖИ ЖИЗНИ.
Помните «Пирамиду потребностей» Маслоу?
Я не профессиональный психолог. Я не знаю очень глубоко все теории человеческой Личности. Я рассуждаю с позиции того, что пережил сам, того, что прочитал, того, что понял из того, что прочитал.
И, не претендуя на истину в последней инстанции, вот, что я думаю о Пирамиде Маслоу.
Ее можно очень даже трактовать. И с очень разных точек зрения. И под очень разными углами.
Чаще всего ее рассматривают как систему с четко выраженной этапностью, дескать, пока не закроешь (укомплектуешь, заполнишь, выполнишь и т.д.), одним словом - не удовлетворишь потребности нижележащего этажа – на вышележащий не поднимешься. Или не удержишься на нем, если методом нахрапа на него преждевременно забрался.
Имеются уровни\этажи по потребностям вот такие (в порядке возрастания значимости, от нижних к верхним):
физиологические
безопасность
любовь, принадлежность к чему-либо
уважение
познание
эстетические
самоактуализация, сиречь самореализация.
То есть, если ты не накормлен и не имеешь крыши над головой, то стихи и вообще искусство тебе как луна – не греют и светят как-то неинтересно. И тяги к познанию у тебя быть не может. И даже потребность в уважении, человеческое достоинство тебе до той же самой луны.
То есть, следуя этой логике, пока твои физиологические потребности не удовлетворены, ты – голодное животное, а не человек. И за удовлетворение этих самых физиологических потребностей ты сделаешь все, что угодно, продашь душу, которой у тебя нет, и маму с папой, если они есть. Ну, раз уж тебе пофигу и уважение, и любовь, и все, что выше физиологии. Этому, кстати , учат часто те самые продающие гуру: мол, пока не наешься, не сможешь купить то-то и то-то, о духовности думать бесполезно.
Вот уж дудки! Баба Яга против!
Лично я считаю, что это может иметь отношение только к эволюции обезьяны в Человека, но никак не к современному человеку, который живет сегодня. Ну, на худой конец, к каким-то другим людям, не к тем, которые читают эту книгу.
Не ко мне и не к вам.
А впрочем – каждый сам решает.

СТРАННЫЙ СЛУЧАЙ.

Как-то, приехав к нашей любимой тетушке Лиде угостить болящую блинами по случаю начала Масленицы, выхожу из авто. От магазина на меня идет странноватый мужик. Чуть повыше меня, глаза слезящиеся, красные, смотрят на меня в упор. Я шагаю прямо вперед, получается – ему навстречу.
И тут он произносит: «Нечем внуков накормить…».
«А-а-а, ну, понятно – думаю я себе – профессиональный нищий…» Я в таких случаях сразу отказываю или начинаю душеспасительную беседу, если есть немного железной или бумажной наличности, конечно – о том, чтобы кандидат не пропивал подаяние, а купил себе хлеба.
Этот же меня опередил и сказал: «Да не пью я. На работу не могу устроиться – не берут… Судимость имеется.» А у самого глаза смотрят прямо, упрямо, отчаянно…
Я ему: «Богу молись… Вот, двадцать рублей, больше налички нет.»
И – захожу в магазин и думаю такую думу: «Сейчас посмотрим, какие такие внуки… Сейчас вот куплю тебе еды, а ты не возьмешь, значит – врешь про внуков!»
А следом тетка заходит, которая наш разговор слышала, и говорит: «Да на что ему молиться-то? Хотя – кто его знает… Бог-то ведь услышит.»
В магазине – народу много, что где – непонятно. Еле насобирал всяких недорогих продуктов, и к кассе. А в голове – одна мысль: только бы он не ушел… Только бы дождался…
На кассе сидит молодой парень и еле руками шевелит. И народу – очередь. Я в той очереди стою и ерзаю, время идет. Я мужика выглядываю – не ушел? Нет, вроде стоит. Слава Богу! И молюсь я, чтоб он не ушел. А то куда я с этой гуманитарной помощью?
Наконец, настал миг благословенный, я расплатился за покупку! Выхожу на улицу, а мужика нет.
И вот я думаю: не меня ли Господь учит? Не мне ли за гордыню мою этот урок?
С одной стороны, много их таких, которые на жалость давят очень умело, но берут только деньги, а вещи и еду презрительно отвергают. Иногда даже мелочь не берут…
С другой стороны, вот этот, возможно, действительно нуждался в еде, но я этого уже могу никогда и не узнать. А вдруг, если б я от чистого сердца ту еду ему предложил, он бы внуков ею накормил?
Вот теперь я и мучаюсь, а ответа нет.
Может, просто верить? Просто помогать? В глаза повнимательнее глядеть, да слушать сердцем, а не предрассудком?

ПИГМАЛИОНЫ И ГАЛАТЕИ.

Есть такой древнегреческий миф.
Жил, говорят, на острове Кипр талантливый скульптор. Не любил он женщин. Обижали они его, видно, отказом часто. И до того он их не любил, что даже, говорят, дал обет безбрачия, во как.
И вот однажды в его мастерской появилась огромная штука, в которой он увидел образ прекрасной женщины. Одни говорят, что была это глыба белого мрамора, другие утверждают, что слоновая кость…
Но все сходятся во мнении, что скульптор (а это был не кто иной, как Пигмалион) решил отомстить женщинам за причиненные ими обиды, создав образ идеальной женской красоты, чтобы мужчины, сличив реальных своих избранниц с эталоном, увидели, на какое несовершенство они, мужчины, тратят свое драгоценное время и прекрасные свои чувства. Вот такой коварный план.
Трудился Пигмалион, трудился. И пока трудился, из той глыбы материала постепенно высвобождалась юная дева сказочной красоты. И в итоге – высвободилась. И за молочную белизну тела своего названа была Галатеей.
И к этому моменту бедняга Пигмалион уже был по уши влюблен в собственное творение.
Парень очень жестоко наказал самого себя. Ведь что бы он ни делал, как бы ни ласкал, ни задаривал свою возлюбленную, как бы ни пытался обогреть ее, она оставалась просто холодной статуей, то ли костью, то ли мрамором…
Вообще, говорят, Пигмалион презирал всех женщин. В том числе и Афродиту. Ведь это под ее чутким руководством женщины морочили и продолжают морочить голову крутым мужикам…
Презирал он и все эти культы богини любви, все эти дурацкие ритуалы, жертвоприношения – было бы, ради чего!
Но, изготовив идеал и влюбившись в него по самое невозможное не могу, несчастный как-то изменил свое мнение обо всей этой чепухе. И решил попробовать. А почему бы и нет? Хуже-то уже точно не будет.
И настал праздник Афродиты. И принес ей Пигмалион положенную жертву. И подала ему Афродита условный знак (какой – точно не знаю, говорят разное), что жертва принята и мольба услышана.
И пришел Пигмалион домой, и стал ласкать свою возлюбленную мраморную кость.
А она ожила!
И поженились они, и на свадьбу, конечно, Афродиту посаженной матерью пригласили.
И был пир на весь мир! Ну, там, я думаю, многим по усам попало, так. Что потом потекло, но об этом история умалчивает…
А не умалчивает о том, что были молодожены счастливы и родили в положенный срок сынишку по имени Пафос, а Афродита в честь него назвала свой любимый город.
Вот такая Пафосная история.
Как нас в школе спрашивали на уроках литературы (практически все словесники кроме светлой памяти Зинаиды Сергеевны Лурье): «Что своим произведением хотел сказать Автор? Что он имел в виду?»
Да хрен его знает, что он имел в виду…
Но мне навеяло вот что.
Ну, во-первых, от ненависти до любви – один очень короткий, но очень трудоемкий шаг. А от любви до ненависти – тоже один, очень болезненный и, чаще всего, необратимый.
В первом случае требуется серьезный труд над самим собой и, следовательно, над окружающим миром.
Во втором – все то же самое, и я никак не пойму, в чем разница. Видимо, кому как захочется.
Во-вторых, может быть не надо думать, что ты все знаешь об этом мире, в котором живешь? Может быть, в нем много такого, о чем ты даже не подозреваешь? И, возможно, он вообще устроен не так, как ты себе представляешь? И сидит на Олимпе некая Рожденная Пеной (это я, к примеру, об Афродите) и смотрит, и слушает, и дает тому, кто действительно хочет и жаждет…
А в-третьих, я думаю, мы все друг другу и Пигмалионы, и Галатеи. Только не надо друг из друга высекать мнимый идеал. Самый лучший инструмент здесь – любовь и терпение. И приятие друг друга такими, какими нас создала Природа. И резцы с долотами надо прикладывать только к самим себе.
Я не ненавидел всех женщин, как Пигмалион. Но в первом периоде жизни своей часто бывал обижен отказом тех, в кого влюблялся.
Я не скульптор и не высекал Идеала из глыбы биомассы. Мне повезло значительно больше. Судьба дала мне то, о чем я мечтал
Возможно – потому, что я все начало своей земной жизни, пусть и неосознанно, работал над собственным исходником, над тем, чем наградила меня Природа, и над тем, чем наказала. Ведь каждый – сам себе и скульптор, и судья, и палач, и могильщик.
С некоторых пор (уже более тридцати лет на сегодняшний день) каждое утро я просыпаюсь рядом с одной и той же Женщиной. Каждое утро я, затаив дыхание, смотрю на нее, слушаю, как она дышит, иногда посапывая, иногда тихонько похрапывая… Меня умиляет в ней абсолютно все. Я счастлив.
И я каждый день понимаю, что она какая-то другая, еще прекраснее, чем раньше.
И не потому, что я, взяв в руки резец, молот, долото, не знаю, что там было у Пигмалиона, переделываю Ее, отсекаю лишнее, прилепляю недостающее… Думаю, я бы мог только безнадежно испортить и загубить то прекрасное, с чем свела меня Рожденная Пеной…
Нет, Она совершенна для меня. Она – та, которая делает меня счастливым. И иногда я ловлю на себе ее взгляд, который согревает меня до самого сердца.

ЕЩЕ ОДНА УМНАЯ МЫСЛЬ О ЛЮБВИ.

Однополая любовь. Вероятно – кармическое воздаяние за притеснение в прошлой жизни людей противоположного пола, возможно – за злоупотребление их любовью, обесценивание любви как таковой, сведение ее к сексу. И нежелание отягчать свою жизнь потомством. Ну, как говорится, вы хотели – получите. Мужчина, неспособный любить женщину, не может иметь детей, зачатых и рожденных в любви. Равно, как и женщина, неспособная любить мужчину. Дети – вершина любви, не только животной, но и духовной ее составляющей, и еще это – то, что удерживает двух любящих родителей вместе долгие годы, сохраняя институт семьи. Увы, гомосексуальные отношения лишены этой вершины.
Я был знаком с такой парой. Оба – замечательные ребята, никак не афишировали свои отношения и никому их не навязывали. Любили друг друга. Это было в Германии.
Я неоднократно отмечал, с какой тоской они смотрели на детей. В этом не было никакой скабрезности. Они действительно страдали от невозможности иметь детей с любимым человеком.
В итоге они через некоторое время разошлись.
И даже то, что теперь такие пары в Европе по закону могут иметь детей через процедуру усыновления\удочерения (если, конечно, я ничего не путаю), я уверен, не изменит того, что их отношения не могут быть до конца гармоничными.
Почему такого рода отношения сейчас усиленно насаждаются средствами пропаганды в Европе? Я могу ошибаться, и я даже хотел бы ошибаться в этом вопросе. Но мое мнение таково.
Происходит это в интересах правящих элит, стремящихся замедлить рост населения, которое в технологически развитых странах становится придатком техники, ее обслугой. Обслуги не надо слишком много. Ровно столько, сколько экономически целесообразно. И обслуга не должна слишком отвлекаться на глубокие чувства, отношения, воспитание детей. Ровно настолько, чтобы оставаться хорошей, эффективной обслугой. Поэтому с каждым новым поколением «патриархальные» ценности, в том числе институт гетеросексуальной семьи, все больше теряют свою привлекательность в массовом сознании населения старушки Европы. И не без активного участия средств массовой информации, правовых и многих прочих средств управления человеческим сообществом.
А вообще, если вам интересно мое личное отношение к этому вопросу – извольте.
Во-первых, человек любит так, как умеет. Кто-то так, кто-то эдак. Главное, чтобы он становился счастливым сам и делал счастливым еще кого-то. И никого при этом не унижал, не обижал, не оскорблял и никому ничего не навязывал.
Во-вторых, так любимое гомофобами слово «пидор» я трактую таким образом. По- моему, им надо именовать, независимо от гомо- или гетеросексуальных предпочтений, тех, кто меняет партнеров, трахая все, что дышит, движется, без эмоциональной привязанности, кто не знает, что такое «любовь», «преданность», «честь», кто навязывает свой способ существования и секса любыми средствами, вплоть до силовых. И тех, кто когда-нибудь, в противовес гей-парадам, которые я считаю мерзостью и политическим оружием, пойдет на натур-парад, который будет не менее мерзок и политизирован.
Вот такая ботва (с).

НЕИСПОВЕДИМЫ ПУТИ…

Мой дед, врач, во время Великой Отечественной – начальник эвакогоспиталя, не вернулся с войны к моей любимой бабуле.
Она рассказывала мне о нем нечасто и не очень охотно. А иногда даже с плохо прикрытой злостью.
Что я знал о своём дедушке, отце моего папы?
Он был врач от Бога.
Он умирал вместе с каждым больным.
Он был красавец, поэтому женщины к нему так и липли.
Он лечил самого Г. К. Жукова, Маршала Победы.
Бабушка получила поздравительную открытку от адъютанта Жукова или от начальника мед службы фронта, которым командовал Жуков.
Деда очень ценили на службе.
Он присылал бабушке свой офицерский аттестат и трофеи, поэтому бабушке было чуть легче прокормить моего маленького папу и тётю Мару, Марочку.
Дедушка прошёл всю войну.
И ушёл в другую семью.
И вскоре после войны умер от рака.
Вот, в-основном, и вся информация, которую бабуля довела до моего сведения.
Как выяснилось много позже, это была неполная информация.
Когда мой папа уже был глубоко болен и стар, и проживал со своей второй семьёй очень далеко от меня, в Иркутске, он как-то во время общения по скайпу сказал мне: "брат Лёва меня нашёл, мы с ним общаемся."
На мой немой вопрос, о чем это он, папа сказал, что в Вологде живёт его брат, стало быть, мой дядя, Лев Исаевич Трайнин, сын моего деда.
И у этого брата есть дочь Таня и сын Илья.
Это была та самая "другая" семья моего деда.
Так я узнал, что у меня есть брат и сестра.
Что с этим делать, я не знал. Ведь я всегда был единственным ребёнком в семье.
Потихоньку-помаленьку, мы начали общаться через интернет, мессенджеры.
Время шло, мои дети росли-росли, пока не превратились во взрослых детей. Сыновья уехали в Петербург жить и работать.
А потом выяснилось, что в Питере живёт моя новообретенная сестра Таня.
Моя Любимая Женщина, моя жена Леля, придумщица с живым, креативным умом и огромным любящим сердцем, придумала для меня подарок на мой шестидесятилетний юбилей. Она предложила мне отпраздновать его с моими мальчишками в Питере.
На том и порешили.
Но обстоятельства сложились так, что поехать пришлось раньше: мальчики были сильно заняты по работе.
И я, перед поездкой, созвонился с Таней, и мы договорились встретиться.
И мы впервые в жизни встретились. Танюшка подобрала меня у метро на своем авто. Она оказалась хрупкого телосложения брюнеткой, красавицей и очень тёплым, по-настоящему родным человеком. Она сильно похожа на нашего деда. И от неё прямо веет Трайниными.
Вечер пролетел как стремительный вжик – быстро и незаметно. Было так тепло на сердце.
Мы рассказывали друг другу о своей жизни, детях, любимых людях, и оказалось, что мы похожи, как брат и сестра.
И Таня рассказала мне то, чего я не знал о дедушке.
Он уходил на войну, когда их с бабушкой семья уже была чистой формальностью. Так бывает. И держали их рядом друг с другом только дети и служебная репутация деда.
А в эвакогоспитале, которым командовал, дед встретил женщину, которую полюбил, и которая родила ему сына, Леву.
Потом, после окончания войны выяснилось, что у деда рак. И ему требовались многочисленные операции, которые ему делали в Военно-медицинской академии в Ленинграде. И его жена возила его в Ленинград и обратно в Вологду, потому что его ленинградская родня его не приняла, возможно потому, что он бросил мою бабушку. Доподлинно это ни мне, ни Танюшке неизвестно. Но факт остаётся фактом.
Дед Исай, отец моего отца и дяди, официальный муж моей бабушки, не прощенный ею, и гражданский муж своей любимой женщины, принявшей на себя все тяготы его болезни и его последних дней, умер и похоронен в Вологде.
Он всегда заботился о бабуле и её детях
Перед смертью он завещал, чтобы половину пенсии по утрате кормильца, которая предназначалась сыну Лёве, отправляли моей бабушке для папы и Мары.
И эти деньги долгие годы исправно отправлялись в далёкую Пермь, где в эвакуации, а потом и на постоянном месте жительства, находилась наша семья.
И где в положенный срок родился я.
И я счастлив и благодарю Бога, что дедушка всё-таки нашел своё счастье, и подарил мне, пусть и спустя много лет, по-настоящему родных брата и сестру.
Вот такая история
А сегодня ночью, во время остановки поезда в Вологде, я встретился и с Ильёй, моим братом. Это была очень теплая встреча двух родных людей.
Он удивительно похож на нашего деда Исая. И он – мой самый настоящий брат. Братик. Братишка.
Мы – Трайнины. Мы – семья.

ЧАСТЬ 3. ИНСТИТУТ. ГДЕ Я? ГДЕ МОИ ВЕЩИ?

ОПЯТЬ ПРОБЛЕМА ВЫБОРА.

В раннем детстве, сколько себя помню, я хотел стать солдатом, когда вырасту. Так я отвечал на традиционный вопрос, задать который считал своим священным долгом каждый взрослый, который встречался на моем начинающемся жизненном пути. Как вы понимаете, вопрос касался выбора профессии на всю оставшуюся жизнь.
Часто взрослые удивлялись моему ответу и продолжали допрос: «Наверное, ты хочешь стать офицером?»
«Нет, солдатом» – спокойно отвечал я, ибо не знал, что такое «офицером». Солдатом было проще, понятнее, романтичнее и героичнее, опять же с оружием, как я успел понять из просмотренных к тому времени военных фильмов. Оба варианта для меня сливались в один, который я и озвучивал. Разницы я просто не понимал.
Подрастая, я читал много разных книжек, находил много разных красивых камушков, и в какой-то момент решил, что стану геологом. Ведь геологи ищут и находят много разных красивых камушков.
Потом, спустя непродолжительное время, я, видимо, прочтя книгу про историю, возможно – «Дочь Эхнатона», или еще что-то про древность, решил переквалифицироваться в археологи. Это интереснее, ведь, по сути, работа – та же, что и у геологов, но можно находить не только разные красивые камушки, но и всякие интересности про древних людей.
Когда я подрос еще немного и пошел в школу, я стал очень бояться стоматологов, так как зубы у меня были не ахти, а бормашины так страшно рычали и жужжали в моей голове… Не помню, как тогда было с обезболиванием, но ничего радостного, связанного со стоматологией, припомнить не могу. И это при том, что мама всегда водила меня к своей знакомой, красавице блондинке, которую звали «тетя Эмма», и которая, конечно же, очень старалась сделать как можно лучше сыну подруги.
И вот, мама стала время от времени продавливать мне тему «..вот вырастешь и станешь стоматологом…».
Тогда я еще не знал, что стоматолог – одна из традиционных еврейских профессий, наряду со скрипачом, как не знал и о том, что расту в еврейской семье. Правда, евреев там было – бабуля, тетка Мара и папа Дима. Мама была русской по паспорту и по своей маме. И я по своей маме, вообще, тоже, как я узнал много позже.
И когда мама бывала особо настойчива в моей профориентации, я представлял, как копаюсь в чьих-нибудь гнилых зубах, как в моих руках орет и вибрирует бормашина, я принимал решение «Никогда! Ни за что!!».
Когда внезапно наступило время принимать решение на будущую профессию всей жизни, а это было в десятом, тогда выпускном, классе, на уроке английского, которым я не занимался в школе, но в свое удовольствие изучал дома, слушая нетленки Битлз, которых в папиной фонотеке, одной из самых объемных в городе, было несметное число, учительница поставила на домашнее задание для подготовки к годовой контрольной вопрос: «What is Your future profession?».
Вопрос поставил меня в тупик, так как к этому моменту старые цели рассыпались, а новые не появились, и вообще, я как-то забыл, что об этом надо бы подумать на досуге. Ну, а раз такое дело, то домашку я делать не стал, бикоз оф – не о чем говорить, а врать и приспосабливаться – нет уж, дудки! – я не был приучен.
И на следующий день, на поставленный вопрос (см. выше), я ответил по-английски в том ключе, что я не знаю, какова моя будущая профессия.
Учительница, а звали ее Галина Александровна, не побоюсь этого слова, офигела от такой наглости. Но, программа требует, надо как-то выходить из положения…
И Галина Александровна со слабой надеждой в голосе спросила по-английски, дескать, может быть, в моем характере есть нечто, располагающее меня к выбору какой-либо профессии.
Оценив ее старания и гуманизм, но понимая, что в голове абсолютно пусто, я нахально, по-английски же, ответил, что я по характеру своему авантюрист.
Глаза бедной женщины начали медленно вылезать из орбит.
Я понял, что мне сейчас будет очень плохо, но поделать что-либо не мог: ибо поздно и неизвестно, что делать. Одним словом – приехали.
Галина Александровна усилием воли заправила глаза обратно на место и ледяным голосом сказала по-русски: «Авантюрист? Ну и получай свою двойку.» И добросовестно каллиграфически нарисовала честно заработанную мною «пару» в журнал.
А двойка та была не какая-нибудь текущая-промежуточная. Она была годовая.
Вот такая история. Экзамен выпускной я, конечно, сдал на «отлично». И после этого экзамена, который принимала та же Галина Александровна, она растроганно сказала мне по-русски: «Трайнин, я же знала, что ты – талантливый лентяй!» и поставила в аттестат итоговую оценку «хорошо», хотя должна была поставить, памятуя о годовой «паре» «удовлетворительно». То есть – трояк.
Но это – только предисловие. Суть в том, что после окончания выпускных экзаменов и выпускного вечера со всеми его танцами, праздничными банкетами, ночными прогулками по городу, набережной Камы и массовой драки с выпускниками вражеской школы на той же набережной, вопрос, на который у меня все еще не было ответа, встал во весь свой гигантский фатальный рост.
Последнее лето детства шло полным ходом. Надо было куда-то поступать, сдавать какие-то вступительные экзамены… И тут я узнаю, что мой разъединственный и душевный школьный друг, Серега, поступает в медицинский.
Блин, мы же всю школу вместе, так что же, теперь разлетимся, кто – куда? Да нифига!
И мы с Серегой пошли поступать в мед вместе. И оба поступили.
Вот так я и выбрал свою «future profession».

КОЛХОЗ.

Перед тем, как начать обучение на первом курсе, мы должны были поехать в колхоз. На картошку. Ну, должны – значит надо ехать.
Наш колхоз – «Голдыревский» – располагался в Кунгурском районе нашей прославленной ударным трудом, необъятной Пермской тогда еще области. В те незапамятные времена здесь произрастало столько «второго хлеба», что самим хватало, и еще оставалось. Ее, картошечку, не везли к нам в магазины из Турции и Египта. И картоха была, надо сказать, ничего себе: крупная, вкусная.
Но копать ее в промышленном масштабе – дело тонкое, трудоемкое, а потому на нас, вчерашнюю абитуру и завтрашних первокурсников, была у руководства вся надежда. Ибо без нас – никак не справиться.
Построили для нас барак из белого кирпича, с двухэтажными нарами и электрообогревателями внутри и пищеблоком рядом. И было там очень уютно и весело. Кормили очень разнообразно и калорийно, в-основном разными кашами, щами и картошкой, которую мы же и добывали на колхозной ниве, готовили наши же ребята, дежурившие посменно по кухне. Все было очень мило.
Мы стали между собой знакомиться, притираться, обрастать новыми друзьями. И, конечно же, новыми любовями. Это я про себя.
Начнем с того, что в школе я был довольно замкнут, стеснителен, иногда до застенчивости. Здесь же все начиналось практически с чистого листа, знакомых по старой жизни было – два человека: мой старый друг Серега и Вадик, с которым я познакомился после восьмого класса в поездке на теплоходе. Остальные видели меня впервые, и я начал строить новые отношения. И к исходу первого дня меня уже знала по имени добрая половина из более чем двухсот ребят и девчонок. Я прямо физически ощущал, как начинается моя абсолютно новая жизнь
Это было волшебно!

КАРТОШКА. И КАК ОНА ДОСТАЕТСЯ.

В обширных картофельных полях двигаются тракторы, которые специальными приспособами вспахивают землю, поднимая из недр ее картофелины в неимоверном количестве. Затем мы, будущие светила медицинской науки и практического здравоохранения, а ныне – рабы, трудящиеся на плантации за еду, кров и право стать реальными первокурсниками (за невыполнение трудовой и комсомольской дисциплины можно было и вылететь, так нам обещали преподы, которые нас контролировали), шли по грядам с ведрами, мешками и пудовыми комьями липкой и вязкой грязи на сапогах и совершали простые, неброские, скромные трудовые подвиги во исполнение Производственной Программы нашей Партии и ее Народа. Собирали картошку, проще говоря.
И как-то вдруг оказалось, что дело это действительно непростое и весьма трудоемкое. Особенно для таких, как я, горожан, не имеющих своего огорода и непривычных к сельскохозяйственному труду. Да еще я был немного слаб на голову, в смысле – не мог работать в наклон и слишком долго кланяться матушке-земле и сестричке-картошке. Просто голова моя при этом начинала мучительно болеть, гудеть, звенеть на все лады. Ну, и спина напоминала, что такие нагрузки ей вообще не нравятся и она отказывается мне служить по принципиальным соображениям.
И вот в один из дождливых сентябрьских дней, стоя с вонзенной в небо задницей и зарытой в землю головой, я понял, что мне конец. Небо было темное, тяжелое, из низких свинцовых туч лилась вода. Перед глазами были нескончаемые клубни, намертво облепленные грязью. Мое штатное рабочее ведро изнутри и снаружи было покрыто толстым слоем той же плодородной грязи, что и клубни, и от этого сильно отяжелело и сделалось неподъемным и бесполезным, так как уже не могло вмещать в себя требуемое количество целевого корнеплода. В голове нескончаемым циклом, как заезженная исцарапанная ножом пластинка, крутился куплет неприличной песенки «А воробей, как соловей – чирик-п…дык, бл.. буду я…». Рядом трудились мои новые друзья, и среди них – моя новая любовь с редким и прекрасным именем Наташа. Поэтому я не мог уйти с поля, опозорив себя в ее глазах, и готов был лучше погибнуть в меже, но не проявить малодушия.
«..А воробей, как соловей… А воробей, как соловей… А воробей…»
И когда я уже понял, что меня вывезут с поля в смирительной рубашке и не быть мне первокурсником Пермского Государственного Медицинского Института, нас позвали с поля… А воробей, как соловей, все чирикал в моей несчастной голове…

УЖИН СО ВСЕМИ ВЫТЕКАЮЩИМИ.

Наша доблестная бригада (возможно, благодаря моему трудовому вкладу) пришла с поля в числе последних. И опоздала к ужину.
Дежурная бригада кулинаров с виноватым видом известила нас, что ужин кончился, жрать нечего. Но, увидев наши лица, они засуетились и вскоре мы уже сидели за столом, наяривая пшенную кашу, обильно закусывая ее вкуснейшим дрожжевым хлебом крупной пористости. К тому моменту, когда мы доедали (не помню, которую) добавку, мой одногруппник Леха заметил, что каша, как будто, слегка кислит. И сыпанул в нее сахарного песку, которого, благо, было на столе в достатке. Некоторые последовали его примеру.
И была ночь… И было утро.
Утром многие из нас чувствовали себя, мягко говоря, не в своей тарелке. По всему выходило, что мы вчера сильно переутомились, а может даже слегка простудились под дождем. Но день был довольно сухой, временами на небе пробивалось сквозь плотную облачность немощное солнышко, и все в целом не позволяло не пойти на полевые работы. Тем более, что, как гласит древняя народная мудрость, «курица не птица, первокурсник – не студент». А мы еще даже не первокурсники.
И мы пошли.
Поработать удалось далеко не всем.
Была такая популярная песня: «…Мне бы только добежать за поворот…»
Но в поле поворотов нет от слова «совсем». А есть дощатые, сколоченные кое-как двухкамерные перевозные кабинки для отправления необходимых нужд тружениками картофельного фронта обоего пола.
И именно до них мы должны были успевать добежать во избежание конфуза. И, слава богу, успевали. Но облегчение было очень кратковременным и далеко не полным. Вскоре накрывало вновь. Спазмы и громкое бульканье в животах не позволяло совершать трудовые подвиги. Также сильно мешали нарастающая слабость во всех частях тела, головокружение и тошнота.
Накануне мы еще не успели со многими перезнакомиться настолько, чтобы твердо запомнить имена друг друга, но спасительные кабинки помогли решить эту проблему, крепко сдружив нас.
«Ты кто?» – услышал я за дощатой перегородкой одышечный мужской голос.
«Я – Эдик» – ответил я между спазмами.
«А я – Гоша, будем знакомы».
Выходя из своих камер, мы увидели друг друга. И запомнили. Такое трудно забыть.
Через пять минут:
«Эдик, это ты?» – еще более слабым голосом
«Я. А это ты, Гоша?»
«Да, Эдик. Это я»
Смеяться мы боялись по понятным причинам. Хоть и очень это все было, наверное, со стороны смешно. Но – объективно и по общему состоянию совсем нам было не до смеха …
А Леху начало рвать и метать. Припомнился ему тот сахарок…
И вот мы с Лехой, Гошкой и еще парой девчонок лежим плечо к плечу в кузове тракторной тележки, увозящей нас в светлую облачную даль с проклятого поля… Леша отличается от всех нас еще более зеленым цветом и слегка заострившимися чертами лица, и еще более обреченным взглядом. И все мы как-то отощали и погрустнели. На ухабах-грядах картофельной нивы тележку подбрасывает, и нас, как бревна, перекатывает с боку на бок. А нам уже, в общем и целом, все равно…
Выжили, как ни странно, все. Два дня нас выхаживал наш преподаватель Борис Аркадьевич. Он заботливо, как родная мама, кормил нас активированным углем, фуразолидоном, поил подсоленной водой, и учил нас важнейшей премудрости: Холод, Голод и Покой.
Хороший он оказался мужик. Мы потом с ним долго общались.
И между собой мы крепко сдружились, очень нас объединила эта история. Как говорится, дружба, прошедшая через… Ну, вы поняли, о чем я.
Как позже выяснилось, чтобы мы не померли с голоду, опоздав к ужину, и ввиду явной опасности самосуда, наши кулинары накормили нас прокисшей вчерашней кашей. Дополнительно, чтобы кислятина не портила нам трапезу, подсыпали песочку. Ну, и плюс дрожжевой хлеб до кучи. Ну, а Леха – вы помните…

ВЕСЕЛЫЕ ИСТОРИИ…

На первом курсе самая главная кафедра какая? – правильно, кафедра физического воспитания.
На этой кафедре в поте лица своего трудились замечательные люди. Их было несколько, запомнился мне только один из них. Ну просто потому, что именно он занимался непосредственно нашим физическим воспитанием. И еще потому, что он являл собой совершенно замечательную картину.
Представьте себе очень массивного мужчину неопределенного возраста с лицом, отдаленно напоминающим умудренную жизнью лягушку и с ногами в форме латинской буквы икс.
Надо сказать честно, он нас не особо мучил физическим воспитанием, все было очень щадяще, потому что наш физвоспитатель был человек и ничто человеческое ему было не чуждо.
И однажды, придя утром на кафедру, чтобы воспитываться, мы были встречены им буквально на пороге и отправлены «куда-нибудь погулять». Судя по его виду и запахам, донесшимися до нас, на кафедре намечалось нечто человеческое, не чуждое нашим кафедралам.
Я нагло солгал бы, сказав, что мы сильно огорчились. В это время в соседнем с кафедрой и любимым теоретическим корпусом, в котором она дислоцировалась, кинотеатре «Искра», ныне, увы, почившим в бозе, показывали французскую комедию «Невезучие» с Ришаром и Депардье. И билеты стоили какие-то ничтожные копейки.
В-общем, это было идеальное «где-нибудь погулять»
Мы уселись в полупустом зале и началось.
Комедия совершенно потрясающая, и мы всей группой ржали как кони практически непрерывно.
Но вот наступила финальная сцена, где герой Ришара, невезучий до колик в животе, находит столь же невезучую дочь миллионера (как говорится, «подобное стремится к подобному», на что и был расчет), встает с ней рядом на маленький деревянный мосток-причал на берегу реки. И этот мосток отваливается от берега и превращается в миниатюрный плот. Который вместе с двумя неадекватными невезучими и стартует по течению…
Не помню, в чем было дело – то ли я был немного не в себе после бессонной ночи, то ли накануне сдал кровь – но меня накрыло.
Я ржал вместе со всеми. Я ржал, когда все перестали ржать. Я ржал по пути на лекцию.
И, что самое страшное, я не мог остановиться и на лекции.
Я сидел на самом видном месте. Я изо всех сил старался остановить этот идиотский смех, и иногда мне это даже удавалось… Но тут же в памяти всплывал этот плотик с двумя счастливыми невезучими идиотами, и меня снова накрывало. Я начинал идиотски хихикать, постепенно теряя контроль и уже вновь хохотал в голос. Мои сокурсники тихонько подвывали в разных концах аудитории.
Надо отдать должное лектору. Он стоически продолжал свой монолог. Но когда меня прорывало, он на секунду замирал, смотрел на меня с каким-то суеверным ужасом, затем брал себя в руки и снова и снова продолжал. Как теперь учат тренеры «успешного успеха», он «просто продолжал».
Одному Богу известно, почему он не выгнал меня из аудитории. Может быть, он исполнял какой-то обет, или тренировал свою волю… Или, возможно, он просто боялся, что я его покусаю.
В-общем, досидел я ту лекцию. И как только она закончилась, меня отпустило.
Никаким репрессиям я не подвергся, за что очень благодарен тому лектору, Лектору С Большой Буквы Л.
Но однокурсников я тогда повеселил весьма немало.
А однажды, когда я уже подрабатывал медбратом в детском кишечном отделении, со мной произошла такая история.
В те далекие времена во всем Советском Союзе был чрезвычайно популярен некий Доктор Хайдер, который в знак протеста, не помню, против чего, объявил голодовку, расположившись на лужайке напротив Белого Дома в Вашингтоне. При чем тут Доктор Хайдер? Слушайте дальше, и вы все поймете.
Мне тогда выдалось очень тяжелое дежурство. Всю ночь кого-то капали, кого-то подмывали, пеленали, поили-отпаивали… И поспать не пришлось вообще ни минуты.
И практически прямо с дежурства я устремился на учебу. В дороге я на адреналине еще как-то держался, а придя на лекцию, видимо, расслабился. И тут началось.
До меня, как сквозь плотные ватные тампоны, с лекционной трибуны доносилось глухое «бу-бу-бу». Я изо всех сил старался сидеть прямо, и непременно с широко открытыми глазами. Но мне все хуже и хуже это удавалось. Ручка все время предательски ускользала из моих засыпающих пальцев и громко падала на пол.
Поднимая ее, я видел дикий непонимающий взгляд лектора. Пару секунд у мня был прилив бодрости, который затем еще более истощал мои силы и сменялся апатией. Веки с каждым разом все труднее и труднее размежались. Мой нос становился все тяжелее с каждой минутой. Он тянул мою многострадальную голову, а вместе с ней и все тело вперед и вниз… Сопротивляясь неизбежному, я старался выпрямить спину и поднять голову…
Судя по всему, силы мои в какой-то момент иссякли, и я окончательно сдался.
Очевидно, инерция продолжила мое движение против траектории тяжелеющего носа, и через некоторое время я обнаружил себя уже лежащим в неудобном кресле в весьма фривольной позе с запрокинутой головой, внезапно проснувшись от собственного громкого храпа.
Всегда найдется добрый человек с искрометным чувством юмора, который не позволит пропасть такому бесценному материалу. Так было и в тот день.
Я почувствовал, что в углу моего рта торчит сигарета, заботливо вложенная чьей-то участливой рукой. Все мои лекционные пожитки – тетрадь, ручка – покоились на полу под моими широко расставленными ногами. А на груди моей красовался импровизированный, написанный крупными яркими буквами, плакат: «Свободу Доктору Хайдеру!».
А над кафедрой лекционного зала застыло вконец охреневшее от этого дикого зрелища лицо несчастного лектора…
Но не думайте, что всякие хохмы случались только со мной одним. Просто я больше всего их помню именно про самого себя.
На летних военных сборах, о которых еще будет упомянуто ниже, с моим товарищем Герой произошел случай, которому я не только был свидетелем, но при котором мы с Герой и еще ребята чуть не пострадали.
Как будет сказано ниже. Наш лагерь находился близ кадрированной дивизии, и ребята разживались там у солдатиков всякой приятной военной мелочью.
И вот однажды нас с Герой и еще пару наших ребят отправили в наряд на работы в эту самую дивизию.
Дежурный офицер нас принял и показал нам фронт работ.
Надлежало разбросать и разровнять кучу щебенки в большой, только что поставленной палатке.
День был очень жаркий и безветренный. В палатке было адски душно, а когда мы начали работу, стало еще и жутко пыльно, как говорится, не видно ни зги.
Мы с Геркой трудились рядом, бок о бок. Иначе я бы не увидел, что он сосредоточенно тычет острием своей стальной штыковой лопаты. И только я хотел спросить, что за хрень он творит, как под пологом нашей палатки раздался совершенно оглушительный хлопок. Герка стоял, как рыба беззвучно открывая и закрывая рот, бледный от пыли и страха. Глаза его ничего не выражали. На его скуле вблизи левого глаза красовалась кровавая рана небольшого размера. Руки его судорожно сжимали стальную штыковую лопату с разорванным пополам штыком, одна половина которого завернулась, как древесная стружка под полосатым колпачком Буратино…
Пока мы приходили в себя, в палатку влетел дежурный офицер. Судя по выражению его лица, он материл нас на чем свет стоит во весь голос. Но я не слышал ничего, кроме неясного гула, как будто сквозь толщу воды, по которой кто-то чем-то колотил.
Постепенно уши мои стали различать человеческую речь. Это была речь офицера, из которой следовало, что нас, раз уж мы остались живы, сгноят на дивизионной гауптвахте и вышибут из института.
На вопрос о том, что произошло, мы пожимали плечами. Гера тоже пожимал, но делал это как-то неискренне.
На «губу» нас, конечно, никто не отправил, но наши офицеры дали нам понюхать крепкого военно-медицинского кулака и предупредили, что еще раз – и нам крышка.
И мы им почему-то сразу и безоговорочно поверили.
Понемногу успокоившись, Герка «раскололся». Оказывается, он выменял в дивизии запал от мины. И там, в палатке, решил попробовать, что будет, если по тому запалу рубануть лопатой. Пацан сказал – пацан сделал. А как иначе?
Главное – все живы, и никто не вылетел через ту палатку из института.
А с моим одногруппником, тем самым Лехой, который в колхозе… ну, вы помните… однажды произошел вот какой случай. Короче, дело было так.
Случилось это на цикле педиатрии, в клинике детских болезней, в той самой больнице, где я впоследствии трудился.
Наша группа вместе с преподавателем производила обход больных детей. Соответственно, с отработкой навыков физикального обследования.
И вот преподаватель называет фамилию нашего Лехи и предлагает ему произвести аускультацию сердца больного. То есть, выслушать это самое сердце.
Привычным движением Леха вставляет в уши оливы на дужках фонендоскопа, опытными пальцами берет из кармана халата головку фонендоскопа и, как полагается, прикладывает ее к каким надо точкам. К каждой по очереди, как это и нужно. В правильном порядке, как учили.
Его лицо приобретает странное напряженное выражение, глаза начинают очень пристально вглядываться в лицо обследуемого.
И странным голосом Леха произносит: «Не слышу тоны сердца…»
Преподаватель застывает на мгновение, потом произносит «Что вы сказали??»
Леха уже уверенным голосом, даже с каким-то вызовом, не отрывая головки фонендоскопа от груди пацана, лежащего перед ним на больничной койке, повторяет: «Я не слышу тоны сердца!»
Мы все смотрим на пацана. По виду – вполне живой, лежит себе, дышит. Хотя, если верить Лехе, и не должен бы уже, сердце-то не работает.
И тут мы обращаем внимание на одну важную диагностическую деталь.
Леха держит в руке головку фонендоскопа. Оливы дужек фонендоскопа, как и полагается, у него в ушах.
А звукопроводящая резиновая трубка, которая в идеале соединяет все это в собственно фонендоскоп, болтается сама по себе на груди нашего Лехи отдельно от головки.
И хохотать начинаем все мы по очереди: сначала мы, группа. Потом преподаватель. Потом пацан на койке.
Последним засмеялся Леха. Счастливым смехом. Ведь самое главное – пациент жив!
Не знаю, известно ли вам, какая еще есть главная кафедра в медицинском институте. На самом деле их много. Каждая кафедра, сколько их ни есть – самая главная!
Но есть особенно главные. Самые-самые.
Это – Кафедра Философии, Кафедра Физвоспитания, и, внимание! Равнение на середину!

ВОЕННАЯ КАФЕДРА!

С ней связаны мои самые светлые воспоминания. Имена фигурантов из преподавательского состава я упоминаю здесь в сильно сокращенном виде из соображений секретности.
На этой славной кафедре трудились многие заслуженные офицеры военмедслужбы и других родов войск.
Был среди них некий майор Р. Он вошел в легенды, которые передавались благодарными студентами из уст в уста.
Одна из них приписывала ему следующее изречение, которое пытались присвоить другие военные кафедры других ВУЗов. Но я абсолютно уверен в авторстве майора Р.
Звучит сие афористичное речение так: «Здравствуйте, студентки! Сегодня вы пришли к нам на военную кафедру девушками-первокурсницами. А через полгода вы уйдете женщинами-санинструкторами. Об этом позабочусь лично я и вся военная кафедра!»
Ему же приписывают и «по сигналу три зеленых свистка…» и еще много разных жемчужин словесности, во что лично я верю абсолютно, хоть сам лично от него и не слышал.
Я лично познакомился с великолепным майором Р после четвертого курса на летних военных сборах.
И, в это трудно поверить, но я узнал его с первого взгляда, без всякого представления. Он просто не мог быть кем-то еще. Ну у кого еще могло быть такое плоское, как будто вырубленное из базальта, без всяких следов интеллекта солдафонское лицо? – Да ни у кого! В глазах его просто начисто отсутствовала какая-либо мысль. Только абсолютная готовность исполнить любой приказ вышестоящего начальника.
На сборах майор занимался вопросами дисциплины. Иными словами, он предотвращал наши самоволки.
Наш лагерь был устроен так, что удобнее всего уйти в самоволку было через туалет.
Это было абсолютно замечательное сооружение. Представьте себе беседку с крышей, но без стен, в полу которой вырублены специальные отверстия, под которыми находилась выгребная яма. Просто мечта! Всегда свежий воздух, простор, естественное дневное освещение, вечером – теплый электрический свет…
А с одной стороны эта беседка примыкала к густому кустарнику, в котором неутомимые самоходчики протоптали тропу к свободе.
Так вот наш доблестный майор Р, украсив свою полевую фуражку камуфляжем в виде ветвей, залегал ночью между ближайшим к кустарнику «очком» и собственно кустарником, караулил в секрете нас, стремящихся на цивильную свободу. Ведь в самоволку мы уходили ночью и до утра.
И это не сказки, я сам лично видел это.
Надо сказать, наш лагерь дислоцировался близ расположения кадрированной дивизии. Нас туда гоняли на всякие работы. Там наши ребята выменивали у доблестных воинов на всякую цивильную хрень всякую хрень военную. Например, запалы от мин, гранат и всякое такое.
И вот однажды ночью, когда майор, как всегда, нес трудную и опасную караульную службу в своем секретном месте, а мы уже готовились ко сну, кто-то, очевидно, отправился в самоход. По «тропе свободы».
Мы услышали истошный вопль майора: «Стой, стрелять буду!!!».
Следом грохнул взрыв запала. После нескольких секунд гробовой тишины в ночи раздался вопль: «Майора убило!!!»
Еще через пару секунд ночь разорвалась хохотом. Ржали абсолютно все в лагере. Подозреваю, ржали даже офицеры в своих палатках. Просто не ржать было невозможно.
Конечно, майор Р, слава Богу, остался жив. И продолжал нести свою нелегкую службу. И даже однажды арестовал меня, когда я ранним утром возвращался из самоволки.
Но это уже совсем другая история…
Однажды на первом курсе случился Новый Год. Ну, случился – и случился. Дело житейское.
Но случился у нас в мединституте и Спецкурс. Ну, для непричастных поясню: курс обучения на военной кафедре.
И, конечно же, зная, что военка – Самая Важная Кафедра, и что первокурсник – не студент, так же как курица – не птица, каждый поймет, что пропускать военку нельзя – чревато вылетом из родного курятника прямиком в ряды родной Советской Армии, служба не со своим годом и, весьма вероятно, спецнабором прямо в Афганистан, исполнять интернациональный долг в сопредельном государстве.
Посему посещаемость военной кафедры была одной из самых высоких.
И вот приближается наш вожделенный Новый Год. Все предвкушают оторваться на всю Новогоднюю ночь в веселой компании где-нибудь в общаге, с друзьями и подругами, ну, и конечно же, с зеленым змием в обнимку, как же без него, гада родимого…
А наш зав военной кафедры, подполковник З. нам объявляет ультиматум, дескать Я, волею Божией Заведующий военной Самой Главной Кафедры, 01.01 (первого января) 1983 года в 09.00 (девять часов) утра буду читать для вас, недостудентов, лекцию по такой-то, Самой Важной Теме. И если кто-нибудь посмеет не прийти по любым уважительным причинам – сами знаете, что будет.
Мы знали, что будет, так как нам постоянно об этом заботливо напоминали.
В-общем – «Здравствуй, Ж…а, Новый Год!»
Но жизнь-то одна, и прожить ее, сами понимаете, надо так, чтобы…
Короче, Новогодняя ночь прошла именно так, как и мечталось…
Как говорится, и была ночь… и было утро…
Первого Января все мы, до самого последнего человека, можно сказать – как один! – вползли в лекционную аудиторию.
Поистине – утро стрелецкой казни…
Лектор, мужественно борясь со сном (ведь он – тоже человек со всеми втекающими и вытекающими…), монотонным молодецким басом начитывает нам Самую Важную Лекцию… Благодарный зрительный зал отвечает солидарным храпом с присвистами на все возможные лады, стуком падающих канцтоваров и недостуденческих голов и другими приличествующим случаю звуками. Справа от меня мой друг Серега честно подхрапывает общему хору. Он когда-то учился в хоровой школе мальчиков, а талант, как известно, не пропьешь.
Не было ни поклонов, ни выходов на «бис», ни длительных оваций. Подполковник не посрамил родную Кафедру и всю Советскую Армию и с блеском не заснул на трибуне до конца лекции.
И никого не покарал за храп в лекционной аудитории. Ибо – Человек! Да и весь курс сложно было бы исключить.
Думаю, сегодня вряд ли кто-то вспомнит, как дополз до места дальнейшего пребывания после той лекции. И какую Самую Важную Тему мы хором проспали.
Главное – она была в нашей жизни.

ВЕСЬ МИР – ТЕАТР…

Еще на первом курсе меня мой Серега звал в Сатирический Театр заниматься самодеятельным искусством. Ноя очень стеснялся, вспоминая свои катастрофически неудачные сценические опыты из раннего детства и начальной школы. Поэтому на первом курсе я в Театр не пришел. О чем потом сильно жалел.
Но на втором курсе, я стал жить у моей любимой бабули по причине полного и окончательного переезда моих родителей в город революционной славы Иркутск, который навсегда связан с подвигом декабристов, и по совместительству является родиной моей мамы. Родители, таким образом, утратили надо мной всякий контроль, и я решил-таки попробовать себя в служении Мельпомене.
Придя в Театр, я нашел там совершенно потрясающих, абсолютно талантливых ребят.
Руководитель Театра, врач-невролог и кандидат медицинских наук, писал пьесы, сценки и репризы для нас, и у него это получалось очень здорово.
Я влился в коллектив и был абсолютно счастлив. Мы учились актерскому мастерству и сценической речи со сцен движением, ставили пьесы, репетировали, ездили на гастроли и побеждали в «Студенческих веснах». Уже во время своего дебюта я стал Лауреатом областной студвесны, что было для меня немалым достижением. Короче – я нашел себя в театральном искусстве.
Мой дебют состоялся в пьесе Нусинова и Лунгина «История одного покушения», рассказывавшей о реальных событиях. Я исполнял две роли, что довольно часто бывает в самодеятельных театрах. Но самое интересное не это.
Исторически сложилось так, что некая Вера Засулич, дочь отставного штабс-капитана, не смогла простить генерал-губернатору Трепову того, что он, Трепов, приказал выпороть революционно настроенного студента Боголюбова уж не помню, за что.
Студента выпороли и отпустили. А Вера купила в лавке некоего француза Франсуа Лежена револьвер системы Бульдог, если не путаю, из какового выстрелила Трепову «пулею большого калибра в полость таза…» (с).
Вот за роль этого самого оружейника Лежена я и получил свое первое лауреатство.
Там, в нашем спектакле, было много забавного.
Во-первых, нам надо было записать крик поруганного и униженного студента, исторгнутый из него поркой в стенах каземата. Исторгнуть поручено было мне. Записывали на нашей местной телестудии. Для создания эффекта каземата использовали… открытый рояль. Я в него кричал самым трагическим и истошным криком, а струны, резонируя, создавали искомый эффект. Запись получилась потрясающе достоверная.
Во-вторых, Трепова играл наш коллега по искусству по имени Виталик. Не тот, у которого сеструха – стоматолог. Он имел очень грузное телосложение, был довольно неповоротлив, но очень артистичен. Талант без сомнений.
Так вот, этот самый Виталик-Трепов встал на авансцене немного неправильно.
А премьера наша проходила в настоящем театральном зале со всеми вытекающими.
И в момент священной мести, когда наша революционная Вера Засулич выстрелила означенной пулею, Виталик от неожиданно громкого выстрела шатнулся не в ту сторону… И со всей дури рухнул в оркестровую яму.
Это была самая, что ни на есть, настоящая, глубоченная, полноразмерная оркестровая яма… И в ней стояли стулья для оркестрантов…
Грохот раздался ужасающий. Виталя из недр ямы не издал ни крика, ни стона.
Зал взорвался аплодисментами. А мы, кто стоял за кулисами, сложились пополам и пытались не издать ни звука, умирая от смеха. Особенно жалко было смотреть на саму преступницу, которая более, чем кто бы то ни было, хотела расхохотаться во весь голос, и которой более, чем кому бы то ни было, это было нельзя.
Потом, на традиционном «третьем акте», капустнике после премьеры прозвучал такой стих, за авторством Миши, о котором будет сказано чуть ниже:

Дочь капитана девочка Вера
В Трепова стрельнула из револьвера.
Выстрел раздался, Трепов упал…
Долго чинили зрительный зал.

Как ни удивительно, не пострадал ни Виталик, ни стулья, ни пюпитры, находившиеся в оркестровой яме. Судьба-с.
А еще часто я вспоминаю, как мы играли «Свадьбу» Михаила Зощенко.
Я играл Жениха. И это был мой второй Лауреат.
Специально для этого спектакля наш режиссер пригласил студента Института Культуры, Рудика, который преподал и поставил нам сценическую драку.
Это было что-то особенное.
Мало того, что спектакль получился лучше по всем статьям – интереснее, смешнее, драматичнее, чем прекрасный фильм Гайдая (я это знаю от сведущих в теме людей), так и драка у нас получилась такая, что после спектакля зрители приходили к нам в гримерку, искали на нас синяки и ссадины, которых не было.
Все свободное от учебы и работы медбратом время я пропадал в Студклубе, где находился наш Театр. Я был счастлив там. А в это время в бабушкиной двухкомнатной хрущевке моя любимая тетка Мара умирала от рака.
Она умирала около года. А я… А что мог сделать я, второкурсник, изучающий общемедицинские дисциплины? Когда я был дома, я честно помогал бабуле ухаживать за Марой. Я делал все, что мог и должен был делать. Ставил ей промедол, помогал подниматься, дойти до туалета, лечь обратно. Когда был дома… Но старался быть дома как можно меньше. Просто невыносимо тяжело было видеть, как Марка стоически переносит страдания, исход которых был предопределен и понятен всем нам, и ей в первую очередь. Театр спасал меня.
Бабушка почти никогда не упрекала меня за мое отсутствие. Мара – тоже.
Она умерла у меня на руках. Она была без сознания, и делала очень редкие глубокие вдохи. Я еще пытался запустить ее сердце, по незнанию своему не поняв, что она агонирует.
Когда после похорон я пришел в Театр, самый злоязыкий, как я думал, наш актер, самый циничный, как я полагал, человек, Миша, первым пособолезновал мне, и сделал это так тонко и тепло, что я чуть не расплакался от благодарности. И с тех пор мы стали большими друзьями.
С Мишей связана одна из наших театральных историй.
Дело было во время нашей аттестации на звание «Народный коллектив». Мы совершали гастрольные поездки по клубам и дворцам культуры нашей немаленькой Пермской области, которая, как известно, вмещает в себя территорию пяти Франций.
Один из спектаклей как-то сразу не задался. Зал был практически пуст. А тем зрителям, которых местное начальство все же смогло в него загнать, было глубоко фиолетово, что там на сцене происходит, скорее бы оно все уже закончилось, и – по домам.
А артистам играть для пустого зала – хуже нет. И все шло со скрипом и еле-еле, как несмазанная телега после дождя по глинистой дороге.
Мы все измучились вконец. А Миша осуществлял конферанс.
И вот мы, наконец, отмаялись. И время настало Мише закрывать наше шоу.
И он вышел на авансцену, и, из последних сил бодрясь, произнес следующую речь: «Дорогие друзья, вот и закончился наш спектакль. Мы были счастливы играть для вас. Надеемся, что вам понравилось. И приглашаем вас на наш отчетный концерт, который пройдет в городе Перми, во Дворце культуры имени Владимира ИВАНЫЧА Ленина.»
Повисла тишина, которая была взорвана нашим ржанием из-за кулис. Когда Миша за уже закрытым занавесом посмотрел на нас, его накрыло. Он осознал, что сказал. Его глаза закрылись, руки обхватили голову, колени подломились, и он рухнул на доски видавшей виды клубной сцены.
Вообще, в нашем театре никогда не бывало скучно.
Мы с Серегой сдружились с музыкальным руководителем Вадиком, который классно играл на гитаре. Он был легендарной личностью биофака нашего Пермского госуниверситета. Отлично пел сипловатым высоким голосом, сочинял прекрасные песни для наших спектаклей, и вообще был просто классным чуваком на несколько лет старше нас.
Мы втроем пели, играли в спектаклях, дружили и вне театра.
Однажды мы с театром поехали на всесоюзную Юморину в Москву. Должны были выступать в Московском Доме молодежи. Перед нашим выступлением мы увидели невероятную для нас, провинциалов, картину: в фойе, прямо перед нами, стояли небожители – великолепный Александр Иванов, поэт и пародист, ведущий программы «Вокруг смеха», с ним – Аркадий Арканов и Григорий Горин, короче – такое случается не чаще, чем раз в жизни. Мы разинули рты, и вдруг кто-то из нас, по-моему, Серега, сказал: «А слабо взять у них автографы?». Я ответил, что мне – не слабо. Я ощутил необыкновенный прилив сил, и решимость моя нарастала экспоненциально. Но в руках у нас, как на грех, не оказалось ни того, чем пишут автографы, ни того, на чем их пишут. И пока моя решимость начинала рвать мою крышу куда-то вдаль и ввысь, а мои глаза искали инструменты для исполнения задуманного, прозвенел роковой звонок, и тройка небожителей плавно снялась с места и проплыла мимо нас в соседний театральный зал, где, очевидно, они давали концерт.
Так я остался без автографов.
Выступили мы тогда классно, и даже опередили полупрофессиональный коллектив – наших земляков.
А на следующий день мы гуляли по Москве. Мы практически все, за редким исключением, учились в медицинском. И это накладывало свой отпечаток. Мы с Лешей, моим театральным коллегой, поднимались по лестнице из подземного перехода. Мы оживленно беседовали, как и полагается провинциалам, оказавшимся в столице. Нам навстречу спускался весьма нехуденький дядя, и в этом дяде была одна замечательная деталь. Левая его нога была раза в два или три толще правой.
Мы с Лешей абсолютно синхронно обернулись, проводили дяденьку взглядом, так же синхронно повернулись лицом друг к другу. И хором громко сказали друг другу только одно слово: «Слоновость!» так, как если бы мы репетировали этот номер не меньше месяца ежедневно.
И хором же расхохотались на весь подземный переход. И на всякий случай ускорили шаги. Мало ли, вдруг дяденька принял наш хохот на свой счет.
А потом мы купили безалкогольный напиток «Колокольчик». Вкусный, сладкий, сильно газированный. В Перми тогда такого не было. Идем, распиваем. Оставалось примерно полбутылки. Вдруг рядом с магазином «Ядран» к нам подходит старенький, интеллигентного вида, дедуля, божий одуванчик, с немного трясущейся седовласой головой, по виду – обнищавший профессор. И так интеллигентно спрашивает: «Молодые люди, вы будете допивать?». Мы переглянулись. С одной стороны, еще полбутылки вкусного сильно газированного «Колокольчика», которого нет в Перми. С другой стороны – бедный профессор, который очень хочет пить, но не может себе позволить такой роскоши, как «Колокольчик». И мы, не сговариваясь, ответили почти хором: «Да нет, что вы, возьмите пожалуйста». И испытали почти блаженство от своего героизма и гуманизма. Старичок очень вежливо поблагодарил нас и протянул дрожащую морщинистую руку…
Приняв священный дар, профессор… медленно перевернул бутылку и вылил ее содержимое на асфальт. Не оборачиваясь на нас, он сунул опустошенную стеклотару в авоську и медленно стал удаляться.
Когда мы осознали происшедшее, мы хохотали до икоты и колик в животе. А потом решили купить шампанского.
Я тогда еще не умел обращаться с напитком гусар. Пока мы дошли до общежития, пока то да се, мы почти забыли про свое намерение испить запретного. И когда мы уже раздевались для отхода ко сну, вдруг вспомнили.
Вадик сидел, уже почти раздетый, на расправленной постели. И в ответ на мое «парни, я не умею открывать», Вадик с солидным видом сказал: «Давай сюда! Смотри, как открывают шампань гусары…»
Взяв в руки бутылку, он по всем правилам гусарского открывания сорвал с бутылки фольгу и открутил проволочный бандаж на пробке… Раздался оглушительный хлопок, и струя пены ударила в потолок, а оттуда пролилась ливнем на Вадика и его постель.
Лицо гусара застыло, взгляд его был углублен в самые бездны мировых тайн. А с потолка, под хохот присутствующих, все капало и капало на его голову и постель «Советское шампанское»…
Была у нас в театре весьма примечательная девушка, моя однокурсница по имени Вера. На сцене она была прекрасна, вне сцены – с ней было очень забавно общаться, потому что она не всегда сразу понимала наши шутки, мыслила немного медленнее нас и начисто лишена была самоиронии. Или просто слишком глубоко ее прятала от нас, сирых.
Так вот с этой нашей любимицей Верой часто происходили, как и со мной, разные веселые казусы.
Например, в ее роли в нашем спектакле «Свадьба» была реплика: «Вырезать до седьмого колена!». Это после драки, когда жениха, то есть меня, уже зафиксировали и заставляют жениться в ультимативном порядке. С текстами у Веры всегда было примерно, как у меня. Плюс волнение на сцене. Плюс еще что-нибудь.
В итоге Вера выпалила в мою сторону громко так, с ненавистью: «Вырезать через седьмое колено!!!».
Нашему счастью не было предела. Думаю, в успехе спектакля есть немалая доля Веры.
А в тот вечер в Москве, когда Вадик принимал в постели душ из шампанского, Вера очень поздно пришла в общагу, где мы должны были ночевать. Мы уже начинали волноваться, когда Вера, наконец, объявилась. В руках она несла пакет, в котором были прекрасные кожаные импортные сапоги, по-моему, зимние.
Вид у Веры был немного очумелый, ее красивые большие глаза были как-то по- особенному широко распахнуты и чуть вылезали из орбит.
Предчувствуя искрометное шоу, мы стали приставать к звезде с расспросами, и выяснили следующее.
Вера поставила себе целью во время этого нашего московского гастроля приобрести импортные сапоги. Могу ошибаться в деталях, но сходив в соответствующий магазин, она вышла через не тот выход, заплутала в каких-то дворах, и, уже совершенно отчаявшись, вышла к какому-то красивому зданию. Поднявшись по красивой лестнице, она вошла в красивый холл и пыталась продолжить движение, как вдруг к ней подбежали несколько красивых черноволосых мужчин и, окружив ее, обратились к ней на незнакомом языке.
Вера в смятении ответила им по-русски что-то типа «Что вам от меня надо! Я буду жаловаться!» или что-то вроде того. И, видимо стала от тех мужчин отбиваться тем, что было у нее в руках.
Поняв, что русских живьем взять невозможно, черноволосые мужчины отступили на ранее подготовленные позиции и начали переговоры. Уже на плохом русском.
Тут и выяснилось, что Вера ненароком проникла в Турецкое посольство. На вопросы, как ей это удалось, она не смогла ответить ни им, ни впоследствии нам. Просто как-то так вышло.
Когда охранники посольства (а это были они) спросили Веру, зачем она зашла в это здание, она им ответила: «Я хотела купить сапоги».
А на вопрос: «Как вы сюда проникли?» Вера честно призналась: «Не знаю.»
Во время личного досмотра в пакете, которым Вера отбивалась от черноволосой службы безопасности, были-таки обнаружены эти самые сапоги, что еще больше запутало всех.
Налицо было незаконное проникновение на территорию суверенного государства с невыясненными целями.
Верину личность установили, и после душеспасительной беседы, поняв, что опасности она для государства Турция не представляет по причине явного отсутствия оружия, взрывчатки и шпионских принадлежностей, а также во избежание международного скандала, наша Вера была отпущена восвояси в сопровождении конвоя, чтобы она не вернулась, не дай Аллах, обратно, или не забрела еще на какой-нибудь охраняемый объект.
Возможно, в службе безопасности посольства после этого случая произошли некие, вероятно даже весьма серьезные перестановки.
… Для того, чтобы поехать в этот гастроль, я упросил мою бабулю остаться на четыре дня без меня.
Когда я, вернувшись, позвонил в нашу дверь, и дверь открылась, я от ужаса чуть Богу душу не отдал. Мне открыла моя бабушка, но что было с ее лицом!..
В нашем учебнике по кожно-венерологическим болезням была иллюстрация «Третичный (гуммозный) сифилис». И вот эту самую жуть я увидел вместо лица моей замечательно красивой даже в свои годы бабушки. Меня аж слеза прошибла и защемило сердце.
Бабуля сквозь слезы рассказала, что после моего отъезда она почувствовала себя плохо. Вызвав врача. Она узнала, что у нее герпес. Не тот, который на губе и именуется в народе «простудой», а тот, который бывает у стариков и людей с сильно сниженным иммунитетом. Вирус тот же, а эффект – страшно смотреть.
А однажды мы выступали перед ветеранами великой отечественной в порядке шефского концерта. К тому времени оформилось наше трио «Тракатяк», от слияния аббревиатур наших фамилий: Трайнин, Катков, Якимов. Мы изрядно спелись в бытовых условиях, но перед публикой со сцены выступали впервые.
Обычно на гитаре аккомпанировали либо Вадик, либо Серега. Потому что они классно играли. Я играл на людях редко, а со сцены – никогда.
Но тут почему-то решили, что аккомпанировать буду именно я.
А петь мы должны были знаменитых «Журавлей».
И вот, стоим мы на сцене. Нас объявляют. И мы начинаем.
Я очень старался. Но очень волновался. И мои пальцы прижимали не те струны, иногда брали не те аккорды. Но остановиться было невозможно, отступать было некуда. И мы, сгорая от стыда, с упорством обреченных продолжали этот бой.
В зале сидели ветераны, их ордена и медали позвякивали, глаза их были прикованы к нам. Что еще нужно артисту?
И мы рубимся до победного, а он не близок, песня длинная, очень трогательная. Пальцы мои упорно играют мимо. Наше трио красивыми, мужественными голосами под фальшивое бренчание моей гитары поет:
«.. И в том строю есть промежуток малый,
Быть может это место для меня…»
Шквал аплодисментов накрыл нас. Ветераны – благодарная публика. Больше я в те годы на сцене на гитаре не играл.
Многое в моей жизни началось с нашего Театра. Многому я научился на самодеятельных наших подмостках. Многое узнал и понял благодаря людям, с которыми их делил.
Жаль, что многих из них уже нет с нами в этом мире, а многих так разметало, что я и не знаю, что с ними теперь.
Но всегда я буду помнить и благодарить то время.

ЧАСТЬ 4. ПЕРМЬ – ОЛЬХОН – ПЕРМЬ.

ВЫПУСКНИК, ИЛИ Я СНОВА ЖИВ!

Память возвращает меня, а со мной – и тебя, мой читатель, в то, теперь уже далекое лето, когда я, свежеиспеченный выпускник медицинского ВУЗа, который уже прошел все этапы, описанные в бессмертной песне с аналогичным названием, кроме последнего, когда на могиле студента «огромный лопух вырастает», должен вот-вот стать недоврачом, который гордо именуется «интерн».
Я продолжаю подрабатывать медбратом – нужны деньги. Я уже знаком с Олей, но пока это знакомство абсолютно ни к чему не обязывает.
И вот, на одной из ночных смен в детской больнице, в ее кишечном отделении, я вдруг понимаю, что не совсем здоров. То есть я бегаю по вверенным мне палатам, выполняю манипуляции согласно должностным обязанностям, но чувствую себя при этом, мягко говоря, не фонтан. Да и манипуляции эти – постановка капельниц, катетеров-«бабочек», и пр., и пр., получаются какими-то кривыми, негодными, аж самому стыдно…
И потом я начинаю ощущать, что температура моего тела стремится «все выше, и выше, и выше», как в песне поется, а в горле нарастают ощущения, которые возникают, если ты вдруг зачем-то наглотался ежиков, которых забыл прожевать… И ежиков этих что-то напугало, и они, свернувшись клубком, ощетинились в горле всеми своими иголками. В-общем – налицо явная ангина с выраженной интоксикацией.
На термометре 38.5 . Голова слегка кружится. Слабость. А нетерпеливая мамаша, ребенку которой я должен сделать внутривенное вливание, очевидно, решила отыграться на мне за всю свою безрадостную жизнь, полную боли и унижений.
А у меня начинает отекать шея, и дышать как-то не очень удобно, то есть моя ангина входит в очень опасную фазу. И я понимаю, что все хуже понимаю, кто я, где я и что мне надо делать.
Девчонки, мои дорогие сослуживицы, классные медсестры, видя, что я без отрыва от производства довольно быстро продвигаюсь по последнему отрезку моей жизни к известному финалу, оказывают мне первую помощь, уложив на кушетку мое бренное тело и воткнув в его локтевую вену капельницу с живительными растворами для спасения моей жизни, в том числе – мозга, печени, почек, сердца. И я лежу в таком виде до утра. А мои дорогие коллеги, спасшие мою жизнь, доделывают мою работу. Надя, Света, Таня, я вас никогда не забуду! Вы просто потрясающие! Надеюсь, вы счастливы.
К концу смены я оклемался, но как добирался до Оли на Кислотные дачи – не помню уже. Помню только, что доехал почти живым и сразу упал на диван пластом. Оля, увидев меня, сразу начала лечить. И лечила несколько дней. Но ангина, видимо, была шибко злая, и слабость у меня была неимоверная, как будто из меня ушли все жизненные силы, и сама жизнь – следом за ними.
И вот, лежу я, дышу через раз, и вдруг – телефонный звонок.
В трубке – голос моего друга по студенческому театру, Пашки. И говорит он примерно следующее. Дескать, есть горящие путевки за какие-то смешные копейки на велотур. И не куда-нибудь, а на Байкал. И, естественно, через Иркутск туда попадать надо.
А у меня ж в Иркутске родители! И мне скоро на интернатуру выходить, когда ж я смогу с ними повидаться?
Решение пришло мгновенно. Ехать и никаких гвоздей! И даже появились откуда-то силы, чтобы встать с дивана и начать собираться. К бабушке на Нагорный, где я жил с тех пор, как родители перебрались в Иркутск.
У бабули я наскоро скидал в сумку, что под руку попало, и поехал на Пермь 2, наш железнодорожный вокзал.
Должны были мы ехать до Иркутска на фирменном поезде «Байкал». Билеты тогда еще можно было купить прямо в вокзальной кассе, хотя и без гарантий, что повезет.
Все время с момента начала сборов по описываемый момент я чувствовал себя немногим лучше, чем только что воскрешенный в реанимации. Слабость, несмотря на воодушевление от предстоящей поездки, была страшная, сердце регулярно давало перебои ритма, дышал при любой нагрузке сбивчиво и неразборчиво.
Короче, смотрим мы с ребятами на табло, а там наш «Байкал» должен вот-вот прибыть. Идем в кассу и покупаем билеты. И уже взяв в руки эти самые билеты, слышим голос диктора: «Поезд номер 10 «Байкал» сообщением Москва – Иркутск…» – и, вместо ожидаемого «..прибывает…», слышим «..отправляется с третьего пути Главного направления»
Видимо в такие моменты время замедляется. Бежать-то нам от вокзала аж на третий путь, а в руках – багаж, а бежать через два пути… А поезд уже довольно издевательски помахивает нам хвостиком…
Помню, как перемахивал через рельсы, как сумка, набитая всяким-разным необходимым туристу скарбом, тянула несчастное тело к земле, как задыхался, переставляя ватные ноги..
Помню, как уже на выезде с территории вокзала мы нагнали последний вагон, и – О ЧУДО! – проводница открыла нам вагонную дверь, и мы взлетели в вагон.
И, отдышавшись, я понял, что абсолютно здоров.

ВЕЛОТУРИСТ, ИЛИ ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА!

Приехав в Иркутск, я первым делом поехал к родителям. Конечно, радость встречи была велика, ведь не виделись мы два года.
В этот же день нам надо было отбывать на турбазу, с которой мы должны были стартовать на велосипедах на остров Ольхон. Отбывали организованно, автобусом. Тут я и познакомился с тем, кто нам это путешествие организовал.
Это был молодой, крепкого сложения красавчик с внешностью польского шляхтича. Олег. Он мне сразу как-то пришелся по душе. Крепкое рукопожатие. Открытый взгляд. Тонкое и быстрое чувство юмора. И, забегая вперед, скажу, что мы с ним дружим до сих пор.
Наша велогруппа собралась в полном составе. Все перезнакомились. Мы должны были сделать пробный заезд, видимо, чтобы познакомиться с велосипедом и ландшафтом.
Я храбрился изо всех сил, но мне это не очень-то удавалось. Дело в том, что последний раз я садился в седло двухколесного коня … больше пятнадцати лет назад.
Но – я ведь уже здесь, путевка оплачена, и не торчать же мне на базе, пока другие покоряют сибирские просторы!
В-общем, пропадай моя телега! А также – сгорел сарай – гори и хата! И еще – пропадать – так пропадать! Потерявши голову, по волосам не плачут. И прочий фольклор.
Короче, деваться некуда. Сейчас проверим народную мудрость про велосипед, на котором учишься ездить один раз, и никогда не забываешь эту науку. Седлаю стального друга – и в пробный путь!
Преодолев несколько десятков метров бугристой земной поверхности, я понимаю, что все еще не упал. Что равновесие при мне, что тропа, по которой мы «пробуем», довольно ухабиста и извилиста, но я все еще в седле! Да я просто крут!
С таким настроением я заканчиваю день, так ни разу и не упав с велика. Чувствую себя былинным витязем.
Я готов к путешествию!
Рядом с базой – забегаловка под названием «Тихая гавань». Мы с Олегом быстро ее переименовали. Теперь она называлась «Лихая хавань». Цены там были рассчитаны на туристов, которым в принципе некуда деваться (как в том анекдоте, когда посреди пустыни в ответ на вопрос «А что так дорого?» от единственного наличествующего торговца звучит: «А ты походи, поищи подешевле»). При этом меню было как в пионерлагерной столовке.
Но. Там можно было купить и поесть в разных видах омуль. Тогда как раз невозможно было его легально купить, на всех дорогах стояли милицейские кордоны, отлавливали браконьеров и барыг. Потому что, как мы узнали от местных, поголовье этой замечательно вкусной рыбы резко сократилось, и ее пора было спасать для будущих поколений. Ведь омуль – одна из визитных карточек Иркутска, да и Байкала в целом.
А в «Лихой Хавани» омуля можно было поесть в свое удовольствие. И даже купить для того, чтобы угощать им друзей в далекой Перми. Но довезти его очень сложно – крайне деликатная рыба. Только сильно пересоленным или копченым. А самый вкусный омуль – слабосоленый. Поэтому ели на месте.
Один из завсегдатаев «Лихой Хавани» – пожилой бурят, весь сухой, морщинистый, широкий в кости, напоминает старое крепкое дерево, высушенное солнцем и ветрами, с сильными плохо гнущимися пальцами. Олег пошутил, что наверняка это какой-то местный мастер кунг-фу, который этими пальцами дробит камни. Мастер пил пиво и своими камнедробильными пальцами подносил ко рту аппетитнейшие куски омуля…
Итак, завтра ранним утром мы стартуем!

ПЕРЕПРАВА И ДРУГИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ.

Утром следующего дня наша программа примерно следующая.
Мы должны переправиться на остров Ольхон и двинуть в основной маршрут.
И вот, наша группа с навьюченными на багажники наших дорожных велосипедов рюкзаками, сумками, палатками и т.д., выступает с базы к переправе.
Моему мысленному взору рисуется некая комфортабельная пристань с удобным подъездом, с которой комфортабельный же теплоходик несет нас на такую же пристань на другом берегу.
И что же я вижу наяву?
Проселочная дорога, по ухабам и рытвинам которой мы едем на своих скакунах, резко ныряет вниз к какому-то деревянному плоту, на котором стоит пастух, а рядом с ним, задумчиво что-то пережевывая, довольно крупный по моим городским меркам бык.
Так случилось, что я был в ярко красной футболке. И ехал впереди всех. И не успел затормозить перед спуском. Все-таки, мое новое знакомство с велосипедом было еще весьма поверхностным.
«Только не в быка!..» – пронеслось в моей голове. И свернуть мне уже никак и некуда. Иначе улечу в воду вместе с великом и всем своим багажом.
В-общем – лечу прямиком в быка!
Но в последнюю миллисекунду, уже на дощатом настиле плота, страшным усилием останавливаю стремительный свой полет и с грохотом обрушиваюсь всеми костями, колесами, сумкой – всей этой кучей – прямо под ноги быку. И – замираю, боясь не то, что пошевелиться, но даже дыхнуть.
Бык безразлично смотрит на все вот это, что брякнулось ему под ноги, потом, не прекращая свои жевательные движения, медленно отворачивается к водной глади…
А сзади слышится гомерический хохот зрителей моей корриды– нашей подтянувшейся к спуску и спешившейся вело-банды.

СОБСТВЕННО ОЛЬХОН.

Переправа была. Ничего в ее мерном течении не произошло. Мы просто стояли со своими верными великами и смотрели на приближающийся остров.
Малое море, как здесь называют часть Байкала между берегом и Ольхоном. По прибытии на Ольхон нам предложили искупаться.
У меня был опыт «купания» в Байкале. Когда я еще был школьником средних классов, в один из моих приездов в Иркутск мой дядька Сергей взял меня вместе с моим младшим двоюродным братишкой Владей, его сыном, на Байкал, в бухту с именем Тетя. С нами были еще какие-то взрослые друзья Сергея. И кто-то предложил искупаться.
Конец лета. На Байкале – легкое волнение. День пасмурный, слегка прохладный, чтобы не сказать – холодноватый. И вот мы, крепко взявшись за руки, входим в байкальскую воду…
Сказать, что вода холодная – ничего не сказать. Как будто входишь в жидкий лед, сквозь который видно так, как будто смотришь сквозь воздух. Перехватывает дыхание, начинает ломить кости.
Наша прибабахнутая группа купальщиков продолжает идти вперед, подбадривая друг друга молодецкими криками и одышечным смехом. Весело неимоверно.
Заходим примерно по мою ученическую грудь, и тут накатывает небольшая волна…
Очухиваюсь уже на берегу. Смутно помню, как мы все пулей вылетаем на берег. Шумно пытаемся отдышаться, радостно орем, хохочем. Ощущение, как будто тело все горит. Кайф… Но повторять купание почему-то не хочется.
И вот теперь я на Малом море Байкала. Небо ярко-синее. Берег очень красивый, видна тайга. Ярко светит солнце. Жара.
Небольшая лагуна, в ней – огромные валуны, некоторые почти плоские. Вода вымыла в них подобие ванны или лохани. Некоторые наши велосипедисты с блаженными физиономиями плавают в этих сосудах с абсолютно прозрачной бесцветной водой. Остальные недоверчиво наблюдают за ними с берега.
Я и еще Олег, мой новый иркутский знакомый, решили искупаться прямо в лагуне.
Представьте ощущение, если бы вы нырнули в ледяной воздух, который почему-то держит вас и не дает упасть.. Такого удовольствия я до сих пор не испытывал. Видно каждый камешек, каждую песчинку на дне. Солнце освещает все это великолепие, ощущение такое, как будто его свет даже не преломляется, проходя сквозь воду…
Нехотя выходим из этого наслаждения, потому что надо двигать дальше. Тело – как тогда, в далеком детстве – радостно горит…
Из этого путешествия я помню, в-основном, ощущения. Я ведь поехал на Байкал практически сразу после тяжеленной болезни, можно сказать, воскресал на ходу. А в таком состоянии именно ощущения воспринимаются особенно остро. И, стало быть, лучше всего и запоминаются.
Наслаждение прекрасной природой, подбрасывание моего тела в велосипедном седле на ухабистой лесной тропе…Хохот. Очень часто хохот. Потому что было очень весело. Например, Паша на кривом спуске по корням и ухабам не удержал курсовое равновесие и сверзся вместе с великом и всем, что на нем было навьючено. Но смешно было не то, как он летел кубарем, а то, как он носом лег прямо перед мирно росшей поганкой. Он и сам ржал, как конь, а все, кто имел счастье стать свидетелями его полета, от всей души его поддерживали.
С нами были очень славные девушки, которым многие из нас строили глазки. Даже я, хотя при этом вспоминал, что, как только я вернусь в Пермь – сразу встречусь с Олей, которая уже тогда не покидала мое сердце ни на минуту. Я был душой компании вместе с Олегом, мы общались с ним так, как будто были знакомы и дружны всю жизнь. Я много играл на гитаре. Но девушки вежливо охлаждали мой пыл.
И вот так, с песнями и прибаутками, взлетами и падениями с велосипеда или, вернее, вместе с велосипедом, мы докатились по горно-лесным тропам Ольхона до главного испытания – спуска к Ольхонскому рыбозаводу, он же Маломорский рыбозавод в поселке Хужир.
К тому времени этот самый рыбозавод, когда-то – крупное рыбоперерабатывающее предприятие, которое в пору своего функционирования выпускало консервы из омуля, доломянки, байкальского окуня, частика, бычка и не знаю, из кого еще, да на всю нашу, тогда не маленькую, страну – было уже ликвидировано, и фактически на нем нерегулярно работал единственный цех да музей его истории, в котором можно было увидеть фотографии, послушать экскурсовода и познакомиться с консервными банками, каких я, например, до того дня вообще никогда не видел. Было очень познавательно.
Но это было потом. А пока для того, чтобы это вообще было, нам предстояло живыми, вместе со всем имуществом, притороченным к багажникам и рамам наших спицекрылых скакунов, преодолеть почти двухкилометровый спуск с горы.
Спуск представлял собой широченную извилистую песчаную дорогу, довольно круто, почти без ровных пологих участков спускающуюся с вершины сопки к Хужиру.
Некоторые из нас спешились, и, ведя свои навьюченные велики в поводу, медленно и осторожно спускались к конечному пункту путешествия.
Но наша банда в составе меня, Пашки и Олега, и еще несколько отчаянных кавалерийских голов, решили, что не для того мы, крутые ребята, тащились в такую даль, претерпевали тяготы и невзгоды (к слову сказать – очень приятные и интересные) походной жизни, чтобы сейчас, в такой прекрасный солнечный день, тащиться по песку, изнывая от жары и истекая потом и скукой. Безумству храбрых поем мы песню! Безумство храбрых – вот мудрость жизни!
Короче говоря, мы оседлали своих верных коняг и ринулись в неизвестность.
Я чувствовал, что мой велик быстро набирает скорость, но притормаживать было невозможно, ведь под колесами был песок, и при каждой попытке замедлиться колеса начинали идти юзом, так и брякнуться недолго. Кто поумней и похлипче духом, поняли это раньше, и тормозя, рушились в песок, пополняя нашу пехоту.
Я начал понимать, что тормозить и падать мне уже никак невозможно, так как скорость уже была реально не маленькой. Багаж курсовой остойчивости не придавал, скорее даже наоборот.
Я орал от безысходного наслаждения скоростью, горячим встречным ветром, набивающим мой рот и глаза песком из-под колес летящих впереди товарищей по счастью. И слышал спереди, сзади, справа и слева такие же безумные звуки – крики, хохот, вопли павших в песок… Это было восхитительно!
Потерь в самокатном подразделении не было. Живыми и невредимыми, не считая мелких ушибов и ссадин, в Хужир победным маршем въехали все.

ИРКУТСК. РОДИТЕЛИ. СЛУЖЕБНЫЙ ПОДЛОГ.

По окончании вело-эпопеи наша группа разъехалась по домам.
Я, естественно, остановился у родителей. Буквально через пару дней я должен был уже выходить на интернатуру по патологической анатомии. А мне только езды до Перми по железке – двое с половиной – трое суток.
Что делать? А ведь еще хочется с родителями побыть, да с новым другом пообщаться. А еще дядька Сергей, тетка Соня, братан Владя! И культур-программ, связанная с ними всеми…
Мама тогда очень болела. Не так, конечно, чтобы постельный режим и полная беспомощность, и чтоб необходимость постоянного ухода… В-общем – мама предложила организовать справку, что, дескать, она нуждается в моем присутствии по причине тяжелой болезни сроком две недели. Я согласился.
Это были очень радостные две недели.
Олег пришел ко мне в гости, родители от него были в совершенном восторге. Мало того, что он просто классный человек, так еще и кандидат наук, как оказалось.
Тетка Сонька, моя любимая Соня, которая с самого моего детства баловала меня и обещала женить «на красивой девочке из хорошей еврейской семьи», возила меня к себе на дачу на ангарских заливах.
Получилась очень забавная история. Сергей и Соня пригласили меня на дачу. Во дворе их дома стоит красивое авто, Тойота. Я сажусь назад. Сергей садится впереди слева. Соня – соответственно, впереди справа. Машина заводится, мы выезжаем из двора, весело беседуя о том-о сем. Выезжаем на дорогу с очень оживленным движением. И вдруг, Серега, сидящий на водительском месте, поворачивается ко мне и начинает что-то рассказывать. Причем на дорогу он не смотрит вообще, а руки его не крутят руль, а живо жестикулируют, иллюстрируя то, что он говорит. А Соня абсолютно спокойно сопровождает его рассказ своими ремарками. Даже не оборачиваясь в мою сторону! Ну, то есть – все так, как и должно быть!
Надо ли говорить, как я себя почувствовал! Я был в шоке! В голове проносились мысли «ну вот, на Ольхоне не убился, так тут стопроцентно ухайдакают! Мы все умреоооом!»
Видимо, на моем лице было написано что-то такое, что заставило Сережу прерваться и спросить меня, все ли со мной в порядке. А я ответил, что ему как водителю неплохо бы смотреть на дорогу хотя бы раз в пять минут. И держаться руками за руль, а не болтать со мной.
Серега замер на долгие пару секунд, затем недоумение в его глазах сменила догадка, и он заржал, как дикий степной конь. Соня хохотала так же громко, как он. Просмеявшись, они сказали мне, что это – праворульная машина. Оказывается, в Иркутске было много таких, а в Перми я никогда их не видел и даже не подозревал об их существовании. Остаток дороги и весь вечер мы все вместе смеялись над этим происшествием.

ПЕРМЬ. ИНТЕРНАТУРА.

Приехав в Пермь, я на следующий же день метнулся в институт. Чтобы узнать, куда, собственно, бежать, и кому, собственно, сдаваться. В родном деканате меня предупредили, что интернатура моя уже две недели как началась, и что, скорее всего, меня с нее уже выперли, то есть отчислили. И что сходить в морг Областной больницы все-таки стоит, мало ли что. Объяснили, что найти мне надо Наталью Васильевну Зотову, которая и есть главная по моей интернатуре.
И поскакал я побыстрее в морг, ибо надежда умирает последней, а вдруг случилось чудо, и меня не выперли.
Морг тот располагался на территории психушки по адресу город Пермь, улица Революции, 66.
Одноэтажное старющее, окрашенное внутри ветхозаветной масляной краской здание. Захожу и следую по коридору в ординаторскую, ведь доктора должны находиться именно там. Дверь в искомую ординаторскую оказывается справа от меня. С грохочущим от страха сердцем, стучусь в дверь.
«Войдите» – был мне ответ приятным, спокойным и очень уверенным женским голосом.
Я, понимая, что обратной дороги у меня нет, открываю дверь и отчаянно вхожу в помещение.
Над одним из столов склонилась и сосредоточенно перебирает документы невысокая, плотноватого телосложения светловолосая женщина. Наверное, лаборантка.
Я, решив, что все равно пропадать, с веселостью и нахальством отчаяния, спрашиваю, а где мне найти Наталью Васильевну Зотову.
«А что вы хотели?» – спрашивает спокойно лаборантка.
«Я такой-то, прибыл для прохождения интернатуры» – нахально отвечаю я. Терять-то уже нечего.
«Так интернатура-то уже две недели как идет. Почему так опоздали?»
Ну, тут я приготовленную справку достаю. И говорю:
«так-то и так-то, у меня уважительная причина. И справка имеется. Только я ее предъявлю не кому-нибудь, а лично Наталье Васильевне!»
«Эдуард Владимирович, давайте сюда вашу справку. Я – Наталья Васильевна, заведующая патологоанатомическим отделением. И ваш руководитель интернатуры»
Как выяснилось, если бы я опоздал еще хоть на день, таки меня бы отчислили с интернатуры, и мой диплом бы прокис. И я имел бы огромного размера геморрой, пытаясь решить эту проблему.
Положительно, Господь любит меня, хотя на тот момент я являюсь нормальным советским атеистом, крепко подкованным марксистско-ленинской идеологией.
ВСТРЕЧА.
С первого дня после возвращения в Пермь я пытался связаться с Олей. Уж очень крепко она засела в моей голове и моем сердце. Почему-то мне необходимо было услышать ее голос, встретиться с ней. Что должно быть дальше, что со всем этим я буду делать, я не знал. Но точно знал, что мне надо ей обязательно позвонить.
И я звонил, как проклятый, на ее домашний номер. Но на том конце телефонного кабеля ничего, кроме длинных гудков, не было слышно.
Я решил найти Олю на работе, куда однажды провожал ее. Но там выяснилось, что она рассчиталась. И больше ничего о ней не известно.
Потом я позвонил ее подруге Светлане. Но та мне сказала бесцветным голосом буквально следующее: «Она умерла».
Конечно, я не мог в такое поверить, да и Светлана сказала это так, что это просто не могло быть правдой.
И вот, в дождливый день, я зашел в будку телефона-автомата и набрал выученный уже наизусть номер, с отчаянием ожидая уже привычного результата. Как вдруг мне ответил знакомый, так необходимый мне голос!
Я точно уже не могу вспомнить, что я наговорил, Оля говорит – ругался со страшной силой.
Выяснилось, что она в совершенно расстроенных чувствах уволилась с работы и уехала в Ачинск к семье старшего брата и была там все время, пока я прохлаждался в Иркутске и на Байкале. И, уезжая, в шутку просила Светлану, если кто позвонит, говорить, что она умерла. Оля просто не учла прямого, как рельс, чувства юмора подруги.
Я сказал что-то вроде «Нам надо встретиться. Срочно.»
Договорились на вечер. Но я не мог ждать и лишней минуты и примчался, как угорелый, значительно раньше.
Поднимаюсь на знакомый этаж. Звоню в знакомую квартиру. Слышу шаги, приближающиеся к двери.
«Кто?» – отвечаю «Я..»
Дверь открывается. Передо мной стоит Она, в домашнем халатике, растрепанная, такая красивая, такая родная!
А позади нее – ведро с водой и тряпка.
Так я навсегда остался с Ней.

ИНТЕРНАТУРА. ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Как выяснилось, пока я радовался жизни в солнечной Сибири, мои однокурсники, а теперь – завзятые интерны, уже вполне себе углубились в обучение и освоение профессии патологоанатома.
Они уже все не по разу производили, разумеется, под бдительным оком кураторов, настоящие вскрытия.
И тут – я «в белом атласном костюме», ни в зуб ногой, в башке – пусто. Пройденный давным-давно курс патологической анатомии если и оставил во мне какой-то след, то след тот давно простыл.
Никакого понятия о технике вскрытия. Еле-еле вспоминаю, по аналогии с хирургическим, инструментарий.
Короче – здрасте, я приехал.
Парни на меня смотрят эдак свысока, врачи отделения – вообще, как солдат на вошь.
А мысли мои вообще не здесь, и к обучению, а особенно – к самостоятельному, как совершенно очевидно, я непригоден.
И вот, меня приглашают на первое в моей пропащей жизни вскрытие. С ужасом и огромным стыдом вспоминаю, как потел и пыхтел я у секционного стола, как дрожали мои неумелые руки…
Хвала Господу, он послал мне в кураторы жалостливого, очень гуманного человека. Конечно, тот мог бы из сострадания пристрелить меня, но, видно, человек был добрый, да и стрелять было не из чего…
В общем, испил я под его руководством чашу позора и страдания до дна. И стал учиться.
Как известно, курица – не птица, первокурсник – не студент. А интерн – не врач. И в больничной иерархии – почти не человек.
Доктора отделения, за очень редким исключением, относились к нам сквозь пальцы, общались на «ты» , часто выказывали нам свое пренебрежение. И, как вы понимаете, мне, в силу сложившихся обстоятельств и моих первых трудовых достижений, в особенности.
Скажу честно, вскрытия меня мало привлекали, проще говоря – я их панически боялся. А доктора, видя такое отношение к основному разделу их профессии, относились ко мне соответственно. Справедливо, конечно, но уж очень неприятно.
И была у нас одна доктор, которая нас всех с особенной силой третировала. Сама она была в высшей степени профессиональна, и, видимо, поэтому, видя наше неумение и недостаточное рвение, презирала нас всеми фибрами своей патологоанатомической души.
И вот, уже где-то по истечении месяца от начала моей интернатуры, когда я худо-бедно научился держать в руках инструменты и примерно запомнил порядок проведения вскрытия по Шору и по Абрикосову, приходит лаборант и приглашает меня на вскрытие.
Беру историю болезни. Женщина. Гипернефроидный рак. Я такие слова помнил из курса онкологии, но как вскрывать такое – сие для меня есть великая тайна бытия.
А уже пора идти в секционную. На подгибающихся ногах поднимаюсь по скрипучей лестнице из подвала, где находилось наше интернское пристанище, и плетусь в предсекционную одеваться для вскрытия.
А в секционной уже толпа студентов под предводительством лечащего хирурга этой самой несчастной умершей…
А курировать это вскрытие будет та самая наша главная ненавистница.
И понимаю я, что жизнь моя кончена.
С решимостью отчаяния я приступаю. И на каждое мое корявое движение слышу ненавистный голос: «Какого черта вы делаете! Что вы творите! Вы что, совсем не соображаете?!» и далее в том же духе.
Студенты вместе со своим хирургом пришибленно молчат и испуганно смотрят на все происходящее, возможно, прикидывая, а стоит ли продолжать учиться, если и их ожидает такое…
И чувствую я, как на смену панике приходит и начинает меня заполнять холодная ярость. Я смотрю прямо в глаза моей казнительницы и ощущаю, как моя рука мертвой хваткой сжимает рукоять большого секционного ножа, а мои глаза белеют, и это совсем не метафора.
Повисла долгая тяжелая тишина. И вдруг каким-то скисшим голосом мой палач суетливо проквакала «Ну, вы тут заканчивайте, а я, пожалуй, пойду…», и как-то боком-боком исчезла из секционной.
Закончил я вскрытие уже спокойно и уверенно, не помню, насколько правильно. Главное – закончил.
На следующее утро, придя в отделение перед началом линейки, я обнаружил моих друзей-интернов в состоянии недоумения и легкого шока. По их словам, происходило что-то необъяснимое.
Моя бывшая мучительница обращалась к ним на «Вы» и называла всех по имени-отчеству.
И, встретив ее в ординаторской, я глазам своим не поверил. Это был совершенно другой человек. Она улыбалась, говорила с нами и персонально со мной очень вежливо и прямо-таки душевно. А когда она отчитывалась как куратор о моем вчерашнем вскрытии, я офигел окончательно. Ни намека на уничижительные характеристики, которых я от нее ожидал, лишь обороты типа «Были ошибки и недочеты, но в целом все неплохо…» и так далее.
И с тех пор стиль общения с нами в отделении кардинально изменился. Нас как будто приняли в «свои».
Ну, а мы продолжали постигать секреты патанатомии. И действительно стали частью этого коллектива, который сплошь состоял из замечательных профессионалов, и как выяснилось, в большинстве своем теплых и сердечных людей.
СТОЛ ЗАКАЗОВ.
В Областной больнице, к которой мы были приписаны как молодые специалисты, имелся стол заказов.
Там сотрудники, а теперь и мы среди прочих, могли «отовариться», то есть купить, практически не выходя из больницы, всякие разные продукты.
Узнав об этом, наша интернская братия, отпросившись в обеденный перерыв у кураторов, ринулась в этот самый стол заказов, который располагался в Главном корпусе, примерно в десяти минутах ходьбы.
Давали мясные наборы, расфасованные в увязанную шпагатом вощенную бумагу. По очень смешной цене. В наборах были мясная и костная часть, которые прекрасно просматривались сквозь полиэтилен, аппетитно обещая гастрономическое счастье своим владельцам.
Мы быстро-быстро вернулись с этими сокровищами в морг и доработали день, мечтая кто о жарком, кто – о борще, а кто и обо всем сразу.
Закончив на сегодня работу, мы, прихватив свои покупки в авоськах (это такие сетчатые, сплетенные из ниток и очень портативные шоперы, если кто не знает), вышли из морга.
А у дверей на улице стояли посетители – кто-то пришел узнать результат гистологического исследования или биопсии, кто-то за справкой о смерти или за телом родственника. Место ведь скорбное по сути своей…
И вот, из этих скорбных дверей, за которыми, как прекрасно всем известно, происходят вскрытия трупов и разные другие страшные вещи, вываливает четверка молодых парней с авоськами, в которых, сквозь ставшую почти прозрачной от крови вощенную бумагу, явственно видны кости и мясо.
Никогда не забуду выражения лиц несчастных людей, их взгляды, прикованные к нашим красноречивым покупкам… Слава Богу, никто не упал в обморок.
СВАДЬБА.
У нас с Олей как-то сразу все стало общим – имущество, деньги, жизнь… Я очень скоро понял, что Она – навсегда. Что я непременно на Ней женюсь. Но когда это произойдет, я не представлял себе отчетливо. Я был интерн патологической анатомии, проживающий у своей престарелой больной бабушки, оклад у меня сто десять рублей ноль ноль копеек. Какая женитьба? На что жить будем?
Оля все взяла в свои руки. Однажды она пришла ко мне в морг к концу рабочего дня и сказала: «Поехали в ЗАГС подавать заявление. Я взяла твой паспорт.»
Нападение было вероломным, внезапным. Крыть было нечем. Я был счастлив.
Мы приехали в ЗАГС и при подаче заявления о заключении брака регистратор спросила Олю, как фамилия ее избранника. Тогда выяснилось, что мы даже не знаем фамилии друг друга. Тут, как говорится, и познакомились.
Так ка нам было невмоготу ждать три положенных тогда месяца до свадьбы, мы умолили работницу актов гражданского состояния назначить дату как можно раньше. Это «как можно раньше» оказалось 6 октября.
Родителям о своей женитьбе я сообщил примерно так: «Мама, папа, мы с Олей приглашаем вас на свадьбу». Как говорится, без предупредительного, сразу в голову.
Собственно, мы и свадьбу -то не планировали, разве что, какие-нибудь студенческие посиделки.
В Пермь из Иркутска приехала мама, состояние ее здоровья и духа было, мягко говоря, не фонтан.
Она придирчиво вглядывалась в Олю, оценивала каждое движение, каждое слово. Дело в том, что мама уже имела в Иркутске кандидатку в мои жены из хорошей еврейской семьи.
И, как вы понимаете, мама была ошеломлена моим стремительным натиском и очень сильно удивлена, так как в моей предыдущей биографии ничто не предвещало такого поворота событий.
В конце концов мама, увидев, что за человек моя Оля и какие чувства между нами, и особенно – как Оля о ней, бабушке и обо мне заботится, оценила-таки ее по достоинству.
Папа на свадьбу не приехал. Он страшно обиделся на меня из-за всей этой истории со свадьбой. Я очень редко писал им письма, а потом вдруг: «Приезжайте, завтра свадьба», фигурально выражаясь.
Мы с Олей усиленно готовились к женитьбе. В салоне для новобрачных по талонам мы покупали мне свадебный костюм. На мою фигуру купить что-то было сложно. Если у пиджака были нормальные по длине рукава – он был мне узок в плечах. Если в плечах как раз – в талии слишком широк. Короче – геморрой!
Опять же по свадебным талонам купили водки и «Боровинки»
На свадебное платье уже денег не хватало, слишком это оказалось дорогое удовольствие. Тогда жена моего Сереги, Оксана, одолжила Олечке свое свадебное платье со всеми прибамбасами.
Свадьбу нам устроили Олины родители у себя дома.
Это было незабываемо.
Свидетелями стали мой Серега Якимов и Олина подруга Светлана, та самая, которая сообщила мне в телефонном разговоре, что моя Оля умерла. Никакой особой программы для нас они не придумали, все протекало довольно традиционно, под крики «Горько, надо подсластить!» и всякое такое. На столе было много вкусностей и домашних заготовок, мои тесть и теща имели сад-огород, что сильно облегчало укомплектование свадебного стола.
Особенно много на столе было очень вкусно приготовленной жареной курятины.
Я, вообще, большой любитель жареной курицы. Особенно крылышек и ножек. С огромным аппетитом я уплетал ножку за ножкой… ножку за ножкой… Но ни крылышек, ни грудки я не дождался. Только ножки. Вернее, окорочка.
Я подумал: какая странная кура – одни окорочка и больше ничего. Это сколько же они кур купили? И когда все остальное подадут?
Остальное так и не появилось.
Так я узнал о «ножках Буша».
А потом я вдруг заметил, что Оля куда-то исчезла. Я пошел ее искать. На пути мне попался Серега. На мой вопрос, не видел ли он Олю, он как-то странно заулыбался и с дурацким выражением лица не дал мне двигаться дальше. Я заподозрил неладное.
«Неладное» оказалось похищением невесты для получения выкупа, о чем мне радостно и сообщили Серега и Юра, еще один мой друг и гость на свадьбе.
Я почувствовал, что сейчас произойдет что-то плохое. С моими гостями-похитителями. Понимание непреложного факта, что все это – всего лишь шутка, дурацкий свадебный обычай и все такое, не меняло ровным счетом ничего.
Я почувствовал, что зверею и ничего не могу с этим поделать.
Якимов и Юрка стояли на моем пути и улыбались как идиоты, весело балаболя что-то про выкуп. Они не давали мне пройти к моей невесте. Я потерял всякий самоконтроль, и мои довольно крепкие друзья-гаденыши стали как мячики разлетаться в разные стороны – на шкаф, на стены, на двери… Все это сопровождалось ужасным грохотом, который услышали в соседней квартире, где содержалась моя похищенная.
Парни, поняв, что дело уже попахивает керосином, пропустили меня, сообщив вдогонку, что Оля в соседней квартире.
Я рванулся туда и стал колотить в дверь кулаками.
Мне открыли. Там были свидетельница и еще гостьи со свадьбы. Они начали с меня требовать выкуп: то конфеты, то вино, то еще черт те знает, что… Я продолжал закипать и просто пошел сквозь них в ту комнату, где, как я понял, была Оля.
И услышал, как Оля очень серьезно сказала: «Девочки, уже просто пустите его ко мне, иначе будет плохо»
Вот так я выкупал свою любимую жену.
Мой папа приехал в Пермь уже после свадьбы. Он приехал за мамой. Некоторое время он вообще с нами не разговаривал, было видно, насколько он обижен. Это продолжалось около недели.
Потом он внезапно обратился к Оле с каким-то бытовым вопросом. И Оля испугалась, впервые услышав его голос.
Потом потихоньку, не без помощи мамы, папа оттаял. Он понял, какая у меня прекрасная жена, и все разрулилось.
Папа, как и мама, принял и полюбил Олю. Я был ужасно рад этому. Все сложилось лучше, чем я мог ожидать.
С тех пор прошло уже больше тридцати лет.
Уже нет с нами моих мамы и папы, Олиного папы, и много кого еще. Уже развелись те, кто до свадьбы были знакомы по много лет и предсказывали нашему «скороспелому» браку недолгую жизнь.
А наша семья есть. Мы с Олей, моей Любимой Женщиной, наши дети. И это совершенно очевидно говорит о том, что браки заключаются на небесах. Ну, наш абсолютно точно.
Я иногда пересматриваю фотографии с нашей регистрации и свадьбы и возвращаюсь в те прекрасные дни. И думаю о том, что повторил бы все точь-в-точь, все до последней подробности, начиная с самого первого нашего с Олей знакомства. Потому, что все это время я абсолютно счастлив.

ЧАСТЬ 5. СТРАНСТВУЮЩИЙ ПАТОЛОГОАНАТОМ.

СТРАНСТВИЯ НАЧИНАЮТСЯ.

31.12. каждый год – День Рождения одного замечательного ученого, моего Учителя, который стал для меня образцом врача, ученого, интеллигента, человека. И добрым другом.
Я познакомился с ним в 1998г в городе Киль, в Германии.
Меня отправили учиться новому тогда для нас методу диагностики онкологии у детей.
Учиться я должен был в Отделении Патологии Медицинского факультета Университета Христиана-Альбрехта в г. Киль, Германия, земля Шлезвиг-Гольштейн.
Тогда были, если кто помнит или знает, трудные времена. В стране было небогато и несытно.
Эмилия Константиновна, мой непосредственный начальник, заведующая отделением, в котором я трудился патологоанатомом, была очень добрым, замечательным, сердечным человеком. И она решила, что именно я должен ехать. Почему?
Ну, во-первых, в-основном именно я занимался этим разделом диагностики в нашем маленьком коллективе. И хотя среди нас были и более грамотные врачи, чем я в тот момент, Эмилия Константиновна (именно так звали мою заведующую) решила, что я – самый коммуникабельный из нас, и добьюсь больших результатов, чем просто овладение новым методом. Ведь надо было налаживать человеческие, а не только научные контакты.
Мы вместе отправились покупать подарки для зарубежных коллег. В Кунгур, город в Пермском крае, который всегда славился своими прикладными промыслами…
Итак, собрались мы в Кунгур. Но с чем ехать? Денег-то нет…
И пошли мы искать спонсоров. Тогда эта традиция еще только начиналась. По крайней мере, для меня это было внове.
Я стал обзванивать и посещать офисы тогдашних богатых людей. Кто-то меня выслушивал и вежливо отказывал. Кто-то просто вежливо отказывал. Кто-то просто отказывал. А кто-то и невежливо.
Помог мой старый школьный друг, Олег. Помог, сколько мог. И вот, у меня уже есть, с чем ехать за сувенирами.
Приехали мы с Эмилией Константиновной на камнерезную фабрику, а там такое великолепие… Наш уральский селенит, переливающийся теплым золотистым светом, и много-много прекрасных изделий из других камней… И все стоит денег. Э.К. через знакомого доктора нашла какие-то контакты на фабрике, в магазине сувениров, и дело пошло.
Люди слушали про мою будущую миссию и шли навстречу. В отличие от вышеупомянутых вежливых "спонсоров".
К концу дня у нас уже была полная большая сумка сувениров. И резной селенит, и потрясающие медведи из змеевика, гипса и из еще Бог знает чего. И великолепные яйца из керамики, статуэтки, и т.д.
А еще многие знающие люди мне советовали: "Вези побольше водки, наша водка там – как валюта, ее там любят!"
Я и сам в иностранном кино много видел, как крутые детективы и прочие популярные личности пьют в барах водку.
Однако усомнился. Все-таки, как-никак – к профессору еду.
Но компромисс нашелся. Я купил наш пермский бальзам "Уральские предгорья" на травах, ягодах и, что важно, в красивых керамических бутылках.
Потом я купил себе китайскую утепленную куртку полувоенного вида, на мой взгляд – очень крутую, в духе времени))
И я поехал.

МОСКВА – ЕВРОПА.

По прогнозу в Москве было тепло для конца октября. Я приехал и понял, что больше никогда не поверю прогнозам синоптиков. Было сыро, промозгло, и я решил поскорее ехать в аэропорт, там ведь наверняка тепло и уютно…
Я приехал в огромный терминал аэропорта. Холодина. Отопления нет. Стоят ряды металлических кресел с мелкими дырками в спинке и сидении. Типа "Здравствуй, простатит"
Дело происходило ранним утром, горячего за те деньги, которые у меня были, не купить.
Народу – полтора человека вместе со мной, прижаться, чтоб погреться – не к кому…
Куртка была короткая. И хоть как-то согревала только верхнюю часть моего организма. В нижнюю дуло холодом сквозь дырки в сидении.
Ждать мне надо было моего самолета на Берлин около четырех часов. Движение уже не согревало, ерзание на дырявом кресле – тоже… Через полчаса я понял, что не дотяну до рейса и миссия моя накрылась медным тазом.
Я буквально замерзал…
И вот, когда я уже готов был пустить "последнюю слезу", как это бывает с замерзающими насмерть людьми, объявили посадку на мой рейс…
В самолет компании "Трансаэро" я почти влетел, подгоняемый надеждой согреться и поесть. Занял свое место. Меня колотило от холода, в желудке симфонический оркестр во всю мощь играл похоронный марш. Но надежда уже брезжила в моей душе…
Рядом со мной сел паренек примерно моих лет, чернявый, просто, но недешево одетый, это было понятно с первого взгляда. Одежда явно не с китайского рынка, в европейском стиле.
Мы познакомились. Окинув меня понимающим взглядом, он (его звали Макс) сказал: "Возьми арманьяк, согреешься, а потом будут кормить. В Трансаэро хорошо кормят"
Очаровательная красавица стюардесса виртуозно покатила свою волшебную тумбочку по тесному проходу.
Я с храбростью отчаяния сказал: "Арманьяк, пожалуйста".
И получил свою порцию счастья. Это было потрясающе, на грани оргазма. В пластиковой рюмочке, в рубиново-красной кристально прозрачной ароматной влаге болталась прелестная, обещающая близкое наслаждение вишенка…
Макс тоже взял арманьяк, и мы чокнулись.
Это было непередаваемое ощущение. Очень вкусный мягкий огонь мгновенно наполнил мое умирающее тощее тело и я понял, что моя миссия будет исполнена.
Мы с Максом повторили реанимационную процедуру и я поплыл…
В салоне самолета было тепло, кресла были мягкие, сказочно удобные и без дырок (поверьте, мне было, с чем сравнить), Макс был прекрасным собеседником, богиня в униформе начала подавать немыслимые яства, проплывая по проходу меж рядов вместе со своей колесницей…
Среди прочих лукулловых изысков был холодец. Я начал его пожирать со всей страстью, на какую только был способен. Меня же в мединституте учили, что холодец, как и всякие салаты, это нулевое блюдо, которое стимулирует аппетит. Холодец почему-то был сладкий и совсем не холодный. Но это не имело значения, ведь это было вкусно, и это была еда. К тому же, это ведь Трансаэро, здесь подают арманьяк, кто знает, какой здесь должен быть холодец…
Макс посмотрел на меня странным сочувственным взглядом и стал есть горячее.
Расправившись со сладким холодцом, в котором я обнаружил фрукты, какие-то кусочки, напомнившие кекс, и т.д., я тоже перешел к горячему.
Это было невообразимо вкусное жаркое.
Оркестр в желудке играл туш.
Посмотрев направо я увидел, что Макс доедает холодец, запивая его чаем.
"Странно.." – подумал я.
Но вдруг меня, уже уплывающего на теплых сытых волнах, осенила мысль, что Макс, возможно, не учился в мединституте (и это было правдой), но на идиота он совсем не похож…
Макс, поняв, что надо спасать мой мозг, сказал: " Эдуард, это десерт"
После паузы, во время которой я пытался осознать сказанное, на меня напал хохот, и только присутствие других пассажиров не позволило мне заржать, как коню, на весь салон.
Я был сыт, пьян, счастлив. Я снова жил.
Полет в сытую и развращенную Европу продолжался…

ПОЕЗД ИЗ ЗООПАРКА. Я ОТКРЫВАЮ ГЕРМАНИЮ.

.. полет в сытую и развращенную Европу продолжался…
Из разговора с Максом выяснилось, что он летит домой, что стало для меня немного шоком. Как это домой? Он же русский!
Оказалось, что Макс уже давно живет в Германии, что у него свой бизнес в Магдебурге.
Потом мы перешли на какие-то другие темы. Макс мне объяснил, как мне сесть на поезд, чтобы доехать до Киля, цели моего путешествия. У меня в пакете документов от немецких принимающих коллег был оплаченный билет на поезд ТрансЕвроСити Экспресс от Берлина до Киля. Надо было сесть в поезд на станции Зоопарк. И ехать, ехать через пол-Германии, пока не приеду.
Понятно, что я внутренне трепетал от страха. Я впервые в жизни был за границей Советской Родины, один, среди немцев. А они, как известно, воевали против нас. Как говорится, держи порох сухим, а ухо – востро…
Да и языка я не знал. То есть, я, конечно же, готовился к этой поездке. Около двух месяцев. Брал уроки немецкого у одной замечательной дамы. Нас хватало минут на 20, затем мой учитель плавно соскальзывала с немецкого на рассказы о своей нелегкой жизни и просила моих советов по теме, т.к. я зарекомендовал себя прекрасным психологом.
Соответствующие знания в немецком я и освоил. И хотя, благодаря врожденной склонности к языкам и прекрасному музыкальному слуху, произношение у меня было, что у твоего штандартенфюрера Исаева, не хуже, вы понимаете, как я был уверен в своем немецком языке.
Потом я сладко заснул. Проснувшись, я обнаружил, что мы прилетели в аэропорт Шенефельд, Берлин.
Когда мы сошли на немецкую землю и прошли положенные процедуры гостеприимства на КПП, Макс сказал мне: "А теперь очень быстро беги на Зоопарк, твой поезд сейчас уйдет Удачи!"
Как сейчас уйдет?!! А как же я?!!!
И, подхватив чемодан и тяжеленную сумку с сувенирами, я рванул, что было сил в моем недавно воскресшем теле, в указанном Максом направлении.
Бежать, даже лететь низко над немецкой землей, мне было метров примерно 200, а поезд мой уже был на очень низком старте.
Об этих двухстах метров в памяти моей сохранилось лишь чувство полета. Очнулся я уже в тамбуре поезда…
С абсолютно пустой головой Я не помнил, как меня звать, какой там немецкий!
На моем билете значился вагон номер девять. В какой вагон влетел я – то была великая тайна бытия
Но как-то надо было выжить в глубоком тылу противника, и я обратился к ближайшему представителю немецкого народа в надежде, что он – пролетарий, или хотя бы бедный крестьянин, словом – брат по классовому признаку, и не даст пропасть брату.
И заговорил я с ним…на английском!
Надо сказать, что рос я с раннего детства среди звуков англоязычной музыки. The Beatles, Andy Williams, Carpenters, etc, etc, etc… Потом в мою жизнь пришли Electric Light Orchestra, Scorpions, мультфильмы и фильмы на видеокассетах с пиратским переводом и даже с субтитрами… В мединституте на кафедре иностранных языков я был среди лучших студентов, при этом домашние задания делал непосредственно перед началом пары на коленке, причем для всей своей группы. Мне повезло с преподавателем, это была молодая и очень обаятельная девушка, в которую я даже тайно влюбился…
В-общем, в поезде "Берлин – Киль" я обратился к немецкому пролетарию пенсионного возраста на английском языке с вопросом "Какой это вагон?"
На что получил ответ с очаровательной улыбкой и на английском же: " посмотрите на дверь, там написано)))"
И правда, на стеклянной двери крупными буквами на немецком языке была написана цифра 3.
Но самое странное и замечательное, что я даже не заметил своего конфуза, настолько сильно обрадовался.
Ведь я впервые был за границей, впервые разговаривал с местным, можно сказать, аборигеном, НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ, и абориген МЕНЯ ПОНИМАЛ!!!
Это было фантастическое ощущение, не слабее, чем когда я впервые выпил арманьяк, замерзая от холода.
Да, это действительно был третий вагон, и я пошел искать свой девятый.
И вот, наконец, я достиг своего вагона номер девять, сверяясь с магическими цифрами на дверях.
Место, обозначенное в моем билете, было занято. Там сидел пацан, явно немец, рядом с ним сидели его друзья и подружка.
Надо сказать, что я впервые ехал в подобном поезде. Не знаю, как и назвать его. В купе на каждой стороне три сидячих места, разделенных подлокотниками. Если подлокотники убрать (они складываются), получится лежачее место. Но это так, к слову)
Я сделал удивленное лицо, достал билет и показал его пацану. И внутренне изготовился к бою.
Пацан нехотя, с недовольной миной, встал, а вместе с ним встали и вышли его приятели. Во, как бывает в Германии, прямо, как у нас иногда…
Я устроился в удобном мягком кресле, распихал багаж и стал наблюдать пейзаж в окне.
Ехали мы еще по Восточному Берлину.
Серые безрадостные дома, всё какое-то мрачное, я бы сказал – одинаково мрачное, вызывает ассоциацию с многоэтажной казармой. Или с промзоной, каких и у нас в каждом большом городе имеется.
И вдруг – все меняется, как по мановению волшебной палочки, то есть – мгновенно.
Здания становятся яркими, разноцветными, радуют глаз и душу. Улицы широкие, какие-то нарядные… Это – Западный Берлин. Такой разительной перемены я не видел до этого момента никогда.
Вы помните пейзажи в окнах наших российских поездов в лихие девяностые? Леса, холмы, овраги… Мертвые березы, брошенные и разрушающиеся дома и корпуса неизвестного предназначения… Сломанные столбы электропередач… Примерно в этом роде.
Здесь, на направлении Берлин – Киль, я увидел абсолютно иную картину.
Широкие поля, среди них аккуратные фермерские коттеджи, все чистенько, аккуратненько, смотреть противно. Сразу ясно, еду по чужбине.
Да и поезд – как не поезд. Ну что это, ей-богу! Не колыхнется, никаких сотрясений на стыках рельс, как будто и стыков нет вообще (позже я узнал, что их-таки действительно нет). Был бы я часовщик – чинил бы часы, чтоб время зря не терять в дороге. И никаких поворотов. Практически ни разу.
То ли дело наша железная дорога!.. Это ж сразу ясно – едешь по бескрайним просторам Родины. Поезд трясет на стыках, гудит, стучит, качает… На поворотах иногда стакан чая заносишь соседу в рот, очень крутые бывают повороты…
А туалет? Я решил (организм, конечно, решил) сходить в туалет. По символу определился, открыл дверь – и закрыл обратно… Это не могло быть туалетом! Я же помню – поездной туалет – это такая маленькая каморка, тесная, чаще всего загаженная, причем – специально… Туда же ходят гадить…(не забудьте, дело происходит в 1998г, сейчас все изменилось)
Я снова сверился с символом. Это был туалет.
Я зажмурился и открыл дверь.
Это был зал, светлый, просторный, раза в полтора больше, чем купе, в котором я ехал. Чисто, приятно пахнет… Нормальный унитаз, умывальник… Все, как должно быть в порядочном дворце.. Возможно, там даже был душ, но я уже этого наверняка не помню, сказывается пережитый шок.
Как я вернулся в свое купе – не помню.
По вагонам катались какие-то тележки с какими-то вкусностями и кофе-чаем… Катались мимо моего чуткого к ароматам еды носа. Арманьяк и жаркое со сладким холодцом из самолета давно уже не грели мой желудок и душу, и я уже был снова порядком голоден, но казенные дойчмарки из конверта тратить боялся. На навязчивые предложения вражеских маркитантов купить вкусности я вежливо, с легкой ноткой презрения, отвечал отказом, но, боюсь, глаза мои меня выдавали с головой. Тележки следовали дальше…
В моем купе то и дело менялись попутчики, один я неизменно продвигался к конечному пункту своего путешествия.
По прошествии семи часов от начала моего поездного приключения поезд наконец-то прибыл в Киль.
ПРИБЫТИЕ.
… А уже стемнело…
Помните, как в том мультфильме: "А уже стемнело… В воздухе появились бабочки… пчелы… осы…лисы!"
Да, я был на перроне в незнакомом городе, в чужой, когда-то вражеской стране, в глубоком тылу "вероятного противника".
Перрон был залит ярким электрическим светом. Копошились прибывшие и встречающие. Вокруг звучала чужая мне немецкая речь.
Профессора, который должен был меня встретить с транспарантом "Doktor Trojinin" и, конечно же, с духовым оркестром в блестящих медью пожарных шлемах, нигде не было. Ни пять, ни двадцать минут спустя.
"Вот она, хваленая немецкая пунктуальность" – саркастически подумал я и начал в панике осматриваться. Да, уже стемнело… Надо было как-то выживать.
Подхватив свой драгоценный багаж, я стал продвигаться к зданию вокзала, не ночевать же на перроне.
В вокзале я увидел возвышающегося над прочими людьми сантиметров на сорок полицая. Не того, который предал свой советский народ и пошел в услужение к фашистам, а обычного немецкого полицейского.
Ну, обычного – это я погорячился. На глаз росту в нем было метра два с лихом, в плечах он был примерно… Ну, очень широк. Очень плотный, массивный, так что пистолет вместе с кобурой на его боку казался достоверно выполненной, но очень маленькой детской игрушкой.
Одним словом, своим видом этот блюститель очень даже внушал.
Я, стараясь максимально сохранять независимый вид (у советских, как известно, есть своя гордость), но не провоцировать этого громилу на исполнение его обязанностей, подошел к нему. И на ломаном немецком, сколько я его успел освоить на психологических уроках в родной Перми, попытался объяснить ему свою непростую ситуацию.
С высоты своего исполинского роста, чуть наклонившись ко мне, вежливо улыбаясь, он выслушал мой немецкий до конца, потом спросил: "Do You speak English?".
И я понял, что он очень хорошо воспитан, но по-немецки не понимает. По крайней мере меня.
Но был в этом и положительный момент. По-английски я вдвое быстрее и, судя по его реакции – понятнее, смог ему объяснить все, что должен был объяснить. И он тут же помог мне поймать такси и загрузить в него багаж.
Причем он не просто помог с такси, а поймал мне такси с водителем- югославом, который понимал по-русски! Проведя с таксистом предварительную беседу и кивая время от времени в мою сторону, полицай затем повернулся ко мне, пожелал мне счастливого пути и тут же, забыв обо мне, вернулся к несению патрульно-постовой службы, которая, как известно, и опасна, и трудна.
Я загрузился вместе со всем своим скарбом в настоящий(!) современный(!!) Мерседес(!!!)
И услышал родное «Здравствуйте. Куда едем?»
Представляете мое счастье? Родная речь в чужой неприветливой стране!
Это было волшебное путешествие по укладывающемуся спать Килю. Мы болтали как старые друзья. У старого друга, конечно, был непривычный акцент, и часто в его речь вплетались незнакомые слова, но это было несущественно. Главное – мы говорили на моем родном языке и понимали друг друга.

ПЕРВАЯ НОЧЬ.

Мы прибыли к месту назначения, которое называлось Schwesterwohnheim, что буквально означает "Общежитие для медсестер". Я одарил моего приятеля-таксиста чаевыми в память о проведенных вместе драгоценных счастливых минутах, и остался один. Перед закрытой дверью. С багажом.
Пару раз я дернул за дверную ручку. Дверь и не думала открываться. Я начал оглядываться в поисках какого-нибудь закутка, на худой конец – детской площадки с игрушечным домиком (однажды еще будучи студентом, приехав в Иркутск к родителям и не застав их дома я ночевал в таком домике). Но никаких площадок, а тем более – домиков, вокруг не было. Было уже довольно холодно, где-то не очень далеко Балтийское море готовилось к зиме и дышало холодом на окрестности. Я как раз и находился в этих окрестностях. Китайская куртка грела, но как-то слабо, не от души.
Звонок я увидел не сразу.
Не веря своему счастью и боясь спугнуть его неосторожным движением, я нажал кнопку звонка. Ответом мне была мертвая тишина.
Чувствуя приближающиеся отчаяние, смерть от голода и холода в чужой враждебной стране, я воткнул в проклятый звонок начинающий замерзать палец еще раз, уже раздраженно и требовательно.
За стеклянной дверью появилось миловидное существо женского пола в махровом разноцветном халате, выглядевшее в нем очень нарядно.
Существо попыталось по-немецки осведомиться, кто я такой и чего желаю в столь неурочное время, но я, как мог вежливо, предложил общаться по-английски. Прокатило. Девушка согласилась, и мы начали общаться. Я показал ей конверт, схему, которая в нем была, и письмо от профессора с руководством к действию.
Девушка обрадовалась, и провела меня на третий этаж к коменданту. Не в комендатуру, а в комнату коменданта общежития.
Это был приятный парень, а девушка, спасшая меня от замерзания под дверью в ночи, была его невестой. Это выяснилось в короткой дружелюбной беседе, состоявшейся между нами, пока хозяева поили меня чаем.
Мне были торжественно выданы два ключа, один от моего номера, второй – от нижней входной двери. Также мне самым сердечным образом были принесены спасительные дары – нарезка очень вкусной колбасы, сыр, хлеб и бутылка пепси колы. Сегодня голодная и холодная смерть отменялась.
Находясь в предвкушении счастья, я был препровожден в мой роскошный номер.
"Ну, вот я и приехал", пронеслась мимо меня мысль и исчезла без следа в темных ночных коридорах безмятежно спящего общежития для немецких медсестер…
Я перекусил гостинцами очаровательных хозяев общежития, и понял, что если не лягу спать немедленно, то немедленно же откину копыта от усталости
У стены стояла кушетка, я буквально слышал как она зовет: " Приляг на меня, усталый русский странник, шляффен зи бис цум морген, поспи до утра…"
Ни подушки, ни одеяла, ни белья я не обнаружил. Кроме того, батареи отопления были холодными, как почивающий в холодильнике труп. " Доживу ли до утра?.."– как-то отстраненно подумалось мне.
Но сил для борьбы уже не было. Слишком многое мне пришлось превозмочь сегодня… Я улегся на гостеприимную холодную кушетку, свернулся в эмбриональную позу (калачиком), и, решив, что сделать больше, чем уже сделано, невозможно, укрылся своей короткой китайской, утепленной, полувоенного вида курткой.
Моя первая в жизни ночь за рубежами Родины началась.

… И БЫЛА НОЧЬ. И БЫЛО УТРО…

Но ночь была очень длинная. Куртка не грела совсем, поэтому надо было как-то не замерзнуть насмерть.
Не помню, что мне снилось. Возможно – московский аэропорт с его комфортабельными креслами «здравствуй, простатит». Помню лишь, что я все время находился в движении, переворачиваясь сбоку на бок, занимая максимально энергосберегающее положение и тщетно пытаясь генерировать хоть какое-то тепло.
Выжил и на этот раз.
Благодаря разнице во времени, а если мне не изменяет память, в Перми и в моих биоритмах было на четыре часа позже, я проснулся около пяти часов утра по местному кильскому времени. Было все так же холодно, и вставать не хотелось, но и спать было уже некуда, организм настаивал по привычке на подъеме.
Надо было встать и хоть как-то согреться – движением, дыханием, трением о воздух.
Надо заметить, что у меня есть интересная особенность. Попадая в непривычную ситуацию, оказавшись один вдали от родных пенат, я собираюсь, мобилизуюсь, и начинаю дисциплинироваться. И начинается этот процесс с первого подъёма.
И теперь, в Германии, произошло то же самое.
Напружинившись, собрав всю свою не замерзшую еще волю в крепкий патологоанатомический кулак, я стащил себя с нагретой за ночь моим собственным теплом немецкой кушетки, приютившей меня, и начал утреннюю разминку.
Тут было все – и бег на месте к здоровому образу жизни, и прыжки, в том числе в сторону, в длину, в высоту и в ширину, приседания, отжимания, и не помню достоверно, что еще.
Но я проснулся, согрелся, и огляделся.
Номер мой оказался довольно просторным, кроме кушетки в нем оказался стол, пара стульев. И вдоль стены с окном – очень красивые, нарядного белого цвета, без единой пылинки, чугунные радиаторы, батареи отопления, значит. А к ним подходили очень красивые трубы, по которым тепло должно было попадать в эти батареи, но почему-то не попадало.
И вдруг, присмотревшись, я увидел то, чего до сих пор никогда в жизни не видел. Зачем-то на трубах были какие-то очень красивые белые барашки, как на водопроводных кранах.
Затаив дыхание, я начал эксперимент. Очень осторожно, чтобы не спровоцировать мировую катастрофу, я повернул один такой барашек. Он повернулся. И не зазвучала сирена аварийного оповещения, не прогремел взрыв, в небо не ударил освобожденный мною гейзер…
Просто… Батарея начала теплеть. Сначала несмело, робко, потом все быстрее и смелее. И потеплела настолько, что стала горячей.
Окрыленный открытием, я метнулся к другой батарее и уже смелым бескомпромиссным движением повернул второй барашек. В комнате начало стремительно теплеть.
Да ядрён же патрон! Это ж надо было мёрзнуть всю ночь под курткой вместо того, чтобы спать в тепле!
Продолжив осматривать комнату, я заметил холодильник и дверь. Дверь вела в санузел – туалет и душевую. Вот это я понимаю! Значит, удобства у меня свои, а не на этаже! Это я крут!
На этом открытия на некоторое время закончились.
Я включил холодильник, и, разомлев слегка от ласкающей теплопродукции батарей, позавтракал остатками подношений туземного коменданта общежития. Благодаря ночному холоду они сохранились во вполне съедобном состоянии.
За окном вставало немецкое солнце. Воздух, как и окна в моем номере, был прозрачен и чист. Настроение поднималось на глазах.
Да, я в Германии, люди здесь на удивление сердечные и открытые, судя по моим вчерашним впечатлениям, я практически не голоден, бодр, собран и готов исполнять свою миссию.
Одним словом, жизнь прекрасна, и мне пора выходить из общежития и двигать в Отделение Патологии Университета Кристиана-Альбрехта в городе Киль, земля Шлезвиг – Гольштейн, Германия.
Вооружившись конвертом с документами от принимающей стороны, своим загранпаспортом (мало ли что), держа перед глазами схему Университета с проложенными для меня маршрутами, я отважно вышел из общежития.
Нарочито бодрой пружинистой походкой я шел по чисто прибранной земле Германии, сверяясь со схемой, и быстро нашел нужный корпус. Грех было не найти. Везде были указатели и таблички, и если даже я не знал немецкий, то уж на английском-то читал, как на родном.
Перед дверью отделения патологии я увидел моего профессора.
Далее я буду называть его Профессор (с заглавной П), потому, что я не спрашивал его согласия на обнародование его персональных данных, а его эти самые персональные данные широко известны в научных кругах всего мира.
Так вот, мой Профессор стоял перед дверью Pathologie, и смотрел на меня. Это был очень колоритный человек.
Вы когда-нибудь встречали настоящего Деда Мороза? Так вот, это был именно он. Только в обычной человеческой одежде, без бороды и усов, без мешка с подарками. Но вы бы сразу узнали его по его внушительным габаритам, добрейшей улыбке, освещавшей все его лицо и искоркам в глазах.
На нем была кепка, плащ, он опирался на трость, а в зубах его ароматно дымила трубка.
"Здравствуйте, доктор Тройинин" – начал он сразу по-русски. И продолжил по-английски: " Прошу простить меня, что я не смог Вас встретить. Мне так жаль! Я попал в аварию и повредил колено". И он с виноватой улыбкой показал кивком головы на трость.
Я был смущен и обескуражен. Вот это да! Мировой Профессор передо мной извиняется. Я сказал: " Что Вы, глубокоуважаемый господин Профессор, ничего страшного, все прошло замечательно, все организовано прекрасно, я доехал прекрасно, устроился отлично!"
Профессор немного удивился, но моя пылкая речь его, видимо, успокоила, и он, широко улыбаясь, сказал мне "Welcome to Pathology" и широко распахнул передо мной тяжелую дверь в незнакомый, абсолютно новый для меня мир…

МАМА! РОДИ МЕНЯ СЮДА!

И вот я в Институт дес Патологи, если написать по-русски, как это звучит по-немецки.
После моего одноэтажного морга, расположенного по старинной традиции на отшибе возле больничной помойки, и одноэтажной кафедры в Пермском мединституте возникло ощущение, что я оказался в каком-то секретном супер НИИ, настолько был разительный контраст.
Все везде было белое и светло-пресветло-серое – и стены, и огромные шкафы архива микропрепаратов.
В самый первый мой день в Патологи мой Профессор первым делом показал мне весь Институт.
По моим теперешним воспоминаниям и ощущениям это были три этажа совершенства.
Остановлюсь лишь на самых шоковых моментах.
Когда мы пришли в учебный зал, я почувствовал, что у меня от зависти немедленно случится инфаркт миокарда. И я понял, почему зависть является одним из смертных грехов.
Да и как могло быть иначе, ведь я попал в просторный зал человек на сто, и для каждого здесь стоял бинокулярный микроскоп с встроенной подсветкой. Перед моим мысленным взором пронеслись милые сердцу картины. Здесь были и одноглазые микроскопы с зеркалом для подсветки, на которых мы уже много поколений учились и работали. И наши затертые до ветхости от времени и нещадной эксплуатации учебные плакаты. И несчастные, рассохшиеся деревянные планшеты для микропрепаратов…
Очнувшись от этих грез я увидел перед собой еще и огромные плоские телевизоры, висевшие высоко на стенах по всем сторонам света, на которые проецировались картины из-под объектива преподавательского микроскопа, оборудованного видеокамерой. Визуализация, так сказать, мечты.
Пытаясь сохранить остатки моего воспалившегося мозга, Профессор повел меня в лекционный зал. Но меня уже было не спасти…
Потом были секционная, архив, библиотека… Но для меня это уже был запредел.
Профессор понял, что я не выдержу этой пытки и окончательно свихнусь, и тогда ему придется ждать на стажировку нового доктора из России, а я ему, как я почувствовал с первой встречи, уже пришелся по душе.
Он отвел меня в мой рабочий кабинет, в котором я проведу ближайший месяц и буду постигать основы.
Но здесь мой шок только усугубился.
Кабинет был слишком большой, и в нем стоял слишком хороший микроскоп. У меня даже проснулись нехорошие рефлекторные мысли.
Представьте, что вы всю жизнь жили впроголодь, в условиях глубокого дефицита белка, правильных жиров и клетчатки, пребиотических волокон, витаминов и микроэлементов, и вдруг попали туда, где все это в избытке и очень вкусное… Что вы будете чувствовать? Правильно, вы захотите все это не просто съесть, но еще и заготовить и тайно утащить в свой мир.
Я испытал примерно то же самое. Единственное, что меня спасло от грехопадения – правильное воспитание в семье, наивное доверие Профессора, которое ни за что на свете нельзя было обмануть, мысль о том, как я это сокровище протащу через границу, и то, что я представляю в Германии свою Советскую Родину.
"Это сокровище" было старым, как потом выяснилось, 1950х годов производства, микроскопом фирмы "ZEISS". При его почтенном возрасте у него уже имелся бинокуляр, чтобы врач, глядя в него видел хорошо, долго и счастливо, и, что очень важно – сразу обоими глазами, и максимально приближенно к истинной картине бытия, а также еще и встроенная подсветка. А когда я глянул в окуляры, я как будто нырнул с головой в огромный океан света после своего одноглазого инвалида-микроскопа, глядя в который ты как будто заглядывал в ствол ружья, пытаясь разглядеть там пулю, предназначенную твоей умной голове, причем второй глаз нельзя закрывать, чтобы оба глаза со временем слепли синхронно.
В-общем, вы поняли, что оттащить меня от этого престарелого чуда фирмы "ZEISS" не смог бы даже самый мощный тягач.
Потом был обед в университетской столовой.
У меня в конверте была зеленая пластиковая карта, которой я мог оплачивать свое питание. Было очень вкусно, много, сытно… В первый день самое главное, что я увидел в столовой, были …йогурты, пепси-кола, и батончики "Марс". Естественно, я прихватил их с собой. На всякий случай.
Сытый, несколько осовевший от пережитого шока и от обеда, я продвигался к своему кабинету.
Мой Профессор прислал за мной своего секретаря, милейшую даму, которая пригласила меня в кабинет Профессора для уже предметной беседы. Я сконцентрировался для освоения научной информации…
Профессор продемонстрировал мне великолепного качества препараты в архивных шкафах.
Потом он кратко объяснил мне суть метода, который я приехал познать и освоить.
Метод позволял очень точно ставить диагнозы детям, да и вообще, всем больным онкологией. Для чего? – Да для того, чтобы их правильно лечить. Ведь если диагноз неправильный, лечить ребенка будут неправильными препаратами, и нанесут вред вместо того, чтобы спасти или облегчить жизнь.
Метод называется ИММУНОГИСТОХИМИЯ.
Суть в следующем.
В каждой живой ткани есть антигены – то, что вызывает иммунную реакцию. Иммунная реакция состоит в выработке антител для нейтрализации антигена. Антитела метят специальными красками, чтобы их можно было увидеть под микроскопом.
Антитело, встретившись с родным антигеном, радостно и крепко обнимает его и, благодаря краске, делает его видимым для нас. Так распознаются разные ткани, даже если они похожи, как родные братья. Или сестры. То же происходит при распознавании опухолевых тканей. И от правильного диагноза часто зависит жизнь ребенка или взрослого.
Вот таким вот важнейшим делом и занимался мой Профессор. Он консультировал и верифицировал с помощью своих ценнейших знаний и умений, и иммуногистохимии реальные диагнозы реальных детей в очень многих онкологических госпиталях Европы и мира. И даже России. И вскоре я лично в этом убедился.
И этот случай стал для меня предметом гордости, смущения, и сделал моего Профессора для меня примером Ученого, Врача, Интеллигента, Человека.
Второй день моего пребывания в Университете, конечно же начался с подъёма и интенсивной зарядки.
Естественно, прошлым вечером мне выдали белье, и все, чем нормальные цивилизованные люди пользуются для сна, поэтому я отоспался за прошлые ночи от всей, что называется, широкой русской души.
Позавтракав купленными вчера в местном супермаркете продуктами, я направился на работу. В свой новый кабинет. К своему сказочному старинному микроскопу, в предвкушении неземного наслаждения от плавания в таком непривычно огромном и светлом поле зрения.
Поскольку у советских есть своя гордость, моя походка была самой пружинистой, я взлетал по крутым университетским лестницам быстрее всех, в общем, все сразу видели – на работу, как на праздник, идет счастливый русский, советский человек.
Встречный молодой стажер с радостной улыбкой сказал мне: "Стхафстфуйтье, каспадин Ленин".
Дело в том, что я уже тогда, чтобы скрыть заметно разрастающуюся лысину и выглядеть внушительно, как модные в то время бандиты, стригся налысо, а отрастающую на лице щетину прямо перед поездкой подстриг остро модным тогда манером, "под фрезу".
И я в своей кепке действительно напоминал вождя мирового пролетариата.
Приветствие меня очень позабавило и доставило определенную приятность.
Войдя в свой кабинет, я надел свежайший, каменно накрахмаленный белый халат и сел за микроскоп.
Как дремучий мумбо-юмбо включал и выключал подсветку, заглядывал в окуляры и издавал звуки типа "ОФИГЕТЬ!…"
Спустя минут пять в дверь постучали.
" Да, прошу вас"– сказал я важно и вежливо. Естественно, по-английски.
В дверь вошла секретарь Профессора и, приветливо улыбаясь, пригласила меня в его кабинет.
Я последовал за ней, испытывая внутренний трепет.
Началось.

ДУРАКАМ И НОВИЧКАМ ВЕЗЕТ.

Профессор, радушно улыбаясь, приветствовал меня крепким рукопожатием.
После процедур вежливости (Доктор Тройинин, как отдохнули? Позавтракали? – Все прекрасно, господин Профессор. Как Ваше колено? – Спасибо, много лучше, благодаря Вашему замечательному бальзаму, я принимаю его точно так, как Вы рекомендовали… И т.д.) Профессор приступил к делу.
Подойдя к архивному шкафу, он выдвинул верхний ящик и извлек из него несколько конвертиков из плотного тонкого картона. На них было написано имя, даты, диагноз. Внутри были разноцветные микропрепараты на самых тонких и прозрачных предметных стеклах, какие я когда-либо видел.
Сразу вспомнились наши стеклышки. Время было буквально голодное, что уж говорить о снабжении моргов. И нам, патологоанатомической службе, как и всем тогда, всегда и всего не хватало. Красок для препаратов, парафина, предметных стекол. Но – мы же русские, советские, нас и дустом не выведешь… И мы выходили из любого положения. Например, сами, левыми путями, снабжались необходимым для работы. Заказывали стеклорезам предметные стекла из оконного стекла. Конечно, они были толстые, со сколами, иногда неровные, но работать было можно. По крайней мере – работали, и диагнозы ставили.
И вот, я держу в руках конвертики со специальными, идеально тонкими, с ровным краем со снятой фаской, препаратами, окрашенными во все цвета гистологической радуги. И чувствую, как моя спина от гордости становится еще прямее.
Профессор, вежливо взяв из моих сведенных судорогой счастья пальцев конвертики, начал объяснять мне, что же там в препаратах.
Оказывается, существует целое семейство очень злокачественных опухолей, которые чаще встречаются у детей – Опухоли Юинга. Происходят они из зачаточных элементов костного мозга и нервной системы. Но у них разная структура и степень злокачественности, а значит – и разная терапия, и прогноз тоже разный. И очень важно, сказал Профессор, правильно их различать между собой.
Например, саркома Юинга и злокачественная примитивная нейроэпителиальная опухоль (MPNET) отличаются друг от друга тем, что под микроскопом в саркоме Юинга невозможно найти ни одной псевдорозетки, а в Нейроэпителиальной – они обязательно найдутся. Хотя бы одна на всю опухоль. Нашел одну – все, меняй диагноз. А вместе с ним – и терапию.
"А теперь, доктор Тройинин, изучите этот случай. Это просто саркома Юинга, ничего особенного, я Вам ее даю, чтобы Вы познакомились с методом иммуногистохимии."
И я, окрыленный и готовый к учению, в котором, как известно, труднее, чем в бою, полетел в свой кабинет.
Устроившись поудобнее за микроскопом и предвкушая кайф, я включил подсветку, положил препарат под объектив и начал учение. Как обычно, начал с самых обычных, «рутинных» препаратов, гематоксилин-эозиновых. Так уж у нас, патологоанатомов, принято.
Препараты доставили мне очумительное удовольствие. Тонкость срезов, качество окраски… Я плавал в поле зрения, нырял, кувыркался, рассекал просторы плечом…
И вдруг… О ужас! – отчетливо увидел… псевдорозетку. Она, как тигровая акула, приготовившаяся к броску, смотрела прямо на меня хищно ощеренной пастью с зубами-клетками…
В глазах у меня потемнело, но я взял себя в руки. Этого не может быть. Профессор сказал, что это саркома Юинга, значит, здесь нет псевдорозеток. Просто не может быть. Ни одной. Это – непреложная истина!
На всякий случай я перечитал описание препаратов, диагноз, успокоился, и решил вернуться к препарату.
Псевдорозетка была на том же месте, где я ее оставил. Мне стало плохо. У меня галлюцинация. Тяготы последних дней и невыплаченные зарплаты за последние три месяца меня сломали. Я брежу.
Протер глаза, вернулся в препарат. Псевдорозетка, чтоб ей пусто было, таращилась на меня в объектив и нахально, издевательски ухмылялась во всю свою акулью пасть.
В панике я набрал по внутреннему телефону офис Профессора и попросился на консультацию.
На трясущихся ватных ногах (вот, сейчас я буду вежливо осмеян, и Профессор разочаруется во мне…все напрасно…опозорился перед коллегами…не оправдал…миссия псу под хвост…), отчаянно потея, я постучал в дверь кабинета.
"Да-да, войдите"– был мне ответ.
И я взошел на мою персональную голгофу.
"Господин Профессор – начал я, запинаясь, – мне страшно неловко… Наверняка я ошибаюсь, но я НАШЕЛ ПСЕВДОРОЗЕТКУ. Простите меня."
"Этого не может быть." – доброжелательно улыбаясь, спокойно и покровительственно ответил Профессор.
"Мне очень неудобно, но я видел." – набравшись мужества, возразил я.
"Этого не может быть. Покажите, пожалуйста."– все так же доброжелательно произнес Профессор и кивнул на свой видеофицированный космический микроскоп.
Дрожащими пальцами я установил в на предметный столик стеклышко с препаратом, на котором я маркером обозначил злосчастный участок, и заглянул в окуляры. Псевдорозетки не было.
Почувствовав себя идиотом, но испытав некоторое облегчение, я подвигал для порядка препарат под объективом туда-сюда, и уже, почти успокоившись, двинул его в последний раз, и вдруг она объявилась, эта трижды клятая наглая акула. Профессор, наблюдавший за моими манипуляциями на экране огромного плоского телевизора, соединённого с видеокамерой, которой был оборудован его микроскоп, произнес изумленное «О!..» замер на секунду, и затем позвал секретаршу.
" Фрау Н… Срочно звоните в Афины, я должен изменить диагноз, это очень важно!"
Я очумел окончательно.
Оказалось, что случай свежий, восьмилетняя девочка после постановки Профессором диагноза только должна была начать получать лечение. А тут нарисовался Доктор Тройинин прямиком из Перми!
Тщательнейшим образом пересмотрев все препараты, Профессор не нашел больше ни одной псевдорозетки.
Что называется, новичкам и дуракам везет. Я так и не решил тогда, кому же из моих воплощений в этот раз повезло.
Самое изумительное началось потом.
Профессор сделал по телефону все необходимые распоряжения госпиталю в далеких Афинах (кстати, упомянув при этом мое имя), крепко пожал мою мокрую дрожащую ладонь, и потащил меня по Институт дес Патологи показывать каждому встречному.
" Знакомьтесь, это – Доктор Тройинин, из Перми, с Урала, он сейчас нашел и исправил мою ошибку!" Профессор произносил это с гордостью, все именитые профессора Института, улыбаясь, жали мне руку, а я не знал, куда мне спрятаться.
К концу рабочего дня уже весь Патологи знал "Доктора Тройинина с Урала".
Я стал знаменит.
А Профессор в моих глазах поднялся на недосягаемую высоту. Я довольно много общался по долгу своей службы с профессорами, докторами наук, и не только в Перми. Но такого великодушия, человечности и порядочности я встречал очень нечасто.
Большинство из тех, кто представлял нашу науку в моих родных краях, к великому моему сожалению, вряд ли повели бы себя таким образом, как мой Профессор.
Так он навсегда поселился в моем сердце.
ЭТО ДЛЯ КРАСОТЫ…
В один из первых дней, возможно – на третий день моего пребывания в Киле, Профессор пригласил меня в ресторан.
Это был очень уютный семейный ресторанчик, семейный – потому, что одна семья владела им уже более ста лет. И он располагался в аккуратном домике, я бы сказал – этакой немецкой избушке, в которой он, собственно, и находился с самого своего рождения.
Официантка, молодая немка в национальном наряде, была просто очаровательна, внутреннее убранство ресторанчика располагало хорошенько и не торопясь подкрепиться, наслаждаясь отличной едой и человеческим общением.
Я шел туда, с сильным внутренним трепетом, граничащим с паникой. Дело в том, что я в свои 23 года еще не имел случая побывать в хорошем ресторане в компании ученого с мировым именем. Как-то не случилось… Соответственно, я не имел ни малейшего представления, что и как надо делать, говорить, и т.д. Слава Богу, я хотя бы знал, в какой руке держать нож, а в какой – вилку.
Глядя на то, как ведет себя Профессор, я старался следовать его примеру. Судя по тому, что Профессор и окружающие вели себя самым обычным образом, я не вызывал у них каких-либо необычных ассоциаций. Я успокоился, расслабился, и стал просто есть, стараясь поддерживать беседу с Профессором.
Мы очень мило общались, еда была превосходно приготовлена, я приспособился к обстановке и чинно и довольно ловко орудовал ножом, вилкой и челюстями.
Профессор сделал комплимент моему английскому, спросив, не в Оксфорде ли я его изучал. Неожиданно, но чертовски приятно, тем более, вы уже знаете, как происходило освоение мною языка Шекспира и Байрона – под музыку Битлз и мультики с пиратским переводом.
Беседа текла сердечно и интересно, пока в моей тарелке не остались только листья салата.
Я уже тогда знал, что зелень очень полезна, что в ней содержатся минералы, микроэлементы, витамины и клетчатка. Глядя на листья в моей тарелке, я подумал, что немцы – всё-таки большие молодцы, все-то у них продумано, все-то по науке, даже в этом ресторанчике они к мясу непременно подают зелень, да какую сочную, аппетитную!
Вот только как ее, эту полезную и аппетитную, есть? Я решил, что так же, как и все остальное. И стал, аккуратно нарезая листья ножом и нанизывая их на вилку, с аппетитом поедать.
Спустя несколько секунд, случайно подняв глаза, я поймал взгляд моего Профессора. Во взгляде было сострадание, глубокая печаль и отеческая забота.
" Доктор Тройинин, это есть не обязательно, это для красоты…"
На что я ответил: "Что Вы, господин Профессор, это очень вкусно и полезно"
Спустя несколько дней я убедился, что этот эпизод оставил в душе Профессора неизгладимый след. Но об этом – позже.
А пока Профессор по окончании ужина отвез меня на своем "SAAB" размером с небольшой реактивный истребитель, в мой швестервонхайм, и я остался один.
Была тихая ночь. Я почувствовал острый приступ тоски по дому. Не по своему трехподъездному девятиэтажному дому, а по жене, детям…
Перед поездкой я, для того чтобы записывать лекции и беседы с профессорами, купил китайский кассетный диктофон. В него вставлялась обычная аудиокассета, и на нее можно было записывать с встроенного микрофона, а также можно было слушать кассеты с музыкой. Что я и сделал.
У меня была кассета с хорошей сборкой, в которой были ELO, мои дорогие Битлы, Челентано, и Натали Имбрулья.
И вот именно Натали в этой поездке скрашивала мое одиночество. Особенно ее песня "Thorn", если я ее правильно написал)) Почему-то именно она в этой поездке сильнее всего трогала струны моей души. Я включал ее, закрывал глаза, и передо мной появлялись те, кого мне так не хватало здесь, по ком я отчаянно скучал… Как они там без меня, без денег…
А я тут каждый день в столовке беру про запас йогурты, "Марсы", "Сникерсы", жирую, можно сказать..
Так я и засыпал, с щемлением в сердце и надеждой на будущую встречу…

Я ИССЛЕДУЮ ГОРОД.

Каждый день, после окончания моей учебно-рабочей смены, если не было запланированных с Профессором мероприятий, я совершал пешие прогулки по Килю.
Это было очень интересно.
Я шагал по центральным, уже знакомым мне улицам, среди супермаркетов, магазинов, где продавались музыкальные компакт-диски, и, меряя их голодным взглядом потомственного меломана, надолго зависал над витринами и стеллажами… Чего только здесь не было!.. Все, что только можно было себе представить и о чем можно было мечтать… Кстати, здесь я попал впросак. Беру в руки диск с каким-то исполнителем, очень любимым моим папой, спрашиваю цену и тихонько сажусь назад себя. На вопросительный взгляд продавца отвечаю: «Цу тойер фюр СиДи», что на моем немецко-английском диалекте значит – слишком дорого за компакт-диск. Немец странно улыбается и говорит: «Дас ист ДеФауДе», дескать, это – DVD. Так я впервые подержал в руках это цифровое чудо…
Как-то в разговоре я чутким ухом выхватил, что Профессор любит музыку Генделя. И задумал порадовать его. Профессора, разумеется. Да, думаю, и старина Гендель обрадовался бы, знай он, какому человеку будет подарена его музыка.
И в один из таких затяжных визитов в музыкальный магазинчик я, набравшись храбрости, купил двойной CD-альбом Генделя в исполнении какого-то очень крутого симфонического оркестра, если мне не изменяет память. Помню точно, что Гендель, что двойной альбом, что великолепно оформлен.
А еще в Киле был… квартал красных фонарей.
Когда я впервые его обнаружил, это было для меня определенным шоком.
Киль производил впечатление очень культурного и добропорядочного уютного маленького городка, который можно за пару-тройку часов пройти пешком из конца в конец, если поставить себе такую амбициозную цель и двигаться быстро. Дома в-основном небольшие, в стиле этакой бюргерской старины, очень симпатичные.
И вдруг – на тебе! – красные фонари!
Я читал о том, что в Гамбурге есть Реепербан – Квартал удовольствий, но где Гамбург, и где – Киль!
Конечно, меня, молодого совка, впервые видевшего такую диковину, тянуло туда, как магнитом. Я ходил кругами, пытаясь издалека разглядеть тружениц этой весьма трудо- и энергоемкой отрасли капиталистического народного хозяйства. Но, поскольку было еще и страшно (затащут в вертеп разврата, надругаются, а то и захотят завербовать, шантажировать будут, говорить:" Ну-ка, быстро изменяй своей жене и Советской Родине!", или что-нибудь в этом роде), то я не рисковал и на всякий случай держался на почтительном расстоянии.
Все закончилось в одночасье, когда я увидел, как одна из ударниц производства начала что-то тревожно говорить подозрительного вида мужчине, указывая в мою сторону.
Очевидно, меня заметили и приняли за какого-нибудь маньяка, который выслеживает свои жертвы, а может – за советского шпиона, который хочет завербовать честных работниц. Это был стопроцентный провал.
А потом…
Про "потом" я уже не стал додумывать, так как мужчина, по-видимому – сутенер или охранник, довольно быстро двинулся в мою сторону.
Я решил не искушать судьбу и быстренько-быстренько улепетнул, стараясь, однако, насколько возможно, не уронить достоинства. Ведь у советских есть своя гордость..
Больше я в тех местах не появлялся. Мало ли что…
БОЛЬНАЯ ТЕМА.
Естественно, если не забывать, что я находился не в братской, пусть и бывшей, ГДР, а в самой, что ни на есть капиталистической Западной Германии, очень часто возникали мысли о том, как же себя правильно вести в случае возникновения темы Второй Мировой войны. Дело скользкое, никогда не знаешь, что у человека за душой. И чем занимались его родственники с 1932 по 1945 годы…
Тема, естественно, возникала неоднократно. Ведь Киль в годы войны был базой немецкого подводного флота (а немецких подводников люто и вполне заслуженно ненавидел весь мир) и буквально был стерт с лица земли авианалетами союзной бомбардировочной авиации. Оказывается, все дома, которые я расценивал как старинные, за редким исключением (как, например, тот семейный ресторанчик) были новоделом, построенным в послевоенные годы при восстановлении города.
Я видел альбом фотографий, посвященный тем дням. Не лучше, чем наш Сталинград. Сплошные руины. И одна более-менее уцелевшая кирха среди развалин.
И вот, как-то в разговоре с одним профессором, очень приятным в общении человеком пожилого вида, мы ненароком, не помню уже, в какой связи, задели тему войны.
Профессор едва заметно напрягся, помолчал с минуту, и потом тихо и очень спокойно сказал мне: "Когда город разбомбили, мне было три года. Я все помню. Любая война – это дерьмо."
На том и порешили.
И я понял, что, ради чего бы ни затевалась война, никому от нее ничего хорошего не было. Даже для победителей, не говоря уже о побежденных. Мы гордимся своей Великой Победой, но, думаю, ни один психически здоровый человек, переживший войну, не хотел бы повторить этот опыт.
Видимо, я решил для себя этот вопрос, потому что больше такие разговоры не возникли ни разу.

ДОКТОР РАНО И МОЙ ДОСУГ.

В мой кабинет постучали. Как обычно, я пригласил войти.
Дверь открылась, и на пороге возник молодой доктор с широченной улыбкой на лице.
"Доктор Тройинин? Меня прислал господин Профессор. Я его стажер, меня зовут Рано. Не в смысле не вовремя, а просто это мое имя – Рано Шютц. Профессор просил организовать Ваш досуг."
"Очень приятно, Эдуард"
Мы пожали друг другу руки.
Рано сказал, что сегодня вечером один из стажеров проставляется по случаю окончания стажировки и отъезда в родной город для открытия частной медицинской практики. Он приглашает меня в числе друзей в паб.
Я, конечно, удивился, но Рано сказал, что никакие возражения и отказы не принимаются.
Что мне оставалось? Тем более, что планов на вечер, как и излишков дойчмарок на те планы, не было, и перспектива коротать время в пеших прогулках не прельщала.
В-общем, я согласился.
Рано посадил меня в свой Лэндкрузер и мы очень скоро подъехали к дому, в нижнем этаже которого и располагалось уютное заведение под яркой и нарядной вывеской «Pub».
Паб, как вы уже поняли, это пивной бар.
Я впервые был в таком заведении, я и пива-то до этого практически не пил (кроме одного судьбоносного эпизода), в Стране Советов с этим были большие проблемы, может, мужская часть моих дорогих читателей помнит эти славные времена…
Внутри было очень необычно и мило, я бы сказал – прикольный дизайн.
На стенах висели полочки, на которых располагались различные предметы – старинные утюги, печатная машинка, очень старый телефонный аппарат, фотографии и т.д.
Все это создавало какой-то очень приятный и уютный дух этого места. Пиво было, естественно, разливное, мне оно сразу и безоговорочно понравилось. И я пил, сколько наливали, закусывал, сколько подавали. Время летело вскачь.
Через некоторое время я начал ощущать вполне научно объяснимые перемены в своем состоянии: голову слегка кружило, в теле была подозрительная легкость, в то время как где-то внизу появилась нарастающая тяжесть, распирание и что-то булькало.
Я спросил официанта, где здесь туалет, на что он, весело улыбаясь показал рукой куда-то позади меня.
Обернувшись, я увидел, что над лестницей, ведущей куда-то вниз, висела белая медицинская "утка", а в ней, указывая вниз, была нарисована яркая стрелка красного цвета. Все стало понятно без дальнейших объяснений.
Я двинулся в заданном стрелкой направлении. И вскоре убедился, что направление задано верно.
Уже возвращаясь обратно, я понял, что все начинают расходиться.
Я попытался расплатиться за выпитое и съеденное, но мне не позволили этого сделать.
Рано, мой новый товарищ, посадил меня в машину и домчал в мой одинокий холостяцкий вонхайм.
Мы сердечно попрощались.
На следующий день перед окончанием работы Рано зашел ко мне в кабинет и сообщил, что господин Профессор просил его свозить меня в местный молл, чтобы я не скучал в одиночестве
Я давно мечтал о видеокамере. На вопрос, есть ли в молле видеокамеры, Рано со смехом ответил: "В молле есть все".
Заехали за деньгами ко мне в общежитие, потом поехали
Я тогда в родном краю еще ни разу не бывал в таких огромных магазинах.
Там действительно было все.
В одном конце продавали все для дачи, там можно было видеть секции забора, всяческий шанцевый инструмент, грунт для грядок, удобрения, принадлежности для веселого уикенда и т.д.
В другом конце можно было купить практически любую бытовую технику.
В третьем я впервые увидел то, что изумило меня навсегда.
В моей стране, в моем счастливом детстве мы с дворовыми пацанами сдавали бутылки, чтобы заработать на семечки. Самые бедно жившие при социализме люди собирали и сдавали бутылки в подвальные пункты приема стеклопосуды, чтобы как-то свести концы с концами. Или – чтобы иметь возможность выпить. В-общем, это было занятие, презираемое интеллигентными людьми, каковыми были наши родители. Поэтому мы занимались этим втихаря, и не дай Бог родители узнают!
Здесь же я увидел, как приличные с виду немцы сдают бутылки! Да что же это такое?! Они стояли в очередь, чтобы сдать бутылки из-под вина! Причем, сдавали не по одной-две, а штук по двадцать и более. И в обмен на них с определенной доплатой получали полные бутылки. Как мы в молочном магазине сдавали стеклянные молочные поллитровки " на обмен товара".
А еще говорят, что мы, русские, самый пьющий народ в мире.
Рано объяснил мне, что люди приезжают в молл раз в неделю, а кто-то – и раз в месяц, и закупаются в соответствующих объемах. И – да, бутылки они сдают свои, и именно на обмен товара.
Потом мы пошли покупать мне вожделенную камеру.
Это было волшебно! Я покупал новенькую японскую видеокамеру, восьмимиллиметровое чудо марки JVC, и несколько кассет к ней. И дополнительный аккумулятор.
Я был на седьмом небе! Весь молл засверкал бриллиантами и изумрудами, а мое лицо, скорее всего, излучало совершенно идиотское счастье. У меня есть собственная видеокамера! Ухххх, что теперь будет!…
Рано сказал мне: "Эдвард, сохрани чек, не потеряй его ни в коем случае."
Я удивился и пристал к нему с расспросами.
Сломавшись под пыткой, Рано выдал страшную тайну. Оказывается, Профессор зачем-то просил его об этом. И еще просил передать мне, чтобы я взял чек с собой на работу. Но больше ни слова я не добился.
Вернувшись в вонхайм, первое, что я сделал - я снарядил новоприобретенную камеру и битый час снимал чьих-то белых кроликов, пасшихся на газоне прямо под моими окнами.
Теперь я с полным правом мог именовать себя видеографом!
На следующий день все было, как обычно. Я смотрел и описывал препараты, ставил предположительные диагнозы, иногда правильно, иногда ошибался. Консультировался с Профессором. Обедал в столовой. Потом ко мне пришла секретарь Профессора, фрау Н. и попросила меня прийти к нему в кабинет.
И зачем-то просила прихватить с собой чек на видеокамеру.
Я был заинтригован. Что такое? Дался ему этот чек. Но – что уж там, я ж его все равно взял с собой.
В кабинете Профессор, заметно волнуясь, попросил показать ему чек. Что я и сделал.
Профессор взял чек и вместо него передал мне конверт. Со словами: " Доктор Тройинин, вы не должны голодать."
В конверте лежали дойчмарки, точный денежный эквивалент моей новенькой камеры.
Я стал слабо отбиваться, дескать, это неудобно, да и я не голодаю, питаюсь очень хорошо…
Но, видимо, моя тощая фигура вызывала у Профессора серьезное беспокойство и сомнения в правдивости моих слов.
Он тихо, но настойчиво повторяя "Вы не должны голодать!", вынудил меня взять конверт. Помните тот лист салата в моей тарелке? Думаю, он сделал свое дело.
ПЕРМЬ. МУЗЫКАЛЬНЫЙ АТЛЕТИЗМ.
Если бы мой дорогой Профессор знал, чем я зарабатывал на жизнь в те годы, когда нам не платили зарплату по полгода, когда в стране действительно нечего было есть, когда мы не могли себе позволить даже пачку печенья для дочери в кооперативном магазине!
Надо сказать, что я еще в средней школе сильно увлекся атлетизмом. Это сейчас, глядя на меня, этого не скажешь. А тогда я был оччень даже ничего!
Но в описываемые здесь девяностые я изрядно отощал.
Однажды мой друг Виталик, бывший спортсмен, а ныне сто-с-лишним-килограммовый медведь, водитель собственной ГАЗели, предложил мне подзаработать, помогая ему в перевозке… пианино.
Схема такая. Знакомый настройщик по объявлениям в газетах находит продающих или просто отдающих бесплатно инструмент, чтобы от него тупо избавиться, и тех, кто хочет его купить. И становится посредником между ними.
А мы забираем инструмент от первых и доставляем его вторым. С любого этажа на любой этаж. На ГАЗель и с неё, родимой. Потом делим вознаграждение.
С нами в бригаде трудился и мой большой друг и коллега, Михал Михалыч, МихМих, как его ласково называли за глаза наши дамы в лаборатории, очень грамотный врач, которому также не платили за врачебную работу. И которому тоже надо было кормить семью.
Я был самым тощим из всех нас. И мы заметили, что если я прихожу к клиентам первым, вопросов по оплате уже не возникает, люди, видя мою фигуру, меняются в лице, на этом лице возникает странное выражение, одновременно выдающее огромную жалость и сомнение в том, что наша миссия вообще выполнима. В таком шоковом состоянии люди и встречали остальную бригаду в составе жилистого и крепкого МихМиха и мощного Виталика. Но этих подробностей сквозь слезы люди уже не различали.
И мы очень неплохо зарабатывали. За вечер мы получали больше, чем зарабатывали бы как врачи за неделю.
Тогда у меня был железный хват. И часто болела спина.
Мы таскали пианино и по просторным лестничным маршам новостроек, и по узеньким, тесным лесенкам старых домов. Иногда меня, как самого могутного и ловкого, зажимало между инструментом и перилами, иногда мы с МихМихом не удерживали пианино, и оно всей массой срывалось на грудь Виталика, а мы едва успевали подхватить его вновь… Бывало всякое. Но этот не самый легкий хлеб всё-таки был хлебом.
А на работу мы ходили из любви к искусству.
Так что, увы, мой дорогой Профессор был в определенном смысле прав.
И его забота трогала меня почти до слез. И это был не последний случай…
КИЛЬ. КНИГА – ЛУЧШИЙ ПОДАРОК.
Я давно размышляю о том, как бы все было, если бы тогда, в далеких девяностых, у нас в стране не было такой разрухи, если бы нам не было нужды все время искать какие-то источники жизнеобеспечения для себя и своей семьи… Если бы все было спокойно и ровно. Если бы я тогда не был "глистом в корсете", а был бы упитанным, явно мускулистым молодым парнем…
И если бы в стране была достойная власть, которая бы заботилась о нас, своих гражданах. Что было бы тогда?
Думаю, тогда бы наша медицина и сама бы была на достойном уровне, и мне не надо было бы ехать в Германию, чтобы увидеть и испытать там все, что я увидел и испытал.
Но все было, как было, и это уже не изменить.
В один из дней я зашел в книжный магазин Университета чтобы посмотреть, какие там есть книги по моей теме. И немного обалдел.
Там буквально все книжные прилавки были заняты прекрасно выполненными, богато иллюстрированными учебниками и научными томами самых последних лет издания, с самой актуальной информацией. Многие пособия были сделаны с юмором. Например, в одном из них было очень наглядно показано, почему нельзя, сидя на унитазе, читать, смотреть в телефон или еще как-то отвлекаться от процесса; какие при этом нарушаются рефлекторные дуги и как от этого разлаживаются жизненно важные процессы в организме…
В моей голове всплыли картины здешних учебных залов, оборудования, и, сложившись с видами книжных полок магазинчика, они родили мысль, полную уже не сбывшейся мечты: " Ах, ели бы я каким-то чудом учился в этом Университете, я бы тоже стал профессором!.."
Но – все уже было так, как было, и не иначе! Приходилось принять этот факт и как-то жить с этим.
Я грустно поплелся в университетскую библиотеку. Поскольку я много занимался диагностикой лимфосарком, я спросил у заведующей библиотекой, где можно найти литературу по этой теме. И был немедленно препровожден к стеллажу.
И сердце мое разбилось.
Я увидел целые ряды роскошных книг из многотомника AFIP, Института Патологии американского оборонного ведомства. Роскошнейшие альбомы с великолепными подробными описаниями, всеми необходимыми микрофотографиями, короче – диагностируй – не хочу!
Я схватил том, посвященный лимфосаркомам и окончательно сомлел! На мой вопрос, как можно купить такую книгу, библиотекарь сказала "Это очень дорого,»
Я понял, что меня хотят оскорбить. Типа «для вас, которые тут понаехали, это слишком дорого…». Но, во избежание международного скандала, я проглотил оскорбление и настойчиво попросил назвать цену.
«70 дойчмарок"– услышал я в ответ…И понял, что никакой попытки оскорбить меня не было и в помине.
Да, это было действительно дорого. Но я, набравшись смелости, выпалил: " Как это можно купить?", на что мне вежливо ответили: "Мы можем прямо сейчас заказать это для Вас"
И мы заказали. И я заплатил из своих германских благотворительных суточных. Других-то денег не было.
Я был счастливейшим из патологоанатомов! Книга пришла через пару дней. Новенькая, еще волшебно пахнущая типографской краской! Теперь нам сам черт не брат! Теперь мы все диагнозы поставим, всех спасем!
Что вы думаете? – Профессор конечно же узнал об этом от библиотекарши, и вернул мне деньги с неизменным " Доктор Тройинин, Вы не должны голодать!"
И ничего было не сделать. Я упирался, как мог, но он был непреклонен.
И тогда, набравшись храбрости, я сказал: "Господин Профессор, тогда подпишите мне пожалуйста эту книгу"
Видно было и без микроскопа, как Профессору было чертовски приятно. И на первом развороте прекрасной, так необходимой мне книги, он написал по-немецки: " Доктору Тройинину в знак дружбы"
Скажу, чтобы закрыть тему дарений. Впоследствии Профессор способствовал тому, что нашему отделению подарили одиннадцать томов этого замечательного руководства, которые я выбрал. И ими пользуются до сих пор на благо людей.
Вот такая история про моего горячо любимого и глубоко мною уважаемого Профессора.

БАЛТИЙСКИЕ ТЕРМЫ.

Во второй мой приезд в Киль, накануне Миллениума, я уже учился вместе с моей лаборанткой. Она должна была практически освоить методы иммунной окраски препаратов, чтобы я, исследуя эти самые препараты, ставил точные диагнозы.
Дама она была молодая, вполне себе компетентная.
Вскоре после приезда ко мне, в уютный номер небольшого частного отеля, куда нас поселили на этот раз, нагрянул уже знакомый вам мой немецкий друг, Рано Шютц.
Мы оба очень обрадовались встрече.
Конечно же, Профессор снова просил его быть моим гидом и устраивать мой досуг, чтобы тоска по Родине не мешала мне плодотворно трудиться, так сказать, на ниве.
Рано, загадочно улыбаясь, пригласил меня к себе в гости.
Они с другом снимали на двоих просторную студию. В ней царил художественный беспорядок. На баре стояли початые бутылки разнообразной формы и содержания. В одной из них я увидел зеленоватую жидкость, а на дне – хорошо упитанную гусеницу.
Проследив направление моего взгляда и прочитав выражение моего лица, Рано с понимающей улыбкой произнес:: "Текила".
Да ладно! Так вот она какая, модная в те времена текила, о которой я столько слышал дома анекдотов и россказней, и которую никогда не видел, не говоря уже о том, что не пробовал.
"Хочешь попробовать?"– заговорщицки подмигнул Рано.
Он еще спрашивал! Конечно, хочу! Когда еще выдастся такой случай…
Только сильно смущала гусеница на дне бутылки. Казалось, она тихонько двигается, весело помахивая мне своей хвостовой частью и призывно подмигивает. И от этого становилось немного не по себе. Ну, да где наша не пропадала!
"Давай!"– храбро ответил я.
Сказано – сделано! И вот уже мы чокаемся бокалами, в которых плещется примерно граммов по сто пятьдесят зеленой огонь-воды. Я на всякий случай внимательнейшим образом проверил, не занырнула ли в мой напиток хитрая гусеница, и, убедившись, что она по-прежнему мирно лежит на дне бутылки, приготовился. Рано научил меня пить текилу "по-русски", то есть, насыпав на тыл ладони между большим и указательным пальцами щепоть соли, и, замахнув жидкого зеленого огоньку, слизнуть эту самую соль.
Получилось довольно лихо. Вкус был очень необычный, особенно потом была необычной отрыжка, как будто я объелся кактусов…
Потеплело.
Рано сказал: " Эдуард, а поехали в аквапарк?"
К такому обороту я не был готов. Во-первых, на тот момент жизни я ни разу в аквапарке не бывал, и вообще не очень-то представлял, что это за такое. Во-вторых, ни плавок, ни денег с собой я, естественно, не имел.
Рано сказал, что о деньгах вообще речи не идёт, а плавки он мне даст.
Он быстро извлек из бельевой тумбочки плавки и протянул мне. Я развернул их и увидел "на самом интересном месте" …звездно-полосатый флаг Соединенных Штатов Америки. Это было очень символично, и я, не колеблясь уже ни секунды, принял щедрое приглашение.
Мы заехали в отель за моей лаборанткой. У нее, оказывается, купальник был.
И, в составе Рано, его румейта Джона из Сингапура, меня и лаборантки, мы поехали на «Лэндкрузере», принадлежавшем Рано, в соседний с Килем город Любек.
Там, прямо на балтийском берегу, находился аквапарк, "Балтийские термы".
Размеры его я смог оценить только внутри. Это было самое большое сооружение из всех аквапарков, какие я видел в последствии. И, как мы уже знаем, это был первый аквапарк в моей жизни.
В Термах, после необходимых формальностей в виде покупки билетов, получения и надевания браслетов, переодевания и проч, и проч, и проч, Рано с загадочным выражением лица позвал меня на какую-то лестницу. Лестница была винтовая, узкая, поднималась снаружи здания и двигаться по ней пришлось довольно долго. Температура воздуха была около +4°с. На мне, как вы помните, были только плавки с американским флагом, который абсолютно не грел мою советскую душу. Было холодно, темно и страшно
Мы находились примерно на высоте девятого этажа, не меньше того. Следом за мной поднималась моя лаборантка, а чуть ниже, прямо за ней – целая толпа других любителей высоты.
Бегство было невозможно. Назад пути просто не было. Впереди, вернее, наверху, ждала полная неизвестность.
Наконец мы зашли в какую-то дверь и оказались на какой-то маленькой площадке. И я все понял. Затравленно озираясь, я попытался выскочить обратно на лестницу, но там уже поднялись следующие психи, и я смирился. Рано ржал, как конь.
Передо мной зияли три дыры, в которых в темноте угадывались устья труб со стекающей в них водой.
Прямо у меня на глазах в одну из этих труб, как в торпедный аппарат, «зарядилась» юная девица.
Выстрел! Торпеда пошла!
Из трубы раздался очень быстро удаляющийся, но при этом нарастающий визг «торпеды».
Рано сказал: "Эдуард, давай сюда, и не бойся, все будет ОК!"
Мои ноги вросли в железный пол
Сзади напирали.
Маленький светофор сменил красный свет на зеленый.
Перекрестившись, я сел на край средней трубы куда указал Рано, и отчаянно сиганул во тьму…
Это было что-то! Я чувствовал, как неумолимая гравитация влечет меня вниз по спирали, и я ничего не могу контролировать; как сварные швы между трубами цепляют мои не мои плавки и лупят мне по крестцу и пояснице; как я ору что-то на неизвестном цивилизованным людям языке, сам не понимая того, что ору… Это было охренительно страшно и кайфово одновременно!
Внезапно я увидел стремительно приближающийся свет и через секунду как пушечное ядро, с воплями, разинутым ртом и распахнутыми в весёлом ужасе глазами, я влетел в воду.
Мгновенно вынырнув, я понял, что мой рот, нос, уши, глаза – всё полностью заполнено водой, а великоватые плавки - на грани потери…
Каким-то сверхъестественным чутьем, а может – услышав из трубы нарастающий визг я понял, что сзади несется следующий самоубийца.
Только я успел отскочить в сторону, как на то место, где я только что стоял, с воем вылетела моя лаборантка, врезавшись в воду и подняв тучу брызг. И я получил примерное представление о том, как я выглядел в тот момент, и почему все зрители, стоявшие вокруг, ржали и, загибаясь от хохота, показывали на меня пальцем.
Подозреваю, что они прилетели чуть раньше и тоже кого-то порадовали.
Потом мы весело резвились в бассейнах с "кипящей" водой, с простой водой, с внезапно возникающим стремительным течением, я все время боялся, что плавки всё-таки сорвет с меня водой и унесет в неизвестном направлении…
Но все обошлось. Мы здорово поплавали.
После кафе с горячим чаем и какими-то вкусностями Рано и Джон, переглянувшись между собой, предложили нам пойти на еще один аттракцион…
Почему бы нет, подумал я, ведь самое страшное я уже пережил… И мы всей компанией подошли к какой-то двери, довольно сиротливо смотревшейся на фоне огромной и абсолютно сплошной стены…

К ПРИРОДЕ!

Прямо за ней на стене слева – какие-то ячейки, очень много ячеек. А в них… какие-то плавки, бикини…
Лаборантка, сделав первый шаг за дверь, без всякого перехода и паузы меняется в лице и разворачивается на 180°. От слова МГНОВЕННО. Как НЛО. И со словами "я, пожалуй, еще в лягушатнике поплаваю", бегом ретируется в зал, откуда мы только что пришли сюда.
Я секунду подумав, что бы это могло значить, и почему, собственно, трусы лежат как-то сами по себе, без сопровождающих, повернул голову и увидел…
Я не сразу осознал то, что увидел, но когда до меня дошло, я, как и моя психо-травмированная лаборантка, мгновенно развернулся. Но Рано и Джон, хохоча и подначивая меня, стояли на пути к спасению. Их плавки уже перекочевали в упомянутые ячейки.
По огромному помещению, полному всяческих бассейнов, водопадов, протоков и прочей водной стихии, разгуливали по одному и парами, целыми семьями, совершенно голые люди. Всех возрастов. Всех комплекций. Непринужденно разговаривая, смеясь, а то и просто молча.
И не то, чтобы наполовину голые, а – вообще! И – абсолютно все!
Я был молод, горяч, я представлял в Киле пока еще великую Родину. И больше всего боялся, что по моим неосознанным и неконтролируемым реакциям все сразу поймут, какую страну я представляю…
На какие-то несколько долгих секунд я зажмурился. Но отступать было уже поздно…
С храбростью отчаяния я стянул спасительный американский флаг с интересного места и надел костюм своего далёкого предка – Адама…
Собрав в кулак всю свою волю и стараясь ничем не привлекать к себе внимания нормальных натуристов, которые расхаживали, плавали, резвились в воде вокруг меня, в чем их же собственные мамы их и родили, я вспомнил одну психологическую истину: стыдно тому, кто отличается от всех остальных, например, голому среди одетых. Или – одетому среди голых. Я не был одет. Как и остальные. Мне, значит, стыдиться нечего.
Я успокоился. Мои провожатые куда-то исчезли, скомканный звездно-полосатый символ свободы и демократии сиротливо прятался в одной из ячеек. Ему было стыдно. Он не был, как все мы, голым.
Расхрабрившись, не теряя концентрации, чтобы не выдать свою национальную принадлежность, я нырнул в бассейн.
Надо сказать, что общий зал для одетых посетителей был жалкой пародией на это нудистское великолепие.
Здесь были все прелести мира (я не то имел в виду). Здесь были всяческие бассейны, горки, открытый бассейн под открытым небом, на крыше стояли маленькие избушки, которые на поверку оказались саунами с разными ароматами, разной температурой, по которым можно было путешествовать, меняя ощущения и впечатления.
Если учесть, что на улице было +4°, а вода в открытом бассейне была очень теплой, и над ее поверхностью поднимался легкий пар, а от сауны до сауны надо было идти нагишом по улице, то вы себе представляете, какой это был кайф. Тем более, все это было впервые в жизни.
К голым вокруг меня я уже полностью адаптировался и не обращал на них никакого внимания. Ну, в-основном.
Так как я имел опыт закалки, заключавшийся в обливаниях ледяной водой на улице в тридцатиградусный мороз, то их +4 мне были, что голому слону мелкая дробина. Поэтому я полностью отдался удовольствию общения с водной стихией.
Это было восхитительно!
Ничто не стесняло меня, я ощущал полную свободу. Я был равноправным членом первобытной общности бесполых голых людей. Разница в национальности, вероисповедании, общественном укладе, политических взглядах до времени исчезла, ожидая меня на выходе вместе с трусами в ячейке.
Я просто плавал, грелся в саунах, впитывая разные ароматы всем своим освобожденным телом, время от времени отстраненно отмечая взглядом красивых женщин, которых, надо признаться, было не много.
"Наши красивее" – с гордостью констатировал я. Правда, наших я видел только одетыми, поэтому мое социологическое исследование нельзя было назвать абсолютно достоверным.
Единственная мысль беспокоила меня: если они так часто проводят время в этом райском уголке, то как, позвольте спросить, они размножаются?
Бесполое единение продолжалось около 2 часов.
Я изрядно устал. Еле найдя Рано и Джона, я взмолился: "Рано, уже поздно! Забери меня отсюда!"
"Да, конечно, наше время уже почти кончилось" – ответил Рано.
Оказывается, мы провели в водном мире уже три часа. А я и не заметил.
Американский флаг вновь вернулся на свое место. Странно и уже непривычно было находиться среди одетых людей. И самому быть одетым.
Мы нашли лаборантку скучающей в лягушатнике. На ее немой вопрос "ну, как там? Все спокойно?" я загадочно закатил глаза, важно напыжился и выглядел, наверное, очень значительно.
Уже в машине Рано предложил поехать в ресторан. Почему бы и нет? Я подумал, что вечер надо продолжить достойно.
В ресторане мы заказали мексиканское блюдо, состоящее из бобов, жареного картофеля, мяса и острых чили-перцев. Запивали холоднючим пивом. Было ужасно остро и вкусно.
Сев в машину, я почувствовал, как в правой подвздошной области моего организма, как раз там, где должен находиться аппендикс, что-то произошло.
Я ощутил, что там некий резервуар, наполняясь тяжестью и болью, постепенно начинает разрывать мое бренное тело и вот-вот взорвется, как бомба замедленного действия. Боль, нарастая, становилась нестерпимой, меня распирало желание заорать благим матом, и только одна мысль меня хоть как-то успокаивала:"…У меня есть медицинская страховка… Меня прооперируют здесь, в Германии… Все будет хорошо."
В мой отель я приехал совершенно здоровым. Не судьба.
Забегая вперед, скажу, что прооперировали меня в Перми, много позже…

ПЕРМЬ. МНОГО ПОЗЖЕ…

"Скорая" дважды привозила меня в родную Горбольницу №6 (помните?), мне дважды не поставили диагноз.
Диагноз себе поставил я сам.
Когда-то, когда я был студентом, в книжном магазине, в отделе «Медицинская литература» я увидел невзрачную, в тонком переплете, книжку с названием, понятным только медицинским студентам и тем, в кого они превращаются, когда (если) заканчивают мединститут. Название было: «Острый живот».
Книжку ту я любовно поставил на полку к остальным учебникам и забыл про нее на несколько лет.
После того, как второй раз я пешком пришел из приемного отделения домой в сопровождении моей любимой супруги, я наткнулся взглядом на книжную полку и прочел на корешке невзрачной книжонки в мягком переплете название. «Острый живот».
Ну надо же, как вовремя, подумал я. Боль в животе уже стала просто нестерпимой, там как будто ворочались ежи, которых кто-то сильно напугал, и они свернулись клубками, растопырив свои иглы. Температура уже за тридцать восемь. Полный фарш.
Доползаю до полки и хватаю книгу. Читаю. Аппендикулярные симптомы. Перитонеальные симптомы. Все сходится. Все, как говорится, при мне. Аппендицит, и, похоже, уже с перитонитом… Блин, вот нет, чтобы в Германии бабахнул!
Любимая жена, лучшая в мире медсестра, дома сделала мне капельницу. Потом мы снова вызвали карету с волшебниками в белых халатах, и по приезде в приемное отделение хирургии мне снова не поставили диагноз.
Я подумал: " А ведь и правда, умирать совсем не страшно…"
Меня взяли на лапароскопию.
Это такое забавное исследование.
В области пупка делается маленький разрез, через него в живот накачивают воздух, а потом смотрят волоконной оптикой, что там, в животе.
Еще в приемном я сказал доктору, что у меня бронхиальная астма. Это значило для меня, что дышать я могу только животом, и благодаря такому дыханию я оставался абсолютно полноценным человеком без всяких там ингаляторов и прочей муры.
Когда мне начали надувать, как воздушный шарик, живот, выяснилось несколько нюансов.
Во-первых, у меня очень крепкий, накачанный пресс.
Во-вторых, аппаратура в больнице старая, немощная, и поэтому воздух с присвистом выдавливается из моей брюшной полости и его приходится накачивать туда вновь и вновь.
В-третьих, эта процедура выключает мою диафрагму из процесса дыхания, а значит – дышать я не могу!
Я почувствовал, что умирать всё-таки страшно. Лоб мой покрылся холодной прощальной испариной, глаза, видимо, начали вылезать из орбит. Заботливая доктор, ассистировавшая лапароскописту, промокала салфеткой мой мокрый лоб и шептала мне с неземной теплотой и заботой, как фронтовая санитарка, вытаскивающая раненного бойца из-под огня: " Потерпи, родной, уже недолго…"
И вдруг я с какой-то режущей глаз отчетливостью понял, что мне действительно осталось уже совсем недолго и прохрипел: " У меня астма, я не могу дышать…"
"Как астма?! Какая астма?!! В истории нет про астму!"
В истории про астму было.
Моя фронтовая санитарка, подпрыгнув на месте, закричала, чтобы немедленно прекращали, иначе я могу до операции не дотянуть
Самое смешное, что в животе у меня увидели все, что угодно, кроме аппендикса. И я тоже все это видел, так как прямо перед моими глазами был экран, на котором показывали этот увлекательный фильм.
Я хорошо видел такие знакомые еще с институтских занятий картины: печень, сальник, кишки… О, а вот мутный выпот в правой подвздошной области, а вот – мутноватая брюшина… А окаянного червеобразного отростка – нет как нет…
Чтобы спасти меня от мучительной смерти от удушья решили все же, как в том замечательном кинофильме, "Резать к чертовой матери!", так как уже начался перитонит. А там уж, мол, видно будет.
В большой и светлой операционной, на холоднющем операционном столе, на который я сам и взобрался, обработав будущее операционное поле, хирург строго сказал мне: " Будем оперировать под местной анестезией. Расскажешь три анекдота, как раз и закончим.'
Обкололи новокаином, разрезали послойно…
Я честно рассказывал анекдоты. Операционная бригада была благодарной публикой, смеялись от души. Я чувствовал, как сильные бескомпромиссные руки оперирующего хирурга копались в моем животе, что-то там выискивая, вытягивая, выдавливая…
Думаю, оперирующие хирурги очень не любят патологоанатомов и проявляют это сильное чувство в удобный момент.
Это и был тот самый момент. Хирурги прекрасно знали, что я представляю именно эту весьма почтенную медицинскую профессию и очевидно именно поэтому с наркозом не спешили.
На третьем анекдоте я уже не выдержал и возопил : "Мать вашу, коллеги, так-растак и разэдак вот так! И в Бога, и в душу! Давай наркоз, гады!"
Молодой, приятной наружности, и наверняка – очень хороший человек в белом халате, судя по всему, анестезиолог, вкололся в мою вену.
Я почувствовал, как пламя потекло по моей руке. Потом я ползал среди каких-то ярко светящихся горячих извивающихся сущностей, пристально глядящих в мои глаза. Я ползал, извиваясь вместе с ними. Меня гнуло, ломало, мяло и вытягивало, а они все светились и смотрели, не мигая, в мои глаза.
Потом вдруг они перестали изгибаться и превратились в лампы бестеневого операционного светильника. И я услышал: " ну все, операция длилась четыре часа, острый флегмонозный аппендицит, забрюшинный; перитонит, брюшная полость санирована, операционная рана ушита. Дренажи. В палату…"
Палата находилась в отделении гнойной хирургии, в котором трудилась лучшая в мире медсестра, моя любимая женщина и мать моих, троих еще тогда, детей.
Когда дежурный медбрат, мой хороший знакомый, привез меня на каталке в палату и я перевалился в кровать, я понял, что пока еще поживу. Особой боли я не ощущал, пережитая операция оставляла надежду на окончательное исцеление, хирурги, несмотря на свою профессиональную нелюбовь к патологоанатомам. сделали все возможное. Впереди был первый послеоперационный день.
Вскоре мне сделали какой-то укол и я почувствовал, что мне по плечу любые подвиги во славу человечества.
Что это люди вокруг какие-то вялые?! Что они держатся за свои животы и другие части тела?! Нет, братцы мои, ну так же нельзя! Я не могу не помочь, не поддержать их в трудную минуту. Я же такой сильный! Я просто обязан их подбодрить!
Ласково и ободряюще я улыбался каждому встречному в коридоре (если не вру, ходить мне приказали в первые послеоперационные часы, чтобы не было спаек)). Я поддерживал всех морально и физически, чувствуя, что все, буквально все нуждаются в моей поддержке, как дышать!
Потом я вдруг вспомнил, что мне надо не запускать себя и тренироваться. Поскольку мои возможности были несколько ограничены, я не стал подтягиваться, отжиматься, приседать и бегать. Я стал тренировать пальцы. Вы спросите – как? Так я вам отвечу – очень просто. Я поднимал за спинку функциональную свою кровать вместе с матрасом и бельем на всех пальцах попеременно – от больших и до мизинцев. Это было упоительно, чувствовать себя былинным богатырем!
Потом действие наркотика закончилось.
Я почувствовал, как возникли и начали постепенно нарастать тяжесть и дискомфорт в области операционной раны , переходящий в нудную боль , увидел, как подмокает буроватыми пятнами повязка на моем животе, почувствовал, как у меня поднимается температура…
Все. Это конец. Послеоперационные гнойные осложнения – перитонит, сепсис. Прощайте, люди! Прощай, любимая жена, дети! Я безвременно покидаю вас! Светлая память!
Примерно с такими мыслями я подтащил свое умирающее тело к ординаторской и, стараясь выглядеть максимально спокойно и мужественно, постучал в дверь.
Дежурный хирург, очень опытный и знающий, внимательно посмотрел на меня, выслушал, положил на кушетку и осмотрел повязку. Сунул мне под мышку термометр, констатировал: 37.2
Спокойно сказал мне: "Коллега, не волнуйтесь, все идет по плану. При Вашем диагнозе все вообще замечательно. Ложитесь и спокойно засыпайте."
В палату я долетел как на крыльях. Я буду жить! Доктор обещал, он не обманет! Это хороший, добрый доктор!
Ночь прошла спокойно, полная надежд и чаяний.
Утром на смену пришла моя Любимая.

МОСКВА… КАК МНОГО В ЭТОМ ЗВУКЕ…

Да уж, много разного бывало… Да как у каждого из нас. Если любой человек отважится взять в руки лопату и копнет свои воспоминания… Интересные вещи вспомнятся.
А я вдруг начал припоминать свою поездку в Москву на повышение квалификации.
…Перед отъездом, как всегда, мы с моей любимой женой собирали меня в дорогу.
Теплое, чистое, запасное… Ручки-тетрадки для учебы… Еда в поезд и немного про запас – кто его знает, как там в Москве сейчас… С деньгами не шиковали, но в столицу пустым не поедешь, так что с собой кое-что взял.
Мы с Олей договорились, что, как только я приеду в Первопрестольную и устроюсь по месту приписки, в общежитии Института Повышения квалификации (если не изменяет память) на станции метро "Улица 1905 года", сразу начну ей писать письма, и буду писать их ежедневно.
Дома я оставил женщину моей судьбы, двоих маленьких детишек и огромный кусок сердца.
Из Перми я выехал 2 октября нашим фирменным поездом "Кама".
В пути он был двадцать часов. Дорога была привычная, в одном из соседних вагонов на учебу следовал мой коллега и друг, с которым мы вместе организовывали для коллег праздничные спектакли в нашей родной больнице, наш врач лучевой диагностики (надо сказать, поцелованный Господом в самую маковку спец своего дела) по имени Владимир. Его любила вся больница за его лучевой и артистический таланты, и, конечно же, за его теплый характер. Он был очень умный и даже мудрый мужик, наш Володя.
И вот наш любимый фирменный поезд начал втягиваться в столицу. Поездное радио уже некоторое время что-то там вещало…
Вдруг я понял, что оно вещает что-то очень странное и непривычное.
Молодой голос какой-то репортерши сообщал, что его хозяйка находится и ведет репортаж с Театральной площади. И что беседует она сейчас с бывшим сержантом воздушно-десантных войск Иваном Сидоровым (персональные данные, естественно, изменены мной)
"Иван Иванович, скажите, почему вы сегодня здесь?"
И я услышал ответ Ивана Ивановича, бывшего сержанта ВДВ. Звучал он вот как: " Мы им бля щас покажем, ссукам!.."
После такого перла словесности я, естественно, маленько присел от неожиданности. Мои соседи по вагону тоже как-то притихли и переглядывались, недоумевая.
Был обычный день 3 октября 1993 года.
…самый обычный день, воскресенье, 3 октября 1993 года. Временами моросил хилый дождик, дырявые облака иногда пропускали солнечные лучи.
Мы с Володей, подхватив вещи, отправились на метро поближе к Красной площади, сейчас уже не помню, за каким лядом, вместо того, чтобы сразу поехать на 1905 года в общежитие.
На подходе к Красной площади, у Исторического музея мы заметили несколько раскладных самодельных столиков, какие многие из нас наверняка видели на мини-рынках. Столики были покрыты толстым разноцветным слоем прессы, за столиками, как за прилавком, стояли женщины.
Мы подошли к одному прилавку, и я прочел вслух крупными буквами напечатанный заголовок: "Почем жиды Россию продали?".
Когда я осознал прочитанное и увидел название газеты (то ли "Черная сотня", то ли "Черносотенная правда"), во мне взыграли мои ближневосточные гены, подначиваемые развеселым моим характером, и я, обращаясь к работнице прессторга, игриво спросил: " Скажите, а куда мне подойти за моей долей?"
И сразу почувствовал, как Володя куда-то тащит меня и мой багаж за шиворот.
Я успел поднять глаза и рассмотрел труженицу прилавка чуть подробнее.
Представьте себе то, что называют БАБИЩА, по всем размерам больше меня раза в три, перепоясанную, как пулеметными лентами, каким-то платком, с багровеющей, как перед апоплексическим ударом, круглой обвисающей мордой, и выпадающими от изумления и непонимания бесцветными рыбьими глазками. И услышал громоподобное " Чо-о-о-о??!!", и Вовкин шепот: "Ты спятил?! Ходу!!!" и увидел, как остальные члены этой бригады начинают очень заинтересованно стягиваться в нашем направлении…
Как мы унесли ноги и все остальное – уже не помню. Но я наконец понял, что все очень серьезно, и что сержант ВДВ Иван Иваныч из поездного радио не одинок, и что его подельники реально могут нам показать это самое " бля"…
ы вернулись в метро и поехали уже на станцию 1905 года, устраиваться в общежитие.
Оказывается, меня там не ждали.
Хотя в командировочном удостоверении значилось именно это общежитие, но мне вежливо сказали: "Поезжайте на метро "Речной вокзал", вас там поселят."
Я удивился, и в ответ попросил известить мою супругу об этих неожиданных переменах, иначе она будет очень волноваться.
Сотовых тогда еще не было, во всяком случае, у меня и Оли, поэтому мне пришлось положиться на обещание администратора, которое он мне с готовностью подарил.
Володя тоже был отправлен тем же аллюром в том же направлении.
Помню, что приехал я на Речной Вокзал. Общагу нашел быстро. Расселили меня быстро. И предупредили, что пока я один в шестиместном номере, а позже заселятся хирурги, тоже повышающие квалификацию.
Я поднялся в номер.
Это была обычная комната, каких много в общежитиях. В ней стояли шесть кроватей из ДСП, с матрасами, и, по-моему, уже гостеприимно заправленные.
Уже начало темнеть.
На стене висело проводное радио. Помните, такие пластмассовые репродукторы, включаются в розетку и вещают один канал. Говорят, если перепутаешь и включишь в такую розетку холодильник, то в нем появятся сказочные яства и эксклюзивные продукты, о которых по этому радио вещают. Если конечно анекдот не врет…
Делать было нечего, дело было вечером…
Я включил репродуктор и лег на кровать.
" …Мы ведем наш репортаж с Красной площади. Вот среди людей, вышедших на защиту демократии и законного правительства мы видим замечательного артиста Зиновия Гердта. Скажите, Зиновий Ефимович, почему вы сегодня здесь?" Не помню точно, что ответил мой любимый артист, но что-то в духе " как каждый настоящий россиянин и порядочный человек…за свободу и демократию…и т.д."
Ни фига себе, подумал я, и Гердт в его годы там воюет… Видно, все очень серьезно.
Мне стало то ли холодно, то ли как-то нервно, а скорее всего – очень неспокойно.
Я забрался под одеяло.
А репродуктор продолжал уже другим голосом: " …телецентр Останкино… Много людей…грузовики… Все, пиз…ц,, началось!…"
Я потом, вернувшись в Пермь, видел этот репортаж штурма Останкинского телецентра. Страшно. Настоящая гражданская война, без всяких шуток. И я, что тогда в Москве, в общаге, в темноте, что потом, много лет спустя, так и не мог понять, что это было и как такое могло произойти. Ведь мы же все были советские, русские, мы же в Отечественной войне победили, в космос летали и мирно жили столько лет… Ведь перевороты и всякое такое – это же «там», в проклятом капитализме, а у нас все правильно, по-настоящему, как и должно быть… Как же так?!
Потом, лежа в кровати, я устал задавать себе вопросы, на которые у меня не было ответов, устал не понимать, что происходит, устал бояться. И заснул.
Не помню, снилось ли мне что-то. Проснулся я уже утром от голосов нескольких мужчин. Это были обещанные повышающиеся хирурги…
Хирурги оказались молодыми парнями, чуть старше меня, общительными и открытыми. Один из них, это я помню точно, был из Орла, другой, по-моему, из Вологды, остальные – не помню откуда.
Они «повышались» все вместе, и у них было много общих тем.
Вскоре выяснилось, что у хирурга и патологоанатома тоже есть о чем поговорить. К сожалению, нам довольно часто приходится общаться в повседневной работе: мы всегда даем друг другу возможность подумать над серьезными вещами. Неудачи одних становятся поводом задуматься для других, а плоды размышлений этих других помогают первым реже терпеть неудачи. Хирург и патологоанатом часто буквально учат друг друга и учатся друг у друга.
Недалекие не любят одни других, а умные ценят и уважают друг друга.
Вот и здесь мы легко нашли общий язык и темы для обсуждения.
Потом разошлись все по своим циклам.
Я поехал на учебу на метро. Испытал очень неприятные чувства. Дело в том, что еще вчера станции, которые я проезжал по пути в общежитие, были полны людей. А сегодня они были безлюдны, и поезд пролетал сквозь них без остановок. Это было жутковато. В воздухе висело напряжение и тревожное ожидание чего-то недоброго.
После учебы мы с Володей встретились и отправились на книжный развал.
Книги тогда были жутким дефицитом и стоили у нас в Перми немалых денег. Я сам, бывало, хаживал на нашу "балку", барахолку, где книготорговцы выставляли свои прилавки. Я выменивал для своих детей хорошие книги – Толкиена, Майн Рида, Конан Дойла, и другую классику.
А здесь, в столице нашей Родины, на стадионе был выгорожен угол, довольно большой, где действительно был развал книг, причем очень неплохо изданных.
Я купил несколько книг Стивена Кинга, "Чужих" с Сигурни Уивер на суперобложке, и еще кучу всяких книг и глянцевых журналов, некоторые были весьма фривольного содержания. Ах, молодость, молодость…
В пятницу мои соседи пришли с учебы какие-то пришибленные, особо не разговаривали даже между собой. Ближе к вечеру они немного оттаяли, и в разговоре выяснилось, что с их преподавателем случилась трагедия. Его четырнадцатилетний сын был в толпе зевак у Белого Дома, и его, подростка, застрелил снайпер. Вот такие были дела в Москве в те дни…
А в субботу, когда не надо было идти на учебу, мы немного выпили, и решили погулять по стольному граду…
Куда же пойти? Да конечно же на Калининский проспект! Там же каждый магазин был почти родной для меня с той поры, когда я, школяр средних классов, приехал на автобусе по маршруту " Пермь – Москва – Воскресенск" на турнир "Золотая Шайба". Мы тогда всем автобусом прочесали этот проспект и накупили в магазинах мороженого и … Мыла!
Мыло было необыкновенное, оно пахло настоящей земляникой! А мороженое было такое…какого мы в Перми даже и представить себе не могли.
И вот, спустя… лет я в компании подвыпивших молодых хирургов, снова шел по Калининскому.
Это был совсем другой Калининский. То есть вроде все было тем же, но не тем… Знакомые здания, знакомый простор… И ни души… Опустив глаза, мы увидели на асфальте широкую продольную белую полосу и надпись : "ЭТА СТОРОНА УЛИЦЫ ОПАСНА ПРИ ОБСТРЕЛЕ".
А в толстом витринном стекле, примерно на уровне наших голов, были многочисленные пулевые отверстия с разбегающимися от них трещинками…
И сразу как-то неуютно стало, и возникло ощущение, что некий снайпер ведет меня в прицеле и в любой момент может нажать на спусковой крючок. Наш, родной, советский снайпер…
Ноги сами ускорились, и мы все, не сговариваясь, постарались побыстрее закончить эту прогулку.
В-общем, о той поездке у меня сохранились только воспоминания о войне и о книгах…
Я сообразил, что надо позвонить домой, только в воскресенье.
Оказалось, что Оля, зная о московских событиях, послала мне телеграмму на место предполагаемой моей дислокации. И когда она позвонила в эту общагу на 1905 года, не получив от меня никаких признаков жизни, ей сказали, что я эту телеграмму получил. И мне ее так и не передали. А Оле так в тот день и не сказали, что я живу в другом месте.
Так что теперь вы понимаете, насколько важным изобретением является мобильная связь…
Потом Оля писала мне письма чуть ли не каждый день. Пока я учился, она разрывалась между работой и больным семимесячным нашим младшим сыном, у которого была пневмония. Очень помог мой друг, Эдька Кот, без него неизвестно, как бы мы справились. К сожалению, его уже больше нет с нами.
Как известно, смелого пуля боится, смелого штык не берет… Видимо, я был достаточно смел, раз вернулся домой целым и невредимым. А может просто, как в той пословице, дуракам везет…
Неважно. Главное – вернулся живым.
Вот такая история приключилась со мной осенью 1993 года.
ОНКОЛОГИЯ… КОСМЕТИКА… КОРОЛЕВА,…
В 2012 году нам с моей Олей довелось участвовать в королевском банкете. Да-да, именно и буквально так. Именно королевский, то есть, с участием королевских особ.
А началось все примерно на десяток лет раньше, когда зазвонил мой рабочий телефон…
Дело шло к концу смены, оставалось всего несколько препаратов, и я уже почти собрался все доделать и рвануть домой, к семье, когда раздался этот звонок…
В трубке я услышал звонкий голос, очень знакомый, но не смог его сразу признать. А звонила моя давнишняя, еще с института, знакомая. Больше того, мы одно время вместе играли в студенческом театре. И тусили в одной компании.
Лена, так звали мою знакомую, звала меня посидеть в ресторане вместе с той самой компанией, которую она же и собрала для этой посиделки.
Мы с Леной не виделись и не слышались с той самой поры, когда я закончил институт. А это, ни много, ни мало – больше десяти лет прошло. Из той компании остались в Перми и иногда общались только я, двое моих школьных друзей и все. Остальных раскидало по жизни.
И вот, как снег на голову, она звонит. Приятно, конечно, но мне же домой надо… Дома жена, дети… Я же не планировал…
Лена говорит: " Да не волнуйся, мы же недолго посидим, потом тебя до дому на машине доброшу." Ого, у Ленки машина? " А ты как здесь, в Перми? – говорю – каким ветром?" – " Да я в Перми планирую квартиру покупать, вот, приехала, заодно и старых друзей собрать решила."
Квартиру? Ни фига себе… В институте я Ленку вообще всерьез не воспринимал, она была на курс младше, в театре светилась не особо. Зато себя я тогда оценивал очень высоко – исполнял заглавные и около-главные роли, в тусовке был на видном месте, писал стихи и песни. Словом – я был звездой, по крайней мере, в своем идеальном мире. А оно – вон как повернулось…
" Да ладно, Эдик, поехали, когда еще все соберемся! Я за тобой заеду".
Ленка приехала быстро, и я немного офигел. Передо мной стояла шикарная взрослая дама вместо той девчонки, которую я когда-то знал. И за которой даже однажды пробовал приударить (надо сказать, безуспешно).
После обычных для таких случаев фраз и объятий я понял, что упираться глупо, ведь правда, когда еще увидимся все вместе…
У нас с Олей всегда были уважительные отношения, и я это очень высоко ценил с первого дня нашей совместной жизни. Поэтому пойти без ее ведома и не предупредив ее я не мог.
Я набрал домашний телефон, трубку взяла Оля.
" Оль, тут Ленка приехала, нас всех собирает, зовет в ресторан..Ненадолго… Я схожу?" – " Эдик, а можно мне с вами? Я так давно нигде не была…"
И тут я сделал то, за что мне будет стыдно всю мою жизнь.
В голове моей пронеслась трусливая мысль: а что, если ребята проболтаются, что я за Ленкой пробовал ухаживать, а я не помню, говорил ли Оле об этом… Да и кроме Сереги и Гошки Оля там никого не знает, ей же там скучно будет – услужливо подсказывал мне оправдание мой страх…
" Оль, да нет, Ленка только своих собирает, тебе там скучно будет.. Я ненадолго…Ладно?"
На другом конце провода повисла пауза, потом прозвучало "Иди." и Оля повесила трубку.
Посидели мы тогда хорошо, поговорили, даже попели… До часу ночи.
Во время вечеринки Ленка спросила меня, как мы живем, я ответил: "Трудно, но счастливо." И не покривил душой. И Ленка сказала фразу, которая и удивила и насмешила меня одновременно. Фраза звучала так (с): " Я вам помогу"
Ленка не пила алкоголя, поскольку была за рулем, поэтому такое обещание должно было звучать очень серьезно. Но – в моих глазах, невзирая на машину и квартиру, она все еще оставалась той девчонкой из студенческой юности…
По окончании наших посиделок Ленка подбросила меня домой на своей "девятке", подарила свою визитку цвета золота, и мы попрощались.
По лестнице на свой второй этаж я поднимался на ватных ногах. Я понимал, что поступил с любимой женой просто по-свински, но ничего уже исправить было нельзя.
Надо сказать, ссорились мы с Олей почти никогда, нужен был настолько весомый повод для этого, что это было практически невозможно. Но в тот раз, похоже, я крупно облажался…
В квартире меня встретила тишина. Оля не кричала, не ругалась. Она просто молчала.
Я попытался как-то рассеять грозовые тучи и протянул Оле визитку, успев заметить, что там значилось "Золотой Директор…" и сказал: "Оль, вот Ленка подарила визитку… И обещала помочь…"
Тут уже Оля не выдержала.
" Помочь?? Она??? Визитка?? Ну-ка, дай-ка ее сюда…"
И то, что было красивой золотой визитной карточкой некоего Золотого Директора, мгновенно превратилось в кучку мелких обрывков…
И я понял, что, видимо, я рассказывал Оле про Ленку…
После моего незапланированного похода в ресторан прошло несколько месяцев.
Лена больше не объявлялась, все как-то затихло и начало забываться. Моя любимая никогда долго не корила меня за мои невольные промахи и косяки (а их у любого нормального мужчины – сами знаете…). В общем, все вернулось в привычную колею. И вдруг…
Мне звонит звонкий голос Лены и говорит плюс-минус буквально следующее: " Эдик, привет. Ты помнишь, я говорила, что помогу вам? Я сейчас в Перми, только что купила квартиру в центре. Когда к вам можно в гости напроситься?"
Ну, вот и пришел мой смертный час.
Когда я обратился с Ленкиным вопросом к Оле, я старался стать максимально незаметным и, пропуская сквозь себя свет, не отражать и даже не преломлять его, сливаясь с окружающей обстановкой…
Глаза моей единственной радостно сузились, в них запрыгали чертенята всех мастей… И в ответ я услышал: " Конечно, пусть приходит… Пообщаемся… Помочь обещала, говоришь? Ну-ну…"
Да, жизнь прожита и стремительно катится к финалу…
В назначенный день я купил себе пару бутылок пива, фисташки, чипсы, ведь очень может быть, что больше уже не доведется…
Лена пришла ровно в назначенное время и наполнила квартиру своим рыжим сиянием и звонким голосом.
Познакомив дам, я трусливо спрятался на кухне, и припал к последнему в моей жизни пиву, нервно прислушиваясь к происходящему в гостиной, где должно было произойти побоище.
Однако все было тихо. Стрелецкая казнь все не начиналась. Громы и молнии не грохотали и не сверкали, мечи не гремели о щиты и не хрустела разрываемая плоть. И сажаемые на кол не издавали предсмертных хрипов.
Короче, продолжалось все это непонятное около двух часов, я успел покончить с напитками и закуской, но выходить из кухни за продолжением в магазин не рисковал – мало ли, что…
Вдруг, дверь кухни распахнулась, вошла Оля, очень довольная, и заявляет : " Эдик, мы подписываемся в Орифлэйм."
Как писал классик : " Ленин? – тут и сел старик…"
Я, пребывая в глубоком посттравматическом шоке, ответил бессвязное " Д-да?…" и перестал вообще что-либо понимать.
Дело в том, что нас уже многократно пытались втянуть в разные сетевые компании, как в настоящие, так и в явные финансовые пирамиды. И всегда мы вместе с Олей, отказывались.
Ну, то есть, Оля отказывалась. Я был часто очарован презентациями, исключая случаи явной липы, и Оля возвращала меня с небес на грешную землю…
И то, что произошло сейчас, перевернуло мой мир с ног на голову. Хотя, как потом выяснилось, наоборот, поставило все по местам.
Одна из вещей, которые я понял в тот день, была такая: ничто не вечно, и все меняется, в том числе наши представления о мире. И вторая: Лена очень сильно выросла в моих глазах после того, что она сотворила и осталась жива и невредима…
На следующий день после описанных выше событий, так и не перешедших в кровопролитие, согласно достигнутых договоренностей, мы с Олей отправились в офис Орифлэйм, чтобы завершить процедуру вступления в ряды независимых консультантов (дистрибьюторов) шведского капиталистического гиганта.
День 21 января 2002 года выдался довольно теплым для наших широт.
Офис тогда располагался на Большевистской, 49, ныне – Екатерининской улице, в небольшом помещении из двух комнат.
Когда мы вошли в офис, оказалось, что если бы я задумал уронить монету, ей некуда было бы упасть. Лены нигде не было видно.
Народу было столько, что моя Оля в панике развернулась и попыталась спастись бегством. Но я решил, что, если уж я рисковал жизнью ради того, чтобы это судьбоносное событие – наш контракт с Орифлэйм – состоялось, то надо идти вперед. В конце концов, это всего лишь переполненный людьми офис.
Поставив Олю спиной к колонне и взяв с нее клятву, что она не сбежит, я врубился в толпу.
Лену я нашел в самом дальнем углу дальней комнаты офиса, где она восседала за столом и держала еще два места для нас. Мы очень обрадовались друг другу.
Развернувшись, я сквозь толпу отправился к колонне за Олей. Она стояла там, где я ее оставил, и в глазах ее отчетливо читался страх. Она очень не любила большие скопления людей, особенно в замкнутых пространствах.
Мы просочились к столу и сели на зарезервированные места. Толпа сомкнулась вокруг нас.
Пока Оля с Леной заполняли бланк договора, я огляделся.
Толпа имела много лиц, в основном – женских, разного возраста, с разным цветом глаз и волос, она жила своей особой жизнью. Постоянно одни люди сменялись другими, одни подходили к ресепшн, другие отходили от ресепшн, на смену им снова подходили новые лица и глаза, чтобы унести с собой коробки с косметикой.
Раньше я такого никогда не видел и даже не мог себе представить, что люди могут так активно пользоваться косметикой. Некоторые забирали по несколько коробок. В воздухе стоял веселый дружелюбный гомон. Здесь, судя по всему, все были свои. И среди них встречались такие же, как мы с Олей, новички, которые смотрели вокруг себя с интересом, легким испугом и непониманием. Я видел несколько человек и пар, которые, зайдя в офис, сразу или немного потоптавшись, разворачивались и исчезали за дверью.
Но мы прошли этот путь до конца.
Оля заполнила бланк, они с Леной подошли к стойке и завершили все формальности.
Так мы пополнили ряды, как тогда это называлось, консультантов Орифлэйм.
На то, чтобы сразу заказывать много косметики, у нас денег еще не было, хотя, надо сказать, каталог был очумительно красив и соблазнительные помады, духи, тушь для ресниц и прочая дамская мелочь с его страниц так и шептали моей любимой: "Купи меня…купи!..".
Но Оля подошла к делу, как настоящая бизнес-леди. Вместо того, чтобы просто собирать заказы с помощью каталога или закупаться и носить тяжелые сумки, продавая косметику в организациях, что было тогда очень принято и довольно прибыльно, она сразу начала строить организацию.
Я, чем мог, помогал моей любимой. Время от времени ездил в область с презентациями, иногда собирал заказы, мне это было не сложно, ведь общался я легко и непринужденно.
Возможно, вы еще застали мини-рынки, которые в свое время, как грибы после хорошего дождика, разрослись по всему городу. Вот и в ближайшем окружении нашего жилища таких рынков было два или три. Мы покупали на этих маленьких и почти уютных площадках с рядами киосков и импровизированных прилавков все, что было необходимо, и зачастую это было лучше, удобнее и дешевле, чем в настоящих магазинах.
И во время этого "мини-шопинга" я отдавал продавщицам каталог, а потом приходил за заказом, а в следующий раз приносил теперь уже к своим новоиспеченным клиентам то, что они мне накарябали карандашом или ручкой на листке из блокнота или ценнике от того, что продавали.
Прямо скажем, все были довольны. И такой способ сбора заказов – попутно, во время покупок, приносил удобный и необременительный, но такой необходимый "доп.доход", как его называли, и иногда называют до сих пор. И иногда даже происходил эквивалентный бартерный обмен "продукты – косметика", что тоже было удобно.
В общем, это были те самые "нулевые", которые пришли на смену девяностым. И надо было жить, кормить детей, радоваться, быть счастливыми… И растить детей счастливыми, что, конечно же, самое важное.
За девять месяцев мы с Олей открыли квалификацию "Директор". Это значило, что нам удалось создать сеть покупателей, которые имели счастливую возможность не только приобретать прекрасную косметику шведской фирмы по весьма демократичной цене, но и зарабатывать.
Я начал понимать, как это работает. И видеть, что довольно много людей, таких же, как мы, из мяса и костей, зарабатывают вполне себе приличные деньги.
В сентябре 2002 года наша бизнес-мама Лена пригласила нас на день рождения.
Ее квартира располагалась в центре города, в отличном старом доме.
По тем временам это был евроремонт, в комнатах была прекрасная мебель, ковры, качественная аппаратура, красивая дорогая посуда, словом – все однозначно говорило о том, что хозяйка преуспевает…
И вот мы с Олей входим в гостиную…
Все очень красиво. Как потом мы узнали, мебель – не ДСП, настоящая деревянная, полировка – глаз не оторвать…
Стол накрыт красивейшей белоснежной скатертью, сервирован очень аппетитно прекрасной посудой. Уже не помню, какие блюда радовали глаз и возбуждали аппетит, но помню, что радовали и возбуждали.
За столом сидели две очень колоритные супружеские пары.
Слева от нас восседал крупный лысый мужик с военной выправкой и его стройная красавица-жена. Это были, как мы узнали из представления, супруги Игорь и Лена, тогда уже Золотые Директора. Честно признаться, все эти золотые, бриллиантовые и прочие директора Орифлэйм, все эти звания и чины тогда мне еще были смешны и непонятны. Ну, Директор – это я понимаю. Директор завода, директор школы, наконец, финансовый директор, Генеральный директор, и т.д. Но – Золотой Директор Орифлэйм… Что это за директор, и чем он управляет, я еще не понимал даже отдаленно.
Справа за столом сидели Олег и Светлана. Они были нам представлены как Вышестоящие Спонсоры. Опять незадача. Спонсоры – это те, кто содержат девушек, так ведь? При чем тут Орифлэйм? И при чем тут мы с Олей?
Во время праздничного ужина мы не только ели. Это была классическая встреча " двое на одного". И даже, скорее, "пятеро на двоих".
Только рекрутировать нас уже было не нужно, мы уже были партнерами. По крайней мере Оля. А вот мне мозги на место поставить было нужно.
Я понимал, что дело это денежное, и карьера здесь, судя по всему, имеет место быть. Но как и откуда – это было дело мутное и мною не понимаемое.
Я ж ведь был гордый (хоть и бедный) врач, представитель уважаемой и ценимой во всем мире профессии. Ну и что, что в моей стране за работу врачу не хотят платить? Не в деньгах счастье! Врач должен работать на благо больных, а деньги – дело шестнадцатое! Я – Врач, и это звучит гордо! А вот они кто такие?
Когда начался разговор "по делу", я сразу понял, что люди за столом собрались не случайные, и уж точно не дураки.
Игорь был отставной майор, его жена Лена – парикмахер. Игорь говорил веско, неторопливо, глядя мне прямо в глаза. И то, что он говорил, сначала вызывало во мне протест, смешанный с подсознательным пониманием, что он абсолютно прав.
Из его слов выходило, что "врач – это, конечно, звучит гордо, но семью-то кормить надо". Да, к тому времени я, если вы читали, уже подрабатывал грузчиком пианино в бригаде у настройщика. И зарабатывал этим побольше и порегулярнее, чем работая врачом.
Но – быть может, я способен на нечто большее? Может, бизнес ( да, он так и сказал – бизнес) с Орифлэйм – это как раз то, что мне нужно?
Бизнес? Да это же ругательное слово! Мы еще помнили горячие девяностые, когда бизнесменами назывались воры и бандиты, которые взрывали и расстреливали друг друга. Нет, бизнес – это не для меня!
Но из дальнейших слов Игоря я понял, что здесь речь идет о чем-то другом.
Оказывается, он был чемпионом по гиревому спорту, комиссован из армии по болезни, причем сразу на первую группу инвалидности. Его семью поставили на грань выживания. У них не было ничего. И жить им было практически не на что. А с Орифлэйм Игорь за короткое время заработал хорошую квартиру и хорошую машину.
Эта информация меня несколько встряхнула, и в мозгах моих начался некий процесс. Но подсознание твердило "Нет, этого не может быть! С финтифлюшками невозможно так зарабатывать!"
А наружу я выдал нечто очень оригинальное и сверх-убедительное:
" У меня на это нет времени!"
Тут в разговор вступили Светлана с Олегом.
После несложной калькуляции моего рабочего времени и прочих человеко-часов, мне было убедительнейшим образом показано, что у меня в сутках остается довольно значительное количество времени, которое можно употребить с пользой для семейного бюджета.
Крыть мне было нечем. И получалось, что отмазок у меня убедительных больше нет.
И мне пришлось признать, что если с Орифлэйм работают такие толковые ребята, то, наверное, в этом что-то есть
Вечер прошел с явной пользой для меня и Оли.
После того памятного ужина многое изменилось в моих мозгах. Но не все. Такие кардинальные изменения происходят не вдруг. Я продолжал оставаться наемным врачом, считающим, что его труд, пусть даже и нищенски и не регулярно оплачиваемый – более достойное занятие, чем какой-то там бизнес. А значит, богатые бизнесмены просто обязаны поделиться своими бизнесменскими деньгами с такой благородной отраслью, как наше здравоохранение.
И, поскольку единственными богатыми бизнесменами в моем обозримом окружении были мои спонсоры из Орифлэйм, я решил, что если они просто скинутся немного, то смогут купить для моей больницы… иммуно-гистохимическую лабораторию.
Эта идея – создать такую лабораторию для наших пермских и уральских онко-больных детишек – не давала мне покоя с тех пор, как я вернулся из Киля с обучения. Немцы нам уже помогли, купив на благотворительные немецкие деньги всю необходимую аппаратуру, но оставалось самое дорогое – расходные материалы – собственно меченые антитела для иммуногистохимии.
Дело архинеобходимое, а тут – богатеи из Орифлэйм. Ну что им стоит поделиться!
С такими мыслями я и подошел к Олегу и Светлане, они вместе с Игорем и Леной, его женой, проводили совещание в том самом офисе, где мы оформляли свое партнерство с Орифлэйм.
И я, ничтоже сумняшеся, изложил свою идею. Буквально предложил ребятам скинуться.
Света посмотрела на меня внимательно, и после минутного размышления сказала: " Окей, пиши бизнес-план"
Какой такой еще бизнес-план? Я же врач! Но это я так только подумал, а вслух спросил: " А это как?" – " Ну, напиши все этапы реализации идеи, как ты их себе представляешь. Кто участвует, за что отвечает. И потом, нужны еще письма от родителей, администрации больницы…В-общем, начни с этого, там и мы подключимся. Дело ты задумал хорошее, нужное. Давай его вместе делать."
И мы с моей Олечкой начали. Я организовал письма от родителей детей – пациентов нашего, тогда еще Областного Детского онко-гематологического центра, нас поддержали все доктора, которые там работали. От администрации нашей Областной детской больницы тоже были написаны письма.
И вот, вся эта кипа бумаги вместе с моим первым в жизни бизнес-планом (написал, как сумел), поехала вместе с Олегом и Светланой в Южно-Африканскую Республику на Бриллиантовую конференцию Орифлэйм.
И, как мы уже потом узнали, с моими бумагами ознакомились отцы-основатели Орифлэйм братья Аф Йокник, Генеральный Директор Орифлэйм Магнус Бреннстром, а потом, чуть позже, и Ее Величество Королева Сильвия Шведская.
И было принято решение средства от очередной благотворительной акции Орифлэйм, собранные в Пермской области, адресовать на покупку расходных материалов для моей иммуногистохимии!

ПУСТЬ ВСЕГДА БУДУ Я!

Именно так и называлась эта благотворительная акция. Условия ее были просты, как мычание.
Ну, что тут сложного? Судите сами. Орифлэйм закупает отличные хлопчатобумажные детские футболки с полноцветным рисунком ( детским, кстати), мы как партнеры помогаем этим футболкам обрести счастливых маленьких хозяев. Футболка стоила всего 5 у.е. ( кто не помнит – условной единицей стыдливо именовалась конвертируемая валюта в лице евро). Если футболку покупали, то к этим 5 у.е. Орифлэйм добавлял еще 5 у.е. и уже вот эти 10 шли в фонд акции.
Нашей работой было собрать как можно больше этих самых "евро-пятерок", а значит – осчастливить как можно больше деток футболками.
И мы приступили к богоугодному делу.
Первым делом мы сами и наши партнеры по команде накупили футболок своим детям и на подарки чужой салажне.
Футболки были трех основных – детских и подросткового – размеров. Качество отличное, чистый натуральный хлопок, рисунок отличный, не состирывается. Производство Бангладеш.
Мои мелкие были счастливы такой красоте, и к тому же знали, что приносят пользу, надевая эти футболки, и рассказывали своим сверстникам об их значении.
Мы продвигали эти футболки везде, где только могли. Среди консультантов Орифлэйм их встречали " на ура", покупали активно. Но этого было недостаточно, ведь реактивы для иммуногистохимии очень дорогие, а нужно их немало…
И мы решили пойти, что называется, "в люди"
Мы были вдохновенные идеалисты в ярко-розовых очках, мы, как хиппи, верили в светлый добрый мир, в людей, в любовь. Ведь ради такого хорошего дела каждый человек сразу купит хотя бы одну футболку, и все дети выздоровеют!
И мы пошли в организации: в школы и спортивные школы, в детские сады, в серьезные предприятия. И наши розовые очки сразу стали тускнеть, терять свой волшебный цвет и просто становиться прозрачными. То есть совсем.
И картина мира стала неожиданно серой, жесткой, с очень четко прочерченными силуэтами, гранями, часто эти грани были остро заточены.
Я пошел к руководству очень известной во всем мире спортивной школы, воспитанники которой славились на самых высоких уровнях в своем виде спорта. Их учителями были люди, к которым и я сам с юношеских лет относился с огромным уважением.
Суть моего предложения была предельно проста. Я думал, что самое удобное – если школа просто закупит для своих учеников наши футболки и объяснит им, насколько важное дело они помогают делать, надевая их. И ожидал, конечно же, совершенно другого ответа.
Меня вежливо выслушали, затем сказали: " Нам это не интересно. Но, если хотите, можете поехать с нашими на теплоходе, там будут и дети, и родители. Поговорите, может быть кто-то и купит"
Сказать, что я испытал шок – ничего не сказать. Эти люди в моем идеальном мире стояли на пьедестале недосягаемой высоты. Но – мы мыслили абсолютно в разных плоскостях, которые никак не пересекались. Пришлось принять этот урок.
Моя Оля поехала на теплоходе. Она говорила с детьми, родителями, говорила много, убедительно, как только она умеет это делать… Не купили ни одной футболки. Оля непонимающе разводила руками, я был также в состоянии " Кто я? Где я? Разве так бывает?"
Надо было искать другой путь.
Эврика! Кто же еще купит то, что поможет излечить ребенка, как не его родители? Уррра! Вперед, на штурм онкоцентра!
Когда я рассказал о своей идее докторам и заведующей онкоцентрам, они предупредили меня, что вс может оказаться не совсем так, как я себе представляю. Но препятствовать не стали, а, наоборот, постарались ободрить меня.
Мы поговорили с каждым ребенком и с каждым родителем. Мы объяснили им значение этих футболок, акции, и т.д. и т.п.
И я понял одну важную вещь: онкология детей – плата за карму родителей. Большинство родителей ответили что-то вроде " Это дорого, я лучше на рынке китайскую куплю…"
Но были и другие ответы.
Я тогда еще работал врачом, как вы, наверное, помните. И работал как раз с нашим детским онкоцентром. Там работают потрясающие врачи, я бы даже сказал – подвижники своего дела, и высочайшей пробы профессионалы. Они отдают себя делу без остатка, и я горжусь тем, что работал с ними несколько лет.
И среди больных и их родителей всегда было много тех, кто отвечал им благодарностью и пониманием. И мне тоже повезло с этим.
В онкоцентре лечилась одна девочка. Я исследовал ее ампутированную ногу и ставил диагноз, очень страшный диагноз. Но наши детские хирурги сделали операцию очень качественно, девочка прошла курс лечения в нашем детском онкоцентре, реабилитировалась в Германии по линии того же проекта, по которому я ездил учиться в г. Киль. Ей в Германии БЕСПЛАТНО сделали отличный протез, ребенок был в порядке.
Но в онкоцентре теперь лежал ее маленький братик с тем же диагнозом – злокачественная фиброгистиоцитома. И тоже после ампутации.
И, входя в его палату с информацией по акции, я очень волновался и даже был готов к вероятному отказу. Ведь вряд ли ребенку без руки или ноги так уж нужна футболка.
После моего рассказа об акции я прощально взглянул в глаза матери этих двух детей, и был поражен: в ее глазах стояли слезы, и они, эти глаза, были полны надежды. Я услышал ответ: " Я куплю две футболки, дочери и сыну, спасибо вам большое!"
Вот такая история. Мальчик тоже пролечился здесь и в Германии, тоже получил отличный протез. Уверен, что с ним, и его сестрой и дальше все будет хорошо, ведь у них такая мама.
Хотел бы я написать, что таких примеров было много… Что люди с энтузиазмом покупали вместе с Орифлэйм эти отличные волшебные футболки… Что мы без натуги собрали много денег на это прекрасное и гуманное дело…
С сожалением должен признать, что тех денег, что мы собрали в Пермском крае, не хватало на реактивы для лаборатории. От слова "совсем".
И должен с гордостью сказать, что наибольшую массу денег мы выручили от покупки футболок такими же, как мы сами, партнерами Орифлэйм.
Совокупно в Пермском крае и в Свердловской области вместе с пожертвованием Орифлэйм по этой акции, которая называлась "Пусть всегда буду я!" было собрано 4700 евро.
И руководство Орифлэйм решило всю эту сумму отправить именно на наш пермский проект. И антитела были куплены! И лаборатория работала! И когда я рассказывал об этой истории на больших мероприятиях нашим коллегам-консультантам Орифлэйм, люди очень радовались и многие с гордостью говорили: "…я купила своему сыну… Я продал пять футболок… Я подарила троим детям…" Это было незабываемо!
А потом надо было как-то рассказать об этом людям, чтобы в следующий раз они знали, что это работает, и участвовать в этом почетно и очень важно.
И я решил устроить большую презентацию новой лаборатории, с привлечением руководства облздрава, телевидения, прессы.
В газете "Звезда" (это наша областная газета) тогда вышла статья, очень забавная, т.к. журналист писал о медицине, не очень понимая суть предмета. Но человек писал от всей души, стараясь помочь, и это было очень ценно. И в этой статье было упоминание нашей акции с футболками и имени Орифлэйм, что в те времена было почти подвигом, т.к. такие вещи в наших газетах были негласно запрещены.
И это было все, что я смог сделать.
Презентация уже была назначена. Были приглашены тележурналисты, группа с очень авторитетного областного телеканала. Были приглашены наши патологоанатомы, заведующая нашей кафедрой в медакадемии. В общем, мероприятие обещало быть весьма и весьма.
И я, чтобы придать делу еще больше веса и значимости, решил пригласить тогдашнего руководителя облздрава. Мы с ним контактировали по работе, я надеялся, что он откликнется.
Взяв с собой все документы, которые и легли в основу нашей акции, я пришел на прием в сановный кабинет.
Сначала высокий коллега начал выискивать грамматические ошибки в моих письмах. А это невозможное занятие, то есть абсолютно бесперспективное. Но я уже почуял неладное.
Затем прозвучал вопрос: " А как это вы все это провернули без нас?"
Я, думая, что вопрос вызван интересом, начал было рассказывать о том, что да как, но был довольно резко прерван фразой: " Да любая иностранная фирма, чтобы просто профигурировать в нашем рекламном буклете, платит большие деньги…"
И тогда я понял, куда попал. И как я попал…
Не дожидаясь окончания гневной тирады, я молча собрал документы, и, вежливо попрощавшись, вышел из кабинета.
Я принял и этот урок. И понял, что с участием облздрава акция бы вообще не состоялась.
Но самое интересное было еще впереди.
В день презентации на нее пришли только мои коллеги – врачи, патологоанатомы, институтские преподаватели и завкафедрой. Ни телевидение, ни пресса – никто не появился. Думаю, тут не обошлось без "высочайшего вмешательства", хотя точно это не известно.
Мой учитель, когда- то назвавшая меня "талантливым лентяем", замечательный человек и профессионал, Главный областной специалист, Наталья Васильевна, светлой памяти, когда я пришел к ней, чтобы пригласить на это мероприятие, с каким-то материнским сожалением посмотрела мне в глаза и сказала: "Эдуард Владимирович, оно Вам надо получать колотушки?". Я тогда не понял, что она имела в виду. А она просто все знала наперед…
Все, кто пришел тогда, поддержали меня морально и благодарили за то, что мы сделали для лаборатории. Но мне так хотелось, чтобы доброе имя Орифлэйм прозвучало громко со страниц и телеэкранов!..
Не срослось, увы, и это был еще один мой урок. Я понял, что если что-то хочешь сделать, даже если оно очень нужное и полезное, и очень важное для многих людей – не ищи поддержки в высоких кабинетах. Делай сам и привлекай нормальных свободных людей, которые тоже хотят сделать что-нибудь важное, хорошее и доброе.

ЧАСТЬ 6. ВОЛОНТЕРЫ.

На моей связке ключей красуется ярко красный резиновый темлячок. На нем – надпись крупными белыми буквами: «За вклад в развитие донорства костного мозга». И у моей Любимой -такой же.
Нет, мы не отдавали свой костный мозг. И головной, и спинной мозг – тоже.
Но этими славными резинками нас наградили именно за этот вклад. Как же так?
Надо сказать, я никогда не верил в частную благотворительность, во всякие сборы средств на лечение тяжело или даже смертельно больных взрослых и детей, в интернете или где бы то ни было еще. И тому есть свои причины.
Во-первых. Я всегда считал, что лечить своих больных граждан должно государство. Ведь, если вдуматься, взрослые люди работают на государство, отдают ему все свои силы, всю свою жизнь. А когда заболевают – так ведь, по мудрости народной, «долг платежом красен»?
Но с течением лет я понял, что люди государству должны, а государство людям – нет.
А во-вторых, мошенники и жулики, будучи самыми продвинутыми маркетологами, психологами и технарями, всегда первыми осваивают самые перспективные темы. А милосердие – как раз такая тема и есть. Ибо облапошить милосердного человека проще простого: если знать психологию и уметь правильно говорить, то милосердный человек отдаст тебе последние свои деньги, он ведь всех меряет по себе. И, освоив фронт милосердных работ прежде других, эти криминальные таланты дискредитировали саму тему в глазах многих нормальных людей. В моих – уж точно.
И как-то, бродя в канун Нового года по просторам интернета я наткнулся на странное слово: «Дедморозим». Судя по всему, это был какой-то благотворительный фонд. И этот фонд предлагал участие в благотворительных акциях, что-то там про «…подари новогодний подарок обездоленным детям…» или вроде того.
И я, памятуя о жуликах на милосердии, сразу закрыл для себя эту тему, уж очень знакомым показался мне слоган. Да и что это за «Дедморозим» еще такое?!
Спустя некоторое время моя Любимая мне говорит: «Тут предлагают прикольную благотворительную акцию. На Первое Сентября вместо индивидуальных букетов подарить учителям один общий букет от класса. А на сэкономленные деньги купить школьные принадлежности тем детям, которые оказались в трудных обстоятельствах. Проводит фонд Дедморозим»
И мы решили, а чем черт не шутит!
И так началось наше волонтерство.
Как оказалось, в Дедморозим работают потрясающие люди. Какой-то концентрат добра, любви, заботы. Все, с кем нам довелось работать, как будто лучились теплом.
Мы сразу почувствовали себя своими среди своих. Это было ощущение, что мы там и с теми, где и с кем должны быть.
Мы старались быть максимально полезными. И брать максимум пользы для себя.
Например, участвуя в психологических тренингах для детей с ограниченными возможностями мы сами учились многим, казалось бы, естественным и понятным вещам, о которых до этого мы зачастую даже не задумывались. И учились общаться, понимать и быть понятыми и принятыми среди тех, кого многие считают «неполноценными». И оказалось, что души в них часто значительно больше, чем в тех, кто считает себя «венцом творения».
Моя Оля часто проводит мастер-классы с этими детьми, среди которых есть и страдающие болезнью или синдромом Дауна, детским церебральным параличом, амиотрофией Дюшенна. И многие из них поражают своей стойкостью и жизнелюбием. Многие из них, даже смертельно больные, могли бы научить нас, здоровых, как мечтать и исполнять мечты. Они с достоинством принимают свою судьбу и изо всех сил живут, стараясь вместить в тот срок, который им отпущен, максимум возможного.
Есть девочка с тяжелым ДЦП, которая вышивает с помощью ног. Другая девочка с еще более тяжелым ДЦП старается максимально передвигаться на собственных ногах.
Парень, который всю свою жизнь мечтал встать на ноги из инвалидной коляски, теперь ходит самостоятельно.
И много других примеров мужества и целеустремленности.
И эти люди не считают свои достижения каким-то подвигом. Они так живут. А фонд «Дедморозим» помогает им в этом.
Замечательные, теплые, сердечные сотрудники фонда поддерживают и родителей паллиативных, т.е. неизлечимых детей. Они организуют семьям выходные, где заботу о детях берут на себя, и дают возможность родителям немного отдохнуть, отвлечься. А мы, волонтеры, им в этом помогаем.
У фонда много разных проектов. С ним сотрудничают психологи, врачи, юристы, педагоги и еще много разных специалистов.
И одним из направлений работы несколько лет было пополнение некоммерческих регистров доноров костного мозга, отечественных и всемирных.
Дело в том, что имеет место странная штука. Родные люди чаще всего не могут быть донорами косного мозга, в то время как абсолютно чужие, иногда даже живущие на другом конце света, могут оказаться полным генетическим близнецом человека – взрослого или ребенка – больного лейкозом.
Часто трансплантация костного мозга является последним шансом на жизнь для таких больных. И очень важно быстро находить потенциальных доноров и производить пересадку кроветворных стволовых клеток.
Но огромное большинство людей не знают, что это такое и как это происходит. И отсутствие информации порождает беспочвенные страхи. Помните? – «Сон разума порождает чудовищ» (с). Люди думают, что у них будут забирать фрагменты спинного, а то и головного мозга! Естественно, при таких делах и я бы никогда не согласился. Поэтому очень важно, чтобы люди отчетливо представляли себе, что же такое трансплантация стволовых клеток.
Сегодня эта процедура не имеет ничего общего с тем, что она представляла собой когда-то, и что пугало тех, кто мог бы участвовать в спасении жизней, совершая настоящее чудо.
Теперь это выглядит так. Сначала донору делают специальную инъекцию, которая «выгоняет» из его кроветворного костного мозга значительное количество стволовых клеток в кровеносное русло, затем берут кровь из центральной вены, как при заборе крови на биохимию или для переливания, прогоняют ее через специальные фильтры, улавливающие нужные клетки, и возвращают кровь донору обратно.
Мы с моей Олей, вместе с многими другими волонтерами, участвовали в акциях, которые проводились для привлечения потенциальных доноров и внесения их данных в регистры.
Мы работали на различных массовых культурных и спортивных мероприятиях, разговаривали с людьми и рассказывали им о донорстве, о его важности для спасения жизней больных лейкозом. И о том, что за процедура это «донорство ума». И встречались с очень разными реакциями в ответ.
Были те, кто легко соглашался. Многие из них говорили, что сами давно хотели «записаться в доноры».
А были и те, кто честно говорили: «Нет, мне это не интересно», «Не хочу», и много разных вариантов в этом смысле.
Были и такие, кто говорил: «Да-да, конечно, я сейчас доделаю свои дела (пробегу, выступлю, поем, и т.д.) и подойду» и исчезали навсегда.
И слава Богу! И я вам сейчас объясню, почему.
Дело в том, что, когда принимается решение на трансплантацию, с потенциальным донором связываются и спрашивают, готов ли он пойти на эту процедуру. Если ответ утвердительный, человека вызывают в центр в Москве или другом крупном городе, где планируют ее провести. Ему оплачивают дорогу туда и обратно, проводят такое полное медицинское обследование, которое большинство людей никогда бы не смогло себе позволить по финансовым соображениям. Но самое главное не это.
В это время пациента с лейкозом готовят к пересадке донорских стволовых клеток, и для него пути назад уже нет. Потому что для предотвращения реакций отторжения трансплантата у пациента полностью уничтожают его собственный иммунитет.
А теперь представьте, как потенциальный донор после всего этого говорит: «Извините, я передумал (боюсь, мама против, надо на работу…)». И несостоявшийся реципиент фактически обречен на смерть.
Когда Марина, руководитель направления «Донорство ума», с которым мы сотрудничали в качестве «рекрутеров» потенциальных доноров, объяснила нам все это, мы поняли, что ни в коем случае нельзя никого уговаривать. Иначе могут быть жертвы, и это не фигура речи.
Мы дважды присутствовали на встречах доноров и реципиентов, которым те спасли жизнь… Это потрясающе трогательно.
Далеко не все соглашаются на такую встречу. И доноры, и реципиенты тоже. И их можно понять. Доноры часто считают, что просто исполнили свой человеческий долг, а многие боятся, что не будут знать, как вести себя правильно на такой встрече, ведь реципиент может слишком ярко выразить свою благодарность.
Реципиенты могут стараться избегать серьезного стресса, связанного с такой встречей, да и вообще, хотят как можно скорее забыть о болезни. Да мало ли, какие у них всех могут быть причины.
Но те, кто участвовал в такой встрече, не забудут этого никогда.
Фонд «Дедморозим» успел провести огромную работу по пополнению регистров потенциальных доноров. А потом это направление свернули, так как решено было на уровне очень высоких кабинетов полностью передать эту работу непосредственно Национальному Регистру.
Но и сегодня можно стать потенциальным спасителем человеческих жизней, придя в лабораторию и сдав немного крови на генетический анализ, изъявив желание войти в Регистр.
Это совсем не сложно. Было бы желание.
Я бы и сам стал таким волшебником, да возраст уже не позволяет.
Мы продолжаем волонтерить с Фондом «Дедморозим», в нем еще много замечательных направлений и программ. И не только с ним.
Мы в меру сил помогаем собакам, живущим в муниципальном приюте.
Это может каждый, если захочет. Работа для волонтера всегда найдется.
Нам это нужно, так уж мы устроены.

ВЕДЬМА.

Вообще, должен открыть вам страшную тайну.
Моя Оля – ведьма. Она никогда не ошибается, если видит во сне подругу или просто знакомую беременной – как говорится, и к бабке не ходи: сама счастливица еще ни сном, ни духом, а оно уже имеется.
Когда она нервничает, отказывает вся аппаратура от утюга до компьютера.
Страшно? А мне – ни капли.
Потому что она – добрая ведьма.
Она разговаривает с умирающими цветами – и они оживают. Она дает цветам имена, и они ее любят.
Она разговаривает с нашими аквариумными рыбками, и у меня возникает ощущение, что они ее понимают.
Ее обожали и обожают все обитатели нашей домашней «фермы» – сейчас это две псины и три кошки.
Все они и все их предшественники вошли в нашу жизнь через Олю.
Кошка Петра, в обиходе – Петя, Петька, Петуся, Петруся – прилетела в наш дом из Дагестана, из города Дербент, из которого, кстати, уходил на Великую Отечественную мой дед.
Случилось так, что наш лучший в мире стоматолог Таня, вредная сеструха Витали Триерса, поехала в Дагестан с друзьями.
Решили они в Дербенте посетить музей Петра Первого. А дело было вечером, опустились на дагестанский асфальт сумерки. Направляясь к означенному музею, Таня обо что-то споткнулась. Приглядевшись, она рассмотрела махонького котенка. Еще сильнее присмотревшись, она обнаружила, что у котенка… три лапы!
Мы с Лелей были в гостях у друзей в Краснокамске (35 км от Перми).
И вот, звонит Олин телефон. Оля снимает трубку и я вижу, как ее лицо меняется от радостного последовательно через удивленное, шоковое, трагическое прямиком до плачущего и просительного.
И я понимаю, что случилось нечто, касающееся нас непосредственно.
Оля рассказывает мне всю эту историю со слов Тани, и я понимаю, что будет дальше. И не ошибся.
Последовала таки мольба «Эдичка, давай возьмем?» с заглядыванием в глаза и просительными улыбками. И куда б я делся?
Таня в Дербенте купила клетку-переноску, сделала паспорт для котенка и нашла частного ветеринара, который сделал котенку вливание глюкозы, чем и спас ему жизнь, потому что малявка была настолько истощена, что просто стояла двумя из трех своих лап на том кошачьем свете.
Таня потратила столько денег на этого заморыша, что можно было купить более-менее породистого здорового котенка. Но – так уж мы все устроены.
Короче, я не устоял против обаяния своей любимой, и Танюха привезла нам радость о трех конечностях в виде пучка пуха с усами, общим весом менее двухсот граммов.
Петька – а имя ей было присвоено в честь Петра Великого, у музея которого она и была счастливо найдена и поднята с земли – помещалась полностью в мою ладонь и была невесома, как тот пух. Она спала с нами, потому что плохо держала тепло и ее надо было согревать постоянно. Мы – то я, то Оля – помещали ее к себе на грудь и укрывали одеялом. Это было непередаваемое чувство, ощущать ее невесомое тельце на своей груди.
Очень скоро мы все начали чесаться. Причем довольно сильно, а затем и просто нестерпимо. Мы все были в расчесах. Это очень смахивало на чесотку, но мы же знали, что взяться чесотке было неоткуда.
Начались наши хождения в ветеринарную клинику. Умолчу, сколько это потребовало денежных вложений. Теперь-то я понимаю, что это были долгосрочные инвестиции.
А тогда
В ветклинике нас успокоили по всем вопросам.
«Жить будет?» – «Да, будет»
«У нас чесотка?» – «Да, чесотка. Но кошачья, на людях эти зудни живут, пока не сдохнут, и не размножаются. Поэтому – само пройдет и ни на кого не перекинется»
Все так и произошло. Чесотка прошла, Петька вылечилась (от клещей, глистов, потеряла одну щечку, когда лечилась от абсцесса. Щечка восстановилась чуть позже)
Петька постепенно вырастала, становилась пушистой красавицей с золотистыми прекраснейшими глазами. И выросла в прекрасную королеву, которую не портит даже отсутствие одной лапки и возникшее вследствие этого отсутствия искривление позвоночника. В ней есть какая-то необъяснимая грация, которая заставляет сразу влюбиться в нее. А ее огромные золотистые глаза излучают ленивое величие монаршей особы. Словом, она очень сильно украшает нашу жизнь. Я иногда зову ее «Наш трипод».
Еще у нас живет кот Мика. Это огромный черно-шоколадного цвета котяра, очень красивый, с белой грудкой и белыми трусиками, как у гималайского медведя.
Его история так же экзотична, как история трипода Петьки.
Оля уже была в тот момент волонтером в муниципальном приюте для животных. Я ей, конечно же, помогал.
И вот, однажды нас попросили взять на передержку котят. Мать, зараженная (как выяснилось несколько позже) кошачьей чумой, родила несколько котят, которых убила. Выжило сначала двое из всего помета, затем мать, не желая, очевидно, продлевать их муки и тратить на них свое молоко, решила довершить ликвидацию, но одного котенка все же удалось от нее спасти.
Ни о какой чумке нас не предупредили. Мы взяли единственного выжившего на передержку. И он начал у нас дома помирать. Без всяких иносказаний и гипербол.
Он обмяк, дышал через пять раз на шестой, глаза его были раскрыты, но глядели в никуда. Возможно, он уже рассматривал, что там, за порогом земной жизни…
Это было в час ночи. Мы метнулись в дежурную ветеринарку.
Врач сразу констатировала чуму и лечить отказалась.
«У него нет жизни в глазах » – сказала она.
Мы взбунтовались и потребовали (вспомнив Петькину инъекцию глюкозы) хоть что-то сделать.
Пожав плечами, ветеринар влила в кошачью холку шприц раствора глюкозы и сказала, что надо котенка все время согревать. И научила (вечное спасибо ей за это) греть его пластиковыми бутылками с горячей водой.
На том мы и расстались с этой клиникой раз и навсегда.
В Закамске, на другом берегу нашей Камы есть ветклиника, которая лечит благотворительно приютских заморышей и доходяг. Этим занимается доктор Наташа. Милейший человек и знатный профессионал.
Она и вылечила нашего Мику. Нашего? – Да. Нашего. Потому что после всего пережитого мы решили, что он останется жить у нас.
Он просто красавец. Из ушей его торчат пуховые кисточки, глаза смотрят спокойно и даже несколько нахально. Мы подозреваем, что среди генов его родителей затесался некий генетический мусор от мейн кунов. Его белые треугольные нагрудничек и трусики вызывают наше восхищение.
Только вот с голосом у него проблема: когда он умирал, его голосовой аппарат сильно пострадал. Но зато теперь, когда ему незамедлительно требуется размножаться и некие органы сильно давят на его маленький котячий мозг, он не может извещать об этом весь наш девятиэтажный дом из-за сильной осиплости голоса.
Однажды одна породистая боксерша была отпущена хозяйкой на самовыгул. Она, судя по всему, самовыгулялась по полной программе, и результатом этой программы стал помет в восемь щенков. Кои и были практически подброшены в муниципальный приют. Тамошние волонтеры стали пристраивать бедолаг на передержку. Дальше, я полагаю, вы уже поняли, как развивался сюжет.
Да, само собой разумеется, мы с Олей взяли на передержку самого заморенного заморыша из этой сиротской банды. И конечно же, вне всякого сомнения, вы догадались, что этот заморыш остался с нами навсегда. А как же могло быть иначе?
Выросла красавица Адель, она же Деля, она же Сарделя.
Представьте себе боксера с сильно удлиненной мордой, длинными стоячими ушами и хвостом в виде кренделя. На морде при этом боксерские брыла и очень выразительные черные глаза с извечной еврейской печалью.
Это чудо имеет довольно крупные лапы, широкую грудь и явно боксерский темперамент.
Мы с Олей и наша доча Вивьен в качестве фотографа, помогли пристроить всех восьмерых щенков. Теперь мы общаемся между собой. И иногда все, вместе с нашими боксиками – супербоксиками, гуляем на одной собачьей площадке.
Среди наших любимых песелей – довольно мощные парни и крупненькие девочки. Надо видеть, как они друг другу радуются всякий раз, как носятся по площадке, весело играя все вместе!
А если на площадку заглядывает чужой, он сразу куда-то исчезает, завидя эту банду.
Соседи меня регулярно спрашивают, что это за такая красивая порода у моей Сардели?
Я делаю очень таинственное и значительное лицо и отвечаю: «мать – боксер, отец – нахал». А что тут еще скажешь?
Делька-Сарделька возится с нашими кошками как если бы она сама была кошкой. Это очень весело наблюдать.
Мы взяли для нее «компаньона», тоже плод самовыгульной любви ретривера и неизвестно кого.
Зовут его Брюс, он – писаный красавец (описал уже всю квартиру в свои четыре месяца). Размер лап у него уже превышает таковой у тетки Дели. Ветеринары обещают, что его промысловый вес составит от двадцати пяти и до… Здесь специалисты расходятся в прогнозах. Ясно лишь, что «компаньон» вырастет значительно крупнее своей горячо любимой и любящей тетки.
Почему я все это написал в связи с тем, что моя Любимая – ведьма?
Потому, что она, как никто, понимает всю эту ферму, любит каждого из ее обитателей и учит любить и понимать их меня. Потому, что у нее замечательно развита эмпатия в отношении животных, растений и людей.
И потому, что если бы она не была ведьмой, моя жизнь не была бы так замечательно разноцветна, интересна и увлекательна.

ЧАСТЬ 7. СЕМЬЯ

Начнем с моей бабули, совершенно потрясающей, по свидетельству о рождении, найденному мною в документах совсем недавно, Раисы Нахумовны Драйшпуль, в моем мире – Раисы Теодоровны Трайниной.
Она была очень мудрой и сильной женщиной. Она родилась в далеком 1902 году. Училась в Федоровской гимназии. Видела живьем последнего российского императора и его семью, Ленина, Троцкого. И вроде даже дарила цветы цесаревичу… Ребенком бывала вместе с матушкой своей, моей прабабкой, в Германии, Польше, Америке…
Бабуля, сколько я себя помню, всегда что-то рассказывала про свою жизнь. Чем старше я становился, тем менее серьезно относился к ее рассказам, тем менее правдоподобными они мне казались. Слышанное ранее смешивалось, путалось, становилось неотчетливым, стиралось из памяти… Мне бы, дураку, записывать все, что она говорила… Сейчас я очень жалею, что не делал этого.
Слава Богу, в мою жизнь пришла моя Оля. Она слушала и запоминала. И благодаря ей мы сейчас хоть что-то знаем о моей семье.
О моих любимых родителях я сказал самое важное где-то выше.
Они встретились, полюбили друг друга, родили меня. Они были очень яркими людьми.
Папа всегда был душой компании, мама – центром внимания мужской части семейного и всех иных кругов общения, что совершенно естественно, учитывая ее красоту и интеллект.
У меня нет совсем уж единокровных братьев и сестер. Да я и сам мог не появиться на свет Божий. И вот почему.
Когда-то, будучи юной отроковицей, моя мама была отравлена нерадивым провизором. Просто человек сильно передозировал соединение ртути в какое-то лекарство для моей мамы. Конечно же, непреднамеренно, а по недосмотру. К такому выводу пришло расследование. Провизора наказали выговором и внушением. Я видел отчет о расследовании, когда разбирал семейный архив после смерти папы.
А мама всю жизнь имела радость расхлебывать последствия. И ей доктора не рекомендовали беременеть во избежание еще больших проблем со здоровьем и у нее, и у будущего ребенка.
Но мама все же решилась и появился я. За что всегда буду маме благодарен.
Иногда я слышал от людей в моменты тяжелых переживаний слова: «Да лучше бы я вообще не родился!»
Мне такая мысль не пришла в голову ни разу.
Мама – героическая женщина. Мало того, что она с риском для жизни родила меня, так она всю жизнь работала с людьми и детьми, что при ее искалеченной ртутью нервной системе было ох как непросто.
Мама работала музыкальным редактором на Пермском областном телевидении, довольно долго – с Григорием Барабанщиковым, автором и ведущим очень популярной музыкальной передачи «Третий звонок». Потом – районным методистом по музыкальному воспитанию дошкольников. Я это называл «музыкальный работник», ведь мама работала одновременно и в детском саду по этой специальности.
Она была очень талантливая и красивая женщина.
Перед ее отъездом в Иркутск мы поссорились. Глупо, бездарно, на пустом месте. Она по-своему пыталась помочь мне разобраться с очередной юношеской любовной драмой. Ее подвела искалеченная нервная система и все получилось очень неловко. Я повел себя как обиженный подросток.
Потом, на маминых похоронах, когда уже ничего было не исправить, я напился так, как никогда, ни до, ни после того не напивался. Но помню абсолютно все.
Меня внутри рвало на части, было адски больно. Я пытался плакать, чтобы хоть как-то дать выход этой боли и чувству вины. Но у меня не получалось ничего, кроме какого-то животного воя без слез.
Папа был эвакуирован в Пермь в 1941 году четырехлетним безотцовщиной. Вместе с мамой и старшей сестрой Марой.
Их приютил Исаак, брат отца и мужа, служивший в МГБ.
У бабули был каллиграфический почерк и абсолютная грамотность – наследие царской гимназии. Будучи женой моего деда, квалифицированного врача, она ни дня своей довоенной жизни не работала. В поисках работы она пришла на Областную Станцию переливания крови, чтобы устроиться хотя бы санитаркой. Когда она написала заявление о приеме на работу, кадровик, увидев ее почерк, сразу предложил ей должность регистратора. На том и порешили.
Потом бабушка обучилась и стала лаборантом, сама сдавала кровь для больных и раненых.
Про папу бабушка рассказывала не иначе, как «Димочка всегда был отличником и имел образцовое поведение», «Димочка был самый послушный мальчик», и далее в том же духе.
Когда я подрос, папа мне начал рассказывать, как же все было на самом деле.
Там было все: и стрельба из трофейного пневматического пистолета в ляшку возлюбленной девчонки, и весьма не невинные шалости в школе, и многое другое. Такие были времена, тогдашние пацаны, особенно безотцовщина, учившиеся в мужской школе, как мой папа, жили на всю катушку…
Но что абсолютно соответствовало действительности в бабушкиных рассказах, так это папина успеваемость. Он действительно, при всех своих прочих «подвигах», всегда был отличником. Не зубрилой, не заучкой. Ему нравилось учиться. Он любил узнавать и осваивать новое, и особенно – применять знания на практике.
Папа всю жизнь, сколько я его помню, был начальником. На оборонном заводе АДС – начальником цеха; на заводе «Медтехника» – начальником цеха; в цехе по ремонту часов – ну, вы поняли…
Пересматривая наши семейные фото, всегда зацепляюсь взглядом за его глаза и улыбку. Очень добрые и теплые.
И всегда и везде его любили люди, с которыми он работал. Даже те, кого он увольнял по статье за пьянку, соглашались с тем, что это – справедливо, и никто из них не сказал про него худого слова.
Я с некоторыми его бывшими подчиненными и сотрудниками встречался на жизненном пути, и моя фамилия открывала передо мной многие двери. Следовал вопрос: «Владимир Исаевич не ваш папа, случайно?», и после утвердительного ответа я всегда слышал только добрые слова в его адрес.
Предал его однажды лучший друг. Тот, с кем они вместе росли. Тот, который в одного спокойно, если верить легенде, таскал небольшое пианино. Тот, который сначала бил, потом думал. Звали его Ефим. И вот как это было.
Мой папа, Дима-Володя, был очень изобретательным и деятельным молодым евреем. И, к тому же, начальником цеха на оборонном предприятии. И, что очень важно для этой истории, сильно увлекался звукозаписью. А это предполагало определенные дополнительные хлопоты. И в том числе – коробки под бобины с магнитной лентой. Картонные папу категорически не устраивали – ветшали слишком быстро. Папа любил все основательное, крепкое, долгоживущее. В те времена ведь не делали вещи на один раз, как сейчас.
А на заводе АДС было много отходов производства. Оборонного производства. Это был полистирол, такая пластмасса. И эти отходы просто выбрасывали или уничтожали.
И вот, папа придумал, куда их пристроить с пользой для дела.
Он решил вопрос с фирменными пластмассовыми коробкам для бобин. Фактически, он наладил серийное производство таких коробок. Причем, на разные размеры этих самых бобин. И на их корешке стояло его фирменное клеймо, фактически – герб. Представьте себе щит, увенчанный короной, а на нем начертана заглавная буква «Т». Это было очень красиво. А по функционалу это были самые настоящие фирменные коробки, очень удобные, которые должны были служить верой и правдой, пока полистирол не умрет. То есть – почти вечно.
Папа их раздаривал друзьям, заводскому начальству и т.д. Не было продано ни одной штуки.
Не знаю, какая муха укусила под мантию Ефима, но он написал донос на папу. В партком.
По-моему, уже тогда папа участвовал в партийно-хозяйственном активе в Москве.
В-общем, ситуация возникла щекотливая. На оборонном предприятии штамповалась нештатная продукция. Ну и что, что из отходов? Ну и что, что спекуляции не было? Развели бардак!
Папу вызвали в партком завода. В парткоме ему сказали, что он – израильский шпион и предложили положить на стол партбилет. Папа положил. И тут до всех дошло, что будет дальше. А дальше, судя по всему, должны были начаться кадровые решения, начиная с самого директора завода и до самого низа. И эти решения принимали бы уже горком и обком партии. И министерство оборонной промышленности. Ну, и не говоря уже о судебных делах, возникающих в связи с этим.
Папу попросили взять партбилет обратно. Дело замяли, так как состава преступления, по большому счету, не было.
Ефим долго просил у папы прощения. Потом он заболел лейкозом и очень быстро ушел в мир иной. Но перед этим он получил-таки папино прощение.
Папа долго горевал по Ефиму. И много рассказывал мне о нем хорошего. Притом у папы было правило, которого он придерживался, сколько я его помню.
Правило гласило: «Кто подвел один раз, с тем дела больше не иметь».
Он всегда был для меня примером. Мне было дико слышать рассказы одноклассников о том, как их порют отцы. Некоторые даже гордо демонстрировали следы экзекуции – отпечатанные на задницах звезды с отцовских ремней.
Папа никогда не поднимал на меня руки. Он воспитывал меня в добре. Никогда не кричал. Даже тогда, когда я подделал годовую оценку по геометрии.
Исправил в дневнике двойку на пятерку. В восьмом классе. Весьма искусно подтер бритвой, потом подчистил резинкой. Почему на пятерку? Ну, во-первых, так уж пошел технологический процесс. А во-вторых, чего уж там мелочиться?
Не знаю, на что я рассчитывал.
После родительского собрания папа мне весьма укоризненно, так, что мне стало очень не по себе, произнес: «Мне сказали, что у тебя двойка. Я ответил, что у тебя пятерка, и я тебе абсолютно доверяю. Мне показали журнал. Зачем ты сделал из меня идиота?»
Я не знал, куда мне деваться от стыда. Представив эту картину воочию, я понял, что испытал мой отец, как это было для него унизительно… Я испугался, что потеряю его доверие навсегда. С тех пор я старался больше не врать.
Он же научил меня быть самостоятельным. Никогда он не помогал мне делать уроки, он лишь объяснял мне теорию вопроса, а делал я всегда все сам. И так же я вел себя с моими детьми, благодаря чему они всегда учились самостоятельно.
Это вошло в наши семейные предания. Каждый из моих любимых отпрысков прошел через это.
«Папа, помоги мне решить/сделать» – «Прочитай в учебнике» – «Там этого нет» – «Тащи учебник» – «Не надо, я уже нашел/нашла»
Часто бывал вариант: «Папа, помоги» – «Ну, ладно, давай порассуждаем» – «Блин, папа, просто помоги!» – и далее по тексту
Иногда вступала в разговор мама Оля: «Эдинька, ну, что тебе трудно, что ли? Помоги ребенку» – «Я помогаю» – «Да сделай уже, так проще и быстрее» – «Нет»
Но так бывало редко и только со старшими детьми. Потом Оля тоже привыкла.
И вот, мои дети, все без исключения, абсолютно самостоятельны, умеют находить необходимую информацию, сами решают свои задачи по жизни.
Это не значит, что мне безразлично или лень. Когда это необходимо, я вмешиваюсь.
Например, когда Мишку в школе прессовали… учителя. Да, он в качестве ученика проявлял себя очень неважнецки, чтобы не сказать – плохо. Не делал уроки, дерзил учителям, но те считали для себя позволительным унижать детей, и его в том числе, публично. Однажды это случилось, когда меня вызвали в школу, как сказали бы урки, «на правИло». Нас там было трое – родители трудных детей. Я и две мамы. Вместе с нашими «трудными». И «большая тройка», трибунал из трех учительниц, одна из которых – завуч.
Абсолютно не стесняясь в выражениях, учитель – член «трибунала» – рассказала нам, какие плохие и бездарные у нас дети. Это при самих детях.
Мне буквально было сказано: «А из вашего Миши вообще ничего хорошего не получится».
И тут я почувствовал, как мои глаза белеют. А это уже был знак смертельной опасности для «тройки».
Я вежливо попросил всех мам и детей покинуть класс, где происходила экзекуция. Учителя сильно удивились.
Когда я остался с «большой тройкой» наедине, я их так отчихвостил, что после этой процедуры они извинились перед родителями и детьми.
Могу сказать, что это были училки в самом неприглядном смысле этого слова. Педагогикой там и не пахло. Они ничего не знали о своих учениках, оно им было и не нужно. Они не имели понятия, что один из казнимых ими одноклассников Миши год назад потерял отца, и с тех пор и начались его проблемы с поведением и успеваемостью.
А Мишке просто было неинтересно в школе. Я, пообщавшись с училками, прекрасно стал его в этом понимать.
Вы можете мне сказать, что учителям мало платят. Что детей у них много, на всех сердца не хватит. А я отвечу, что знаю, какими должны быть учителя. Меня учили Учителя.
Я отвечу, что, если ты работаешь учителем, то ученики, которые находятся в твоей власти, не должны отдуваться за то, сколько тебе платят. И за то, что ты не признаешь их за людей. Не можешь – лучше уйди с этой работы, встань к станку, сядь к компьютеру, попробуй покомандовать взрослыми. Но не калечь детей своим бездушием. Мы, врачи (говорю за себя и тех, кого знаю лично), продолжали работать и исполнять свой долг тогда, когда нам вообще по полгода не платили. Потому что – а кто же еще окажет помощь? Ведь люди не виноваты.
Что-то я увлекся… Но – из песни слова не выкинешь.
Я хотел сказать, что наша семья устроена так, что каждый из нас знает: вся семья на его стороне, и в случае необходимости все помогут. И в значительной мере это – благодаря именно моей Любимой. Она – сердце нашей семьи. Я – мозг и кризисный управляющий, так как в экстренные моменты мобилизуюсь и решаю вопросы. Мои мальчики такие же, хотя и абсолютно разные.
Рост – творческий, эмоциональный, не чужд писательству, написал несколько пьес. Он «и швец, и жнец, и на дуде игрец». Он прекрасно шьет, рисует, изготавливает реквизит. Его серия миниатюр, посвященная детям с психотравмами совершенно потрясающая. Он – дипломированный режиссер, снимается в ролях пока второго плана в телесериалах. При этом – такой же душнила, как и я. Странное сочетание, правда? Но это именно так. Он так же, как я когда-то, следит за тем, чтобы его спутник никогда не ступал на канализационные люки; так же, как я, прикрывает спутника собой при переходе улицы. И так далее.
Мишка – компьютерный гений. Айтишник – самоучка. С отрочества зависал в компьютере, активно играл в интернете. Мне казалось – слишком активно. Я даже видел в этом болезненную зависимость. Но, видимо, надо очень хорошо понимать своих детей для того, чтобы не совершить фатальную ошибку, которая может испортить их жизнь. И наша мама Оля проявила чудеса прозорливости и поверила в него. И не ошиблась. Он стал очень крутым специалистом. Он целеустремлен и может даже показаться, что он абсолютно безэмоционален. Но это – ошибочное впечатление. Просто Мишка не разбрызгивает свои эмоции, они у него глубоко внутри и под контролем. Он очень практично мыслит, четко планирует.
И при этом он – такой же заботливый и сердечный сын, как и все мои дети.
Мои мальчишки – предмет моей отцовской гордости. Они оба – настоящие мужчины, и каждый проявляет это по-своему.
Мои девочки – тоже настоящие Трайнины.
Вивьеша, старшая, моя первеница, в полной мере испытала мои отцовские воспитательные потуги. Я ж ведь, как почти всякий молодой отец, ждал сына – наследника, продолжателя династии и т.д. А родилась девочка. Ну, и воспитывал я ее, очевидно, как того наследника. А не как принцессу и любимый цветок.
И она росла мушкетером, засунув за пояс, а иногда и в колготки, игрушечную саблю, пистолеты. На полном серьезе просила купить ей коня. На вопрос: «А где твой конь будет жить» отвечала: «а я построю во дворе конюшню». Имелся в виду двор нашей прославленной девятиэтажки.
Выросла умница, красавица, поэтесса, великолепный фотохудожник и преподаватель фоторетуши в известной фотошколе. А ведь все могло выйти совсем иначе…
Я настаивал, чтобы Вивьен обязательно получила высшее образование. Она отучилась примерно курс в Педуниверситете. Потом ушла. Потом мы с Олей и деканат уговорили ее вернуться. На бюджет, если вы понимаете, о чем я говорю. Такие вещи случаются почти никогда. Она сказала нам: «Если вам так нужен мой диплом – вы его получите и повесите в рамке на стену! Мне он вообще не нужен!»
Потом Вивьен снова ушла из университета, и мы не стали больше на нее давить.
Она сказала: «Я хочу стать фотографом».
Сначала мы впали в тихое помешательство. Фотографом?! – Да она с ума сошла! Что это за профессия! Позор семьи!
Но Оля поверила в нее. И никто никогда не пожалел об этом.
Сейчас Вивьен счастлива в своей профессии, и очень успешна, ее работы публикуются в зарубежных журналах. Не хочу даже думать о том, что было бы, если бы мы все-таки настояли на своем…
Наша младшенькая, Майя, родилась, когда мы уже были очень взрослые. Можно сказать, она – «поздний ребенок». Я вместе с акушерами принимал ее в этот мир. Это было что-то удивительное и прекрасное!
Она росла очень музыкальным ребенком с очень тонкой душевной организацией. Еще в детском саду ее музыкальный руководитель Татьяна Александровна разглядела недюжинные способности Майи и начала их развивать. На этой почве мы с ней крепко сдружились и продолжаем поддерживать отношения
Потом, уже став первоклашкой, Майя занималась в музыкальной школе у совершенно замечательного педагога, нашей дорогой Татьяны Николаевны. Та сумела сделать так, что Майя, ребенок с сильным характером, не бросила занятия в самые сложные периоды своей жизни.
Майя участвовала и занимала первые и призовые места в районных, городских и международных конкурсах. Надо было видеть, как я пытался ее успокоить и поддержать перед выступлениями. Ответом мне, как правило, были слова: «Папа, я сама все сделаю». Волновалась Майя сильно, но только не перед самым выступлением. Перед выходом на сцену она чудесным образом преображалась, сосредоточивалась, как будто уходила в себя. И прекрасно играла даже на самых «трудных», неудачных инструментах. Да, так бывало, что рояль, на котором играли конкурсанты, звучал как доска – плоско, невыразительно. Но Майя справлялась и с этим.
Она – очень самостоятельная и сильная девушка. Сама приняла решение о смене школы после девятого класса. И сама успешно поступила в очень сильный Лицей, подготовившись и выдержав серьезный конкурс. Так же, как когда-то ее старший брат Рост.
А Рост, надо сказать, учился в физико-математической школе, в олимпиадном классе. Так же, как когда-то я.
Он был вполне успешен в учебе. Но в девятом классе почему-то решил поменять школу. Я встал на дыбы: что за ерунда?! Я закончил эту школу – и он закончит! Школа очень престижная, одна из лучших в городе. После нее практически гарантировано поступление в любой институт города и столиц.
Роста вроде удалось убедить доучиваться в той же школе. Но мы стали замечать, что парня будто подменили. Если раньше ему нравилось учиться, с одноклассниками все было нормально, то теперь что-то сломалось. Рост стал откровенно саботировать учебу. Появились тройки и двойки. И сам он как-то сник.
Кое-как он закончил десятый класс.
И заявил нам, что не будет больше учиться в этой школе. Ни за что.
И мы стали искать ему другую школу. Оказалось, что это – настоящая проблема. Потому что – выпускной класс. Потому что – наша школа.
В одной из самых крутых гимназий города, куда мы пришли, собеседование проводила сама директор. После разговора она очень долго внимательно смотрела на Роста, потом, прервав затянувшееся молчание, сказала: «Ты же понимаешь, что я не могу тебя принять из твоей школы? Ваша директор меня не поймет…»
Но мы все-таки нашли Росту школу. И как раз такую, которая ему была нужна. С театральным уклоном и углубленным изучением английского. Рост был в ней, как рыба в воде. Закончил на «отлично» и поступил в Институт культуры, учился на губернаторской стипендии. И теперь он счастлив, хотя хлеб его очень нелегок. Но он делает любимую работу. Он очень востребован и оценен коллегами. И у него большое будущее, я это знаю точно.
Возвращаясь к разговору о Майе, надо сказать, что она прошла обучение фотографии и ретуши у Вивьен, и проявила немалые способности. И я знаю точно, она найдет свое предназначение и будет счастлива. Как и все мои дети.
Потому, что все они росли в любви и уважении. Потому, что мы – Трайнины.
Определенно, Бог благ и милостив, раз он свел нас с моей Любимой. Иногда возникает ощущение, что мы живем вместе далеко не первую жизнь. Судите сами: мы говорим хором, а бывает, что один из нас начинает фразу, а другой ее договаривает в точности так, как хотел сказать первый. Иногда мы шутим, что можем вообще не разговаривать вслух, нам и так все понятно.
Моя Оля – самое чудесное и прекрасное, что могло со мной произойти.
Моя любимая тетка Соня, мамина сестра, однажды, когда я уже был отцом семейства, сказала мне: «Ты купаешься в любви»
И я ответил: «Да, так и есть». Точнее и не скажешь. Я купаюсь в любви моей Оли, моих детей, моих самых близких друзей. И я благодарен им всем за любовь и отвечаю им тем же, и понимаю, что все равно я в долгу. Я каждый день, да не по разу, благодарю Бога за то, что у меня есть – любовь, семья, друзья. И я надеюсь, что это будет со мной всегда, до моего последнего вздоха. Остальное для меня не так важно. Без остального можно прожить.

А ВДРУГ?

Сколько лет себя осознаю – столько думаю: что же это такое – душа? Есть ли что-то после того, как мы прекращаем свою земную жизнь? Конечно, это не про кормление червей и удобрение травы, хотя и это важно для экосистемы.
К слову сказать, ходили такие побасенки, что, якобы, «душу взвесили», и что она «весит 21 (двадцать один) грамм». Как это установили? А очень просто. Взвешивали тело умершего и сравнивали с последним прижизненным весом.
Тогда мы, посоветовавшись с коллегами, прикинули, что это, вероятнее всего, трупное усыхание. Но кто его знает…
Лично я думаю, что душа не имеет физического веса, она не действует на опору или подвес с силой, которую можно было бы назвать весом (см учебник «Физика не помню какой класс»). Да и массу душа вряд ли имеет, и вряд ли подчиняется закону всемирного тяготения…
Я думаю, что душа – это какая-то другая, параллельная реальность, которая связана с нашей реальностью через наше тело, мозг, наши органы чувств, эмоции, и пр…
Я про то, что называют «Жизнь Вечная».
Откуда приходит живая душа в наш мир? А лучший ли он из миров? Куда она девается, если реально существует, после нашего ухода? Почему все люди такие разные, хотя биологически мы плюс-минус одинаковы?
Что это за штука – любовь? Только ли это инстинкт выживания и размножения, только ли плотское влечение, или нечто другое? Или – и то, и другое? И еще что-то, о чем мы даже не задумываемся?
А вот еще интересно: как устроен мир? И можно ли его познать, узнать о нем вообще все?
Кто-то скажет: «Делать тебе нечего! Не забивай себе мозги всякой ненужной чушью, добывай бабло на хлеб насущный с маслом и икрой»
А кто-нибудь сразу ответит на все мои вопросы коротко и внушительно: «Нет «там» ничего. Поэтому – успевай жить здесь, бери от жизни все, что можешь, чем больше – тем лучше! И пофиг на все и на всех!»
Но я подумал – А ВДРУГ? Вдруг «там» что-то есть? Вдруг мир – гораздо больше, чем мы о нем вообще имеем представление? И к тому же, вообще устроен иначе…
Потому что мне отчаянно хочется верить в то, что все, кто мне дорог, кого я люблю или когда-либо любил и ценил, не уходят навсегда кормить экосистему своими останками, а ждут меня где-то там, где мы вновь будем вместе, и от этого – счастливы. Что мы снова найдем друг друга в этом мире, перевоплотившись в совсем других людей, и снова будем наслаждаться общением, дружбой, любовью…
А вдруг?!
Наша с Олей самая заветная мечта – чтобы наши дети похоронили нас вместе. И пусть это будут веселые похороны. Пусть грусть по нам будет светлой. Пусть все со смехом вспоминают мои неуклюжие шутки и с радостью – Олины замечательные стихи.
И пусть это произойдет очень-очень не скоро, пусть мы еще побудем ЗДЕСЬ, погрустим и похохочем вместе с Ней много лет.
Мы часто шутим о том, что, если мы попадем в психушку с нашим общим товарищем Альцгеймером, то нам непременно нужна одна палата на двоих. Это будет самая веселая палата в дурдоме!
А потом разом уйдем, однажды заснув, крепко обнявшись – и больше не проснувшись в этом мире. Чтобы никто из нас двоих не видел другого умершим. Чтобы ни один из нас двоих не испытал эту страшную боль. Чтобы не жили мы остатки своих дней в тоске друг по другу.
Чтобы мы вместе проснулись, обнявшись, в другом мире, ТАМ, где все любящие встречаются после смерти с любимыми, и где они всегда вместе.
ДА БУДЕТ!

ЧАСТЬ 8. МЫ – СОУЛЫ!

Жизнь на Терре идет своим чередом в потоке быстротечного Террианского времени. Мы, соулы, учимся быть, чувствовать, любить, ненавидеть, преодолевать, добиваться, и еще много чему. Главное – мы учимся мыслить самостоятельно, делать самостоятельный выбор и отвечать за него. Мы производим здесь энергию чувств и эмоций, которая питает наше собственное Мироздание.
Терра стала нам родным миром. Мы рождаемся в него много раз, и уходя, надеемся вернуться вновь, чтобы доделать незавершенное, понять непонятое, познать не познанное. Встретиться снова с теми, кто любил нас и кого любили мы…
Но однажды, и мы это знаем, каждый из нас уйдет с Терры навсегда. И, пройдя через Экзамен, мы узнаем, что нас ждет дальше. Это решит Высший Суд Соулов.
Исполнившие Замысел Креатора отправятся дальше трудиться для возрождения Мироздания. И есть уже отчетливые знаки, что работа идет успешно.
Те же, кто так и не научился главному, кто делал неправильный выбор по слабости или потакая животной природе своего Террианского человека во зло другим, и так и не смог стать выше этого – тех утилизируют как годные лишь для сжигания в топке дрова. Процесс не быстрый и очень болезненный. Но – не хочешь учиться – будешь мучиться.
Третьего не дано. Либо ты производишь Энергию, либо становишься ею сам.
Ну, а сейчас – снова очередь. Мы в ней – вместе с моей Любимой. С друзьями. С родителями. Когда-то в нее встанут и наши дети…
И снова на Терре кто-то кого-то полюбил, и снова зародилась маленькая хрупкая жизнь в чьем-то теле.
Я верю, что мы снова встретимся и будем вместе там, на Терре. И все будет еще лучше, интереснее, счастливее, чем в прошлый раз. Но об этом мы узнаем лишь тогда, когда вернемся сюда…
С нетерпением жду встречи!
Я – пошел!
ПОСЛЕСЛОВИЕ.
Если ты читаешь эти строки, значит ты дочитал книгу. Значит, все не зря!
Книги принято посвящать. Учителю, другу, родителям, жене, детям… Кому посвящена эта книга? – Дайте подумать…
В моей жизни так много людей, которые для меня – и учителя, и друзья, и…
Жена у меня одна, Единственная и навсегда, я так решил. Детей у меня четверо, они – самые -самые, и единственные для меня во всем мире. Родителей уже нет рядом со мной, надеюсь, мы с ними нескоро встретимся там, где они ждут меня (и дождутся, я это точно знаю)))
Короче, я с удовольствием и благодарностью начинаю список посвящений.
Посвящаю мою книгу (даже в том случае, если ее никогда не издадут)
Моей Любимой Жене Ольге Трайниной, которая раскопала во мне мое счастье и не позволяет закопать его обратно уже много ярких и радостных лет; и которая, я очень надеюсь на это, не менее счастлива со мной, чем я – с ней;
Моим детям – Вивьен, Ростиславу, Михаилу, Майе, которые всегда верили и верят в меня; которые обязательно будут счастливы и когда-нибудь упомянут меня в своих книгах;
Моим родителям – Владимиру Исаевичу и Кларе Борисовне, без которых эта книга не могла бы появиться (ну, вы понимаете…) и которым аз еще воздам за все, что они для меня сделали.
Моему другу, с которым мы учились вместе с первого класса и до выпуска, а потом с первого курса и до выпуска, с которым в пионерлагере нас считали братьями – так мы были похожи и неразлучны – Сереге Якимову, Сергею Николаевичу, который принимал моего второго ребенка, и спас его от смерти.
Моей школьной подруге Асе Швайковой, с которой мы великолепно пели «Отговорила роща золотая» вместе с Серегой на переменках в нашей школе и с которой мы не так давно вновь встретились, и, надеюсь, уже не потеряемся.
Моему дорогому иркутскому другу, доктору наук и профессору, Олегу Подлиняеву, автору замечательных книг о развитии памяти, обладателю великолепного интеллекта и тонкого чувства юмора, которое абсолютно откликается мне, что бывает крайне редко; и который вместе со своими прекрасными матушкой, супругой и дочерью составляет мне огромную радость общения во время моих редких визитов в столицу Сибири, на родину моей мамы.
Моим вологодским Трайниным – Льву, Тане, Илье и племяшке Мире, которых я обрел так поздно, что даже обидно. Но так прекрасно, что наконец-то обрел.
Моим любимым школьным Учителям – Зинаиде Сергеевне Лурье и Леониду Абрамовичу Юзефовичу которые показали мне и еще многим, каковы должны быть Русская Словесность и Человеческая История.
Незабвенной и уважаемой Дине Борисовне Векслер, моему наставнику в медицине, которую я, вероятно, немало разочаровывал как ученик и с которой я также непременно встречусь после окончания моих земных дел.
Профессорам Дитеру Хармсу и Георгию Герасимовичу Автандилову, которые показали мне великолепные примеры Интеллигента и Профессионала, и просто Человека.
Моим дорогим Виталию и Марине Сазоновым, с которыми нас связывает многолетняя дружба.
А также …
И еще …
А, кроме того, всем людям, которые, встретившись мне на жизненном пути, научили меня чему-нибудь.
И, наконец, Тебе, мой Читатель, за твое терпение и мудрость, за то, что сделал мои труды небесполезными. Надеюсь, мы еще встретимся с тобой на страницах моих новых книг.
Удачи!