Триединство 2ч. Глава 2. Пир, или крещение огнём

 Андрюша проснулся на удивление рано, что стало поистине чудом, поскольку он был застарелым полуночником. Ещё страннее ему показалась кровать родителей, бывшая полупустой ещё с того момента, когда ночью он отобрал у матери подушку. Получается, Владимир пропадал где-то полночи? О, это будет прекрасным поводом для скандала, а потому он с предвкушением улыбнулся, ожидая этого. Андрюша растолкал мать, тряся её за по-старчески ослабевшее предплечье. Та сонно затрепетала ресницами, с трудом разлепив глаза, посмотрела, в непонимании, на сына, но тут же подскочила, поняв, что тот уже проснулся, а она – нет. Значит, никто не приготовил ему чай и завтрак, бедный ребёнок деликатного телосложения не может голодать или питаться скудно.
 Женщина оправила мятую ночнушку, одёрнула рукава и начала суетиться. Включила газ, поставила на плиту чайник, нарезала хлеб и сыр, которые они брали с собой, и села только тогда, когда перед Андрюшей выстроилась пирамидка бутербродов и обволоклась паром кружка с чайным пакетиком. Тогда Любовь села, чуть после её и саму осенило: мужа нет. Ни куска не полезло ей в горло, в преддверии крупной ссоры, всё её существо изошлось в негодовании, где-то под горлом, подступая к нему, кипятилась желчь.
 Владимир озяб, лёжа на холодной земле. Он сбросил с себя взмокшую от ледяного пота кошмаров кофту, сверху глянцевито потемневшую от утренней росы. Мужчина поднял голову, одна щека его была красноватой от борозд травинок и бугорков земли, которые всю ночь вжимались в небритое лицо. Глаза горели, как от начинавшейся простуды, и, казалось, иссохли, под ними явственно обозначилась тёмная полоса старого недосыпа. Владимир перевёл взгляд на порочное дерево, выросшее на множественных трупах, горе тех, кто знал похищенных, и страхе, пахнущем потом и мочой. Тонкий стволик блестел серебром, покрытый мелкими конденсатными каплями, красовался своей красотой и изяществом, молодостью. Мужчина же, измученный годами, сам стал как один из шершавых стволов, разбросанных по лесу на старых, вековых деревьях. Сама душа его избороздилась, словно лемехом, затупилась и истончилась донельзя, весь его несвежий, побитый вид лишь следствие внутреннего разлада. Где же теперь тот мальчик, что любил бегать и громко смеяться, активно жестикулируя? А здесь же, похоронен под этим мелким деревом в ту ночь, когда он увидел тьму, густую и вязкую, как нефть, влившуюся в его жилы и истончавшую так же, как термиты, точащие дерево, обращая его в труху. И вот он здесь – труха, а не человек – кланяется в пол, принеся жертв на заклание из разряда самых близких ему людей. Близких… но любит ли он их?..
 Мужчина отряхнулся, сбивая со штанов былки травы и грязь, затем побрёл к выходу, предварительно оглядев из-за угла улицу, чтобы не пересечься со вчерашним существом. Он брёл домой, ослабевший, перебирая уставшими ногами – всё его тело будто одряхлело на десять лет вперёд. Отныне, его нервозность будет выражаться только в незаметных изменениях лица, в глазах, буря, беснующаяся в душе, больше не плеснёт ни единой волной на берег. Активная молодость, перешедшая в дёрганную зрелость, вышла на новый этап. Владимир перешёл в фазу внешнего покоя, бурная деятельность, до того выходившая наружу в виде жестикуляции и артикуляции, теперь замкнулась внутри него. Он шёл и думал.
 Является ли то, что сделал мужчина преступлением? Если не против закона, то хотя бы против совести. Убивать – это плохо. Казалось бы, абсолютная истина, но нет, она продиктована лишь современным обществом. Нормы морали диктуются средой. К примеру, в некоем Средневековом городе сожгли человека. Плохо ли это? Для нас – безусловно, но стоит вспомнить, что в то время убийство людей для высших целей было благом. И сколько же изобретено изощрённых методов умерщвления и пыток!.. Даже подумать жутко. Не придумали ещё столько способов лечить людей, сколько вариантов для их ликвидирования. Так что, слова «убивать – плохо», истина, но лишь относительная, как некогда было относительной истиной убеждение, что земля плоская, а держится на бедных зверях. К тому же, не стоит забывать: смертные казни существуют и в наше время, правда, их целью, является возмездие. Жесточайшие преступления караются самым гуманным способом – безболезненной смертью. Впрочем, не хочется критиковать эту логику, но кажется куда более жестоким заставить страдать этих нелюдей до конца их жизни, определив в тюрьму с адскими условиями. Итак, убийства стали чем-то нехорошим не так давно, соответственно, и жертвоприношения тоже. Но так же, путём логических цепочек, можно сделать вывод, что мораль определяется обществом и не может существовать в отрыве от него. «Наш ПГТ всегда был рядом с Лесом, значит, мы от него зависим, - убеждал себя Владимир, - мы ему подчиняемся, служим. Значит, жертвоприношения в пользу Леса не могут являться для нас чем-то плохим априори». В общем, он, конечно, был не виноват, ведь так сложились обстоятельства. Так, успокоив себя, он подошёл к дому, пытаясь вытравить тихий, но навязчивый, недобрый голосок.
 Упругим теплом обдало продрогшее тело, но ему было мало. Хотелось укутаться и сесть рядом с конфорками, выкрутив огонь на максимум, а потом дрожать, пока тело не прогреется, не пропотеет, как в бане, потому что за ночь он замёрз до внутренностей. Он вошёл в кухню, сел, как ни в чём не бывало, а затем налил себе чай, не обращая внимания на красноречивый взгляд жены.
 - Ну, и где ты шлялся, полуночник? – прервала молчание Любовь.
 Он выпил горячую, чуть помутневшую воду залпом, затем потянулся за чайником, чтобы налить себе ещё порцию. Обжегши язык и пищевод, мужчина всё равно не согрелся.
 - В домике, рядом с Лесом. Всё же, для меня это память.
 Его голос был неохотным, ведь он слишком хорошо знал, что будет дальше. Любовь же этот тон возмутил ещё больше, чем мужнина выходка.
 - Память, значит. А когда мы билеты брали, что у тебя с этой памятью произошло, а? Почему не проверил, не проследил? Я же просила! Или тебе захотелось в эту непонятную глушь приехать и нас с собой затащить? Память у него!.. Сам бы и поехал сюда, нам-то что здесь делать две недели, со скуки помирать?!
 Любовь разошлась, вымещая своё разочарование от неудавшегося отпуска на муже, не помогал и тот факт, что целую ночь он провёл не понятно где. В историю про домик на краю Леса она не поверила, но охотно предполагала, что у него здесь есть старые знакомые, к которым можно уйти посреди ночи и до утра. Владимир же морщился от подступающей головной боли, от ломоты в конечностях и от холода, что намертво осел в костях и потрохах, не желая уходить. Андрюша же тихо похихикивал над ситуацией, ему нравилось натравливать маму на отца и наблюдать, как тот корчится, извиваясь и надеясь выйти из спора с минимальными для себя потерями. К тому же, после ссоры с мужем, Любовь становилась куда ласковее к сыну, и тот, заметив такую тенденцию, стал главным противником их жизни в согласии. Владимир, услышав сдавленные смешки, с застарелой злобой и обидой посмотрел на Андрюшу.
 - А ты чего ржёшь? Не надо тут такого. Как приедем, быстро тебе работу найду, чтоб не пойми чем не занимался больше! – раздражённо проговорил тот.
 - А не надо тут на Андрюшу бузить! Ты же знаешь, какой он ранимый – везде мальчишку обижают, не щадят! Ну, ладно уж чужие, они его не знают, не холят, не лелеют, но ты то!.. Я же вижу, что ты родного сына невзлюбил, всё прогнать его пытаешься. Ты же прекрасно видел, как мир жесток к нему, нам надо приголубить, помочь, а не вышвыривать, он не кутёнок, а кровиночка родная. После нас, кто останется? Он! – прервав свою тираду, и как бы опомнившись, что он говорит эти вещи при сыне, она ласково к нему обернулась и проворковала, - иди, Андрюша, погуляй, мама с папой тут сами разберутся. Сходи, вон, в магазин за батоном, деньги в сумке возьми. Ну, не делай такое недовольнее лицо, на сдачу можешь купить, что захочешь.
 Андрюша, желавший послушать одну из бесконечных ссор, организованных им, чуть расстроился, что его выгнали. Он не любил прогулки, во время которых у него начиналась одышка, но предложение купить, что вздумается, подкупило его. Мальчик вышел в коридор под звуки ругани, впрочем, только женской, а затем обулся, и, прихватив деньги, вышел.
 Если идти по просёлочной дороге в сторону ПГТ, первым делом можно наткнутся на пару магазинов: продуктовый и с товарами для быта. Они стояли, как два стражника охраняя основную, центральную дорогу, по которой можно выйти на квадратную площадь. По левую руку на ней стоял серый, одноэтажный домик местной администрации, которая, впрочем, почти всегда была закрыта за неимением постоянной работы, а потому различного рода вопросы решались на квартире. Очень желательно же было, чтобы просящий и сам что-то давал, например, домашнее молоко, яйца, овощи, или, на худой конец, просто аккуратно подкладывал в карман красивого номинала бумажку. Там же, почти впритык, стоял деревянный домик с обширным внутренним двором, и табличкой на двери, гласящей, что это детский сад. Да уж, небольшое пополнение ждало это заведение каждый год. На самой площади, разрезаемой почти на две равные половины дорогой, тут и там стояли столики, лавочки, беседки, а в одном из углов была небольшая выставка деревянных фигур в человеческий рост. По правую руку дома были всё трёхэтажные, кирпичные, появившиеся довольно недавно, относительно всей истории этого места – они изначально предназначались для рабочих лесопилки. По левую же сторону вплоть до болота стояли деревянные домики, разместившиеся там исторически, ещё с тех времён, когда река не заболотилась, а поселение ещё не стало ПГТ. Если идти дальше, в сторону Леса, по специально выровненной дороге, рано или поздно можно прийти на лесопилку, если же свернуть с дороги направо, то в небольшом отдалении от жилых домов, будет стоять школа. Учебное заведение было не последним местом: там находилась единственная библиотека, так же, в актовом зале со сценой и множеством стульев проводились абсолютно все мероприятия в ПГТ, начиная от детских утренников, заканчивая выступлениями местного ансамбля скучающих пенсионеров.
 Но сейчас Андрюша шёл в противоположную сторону, подставляя беззащитную спину колючему взгляду Леса, а потому всё вокруг превратилось в инверсию: левое стало правым. Он всё старался приметить хоть какое-то развлечение на эти две недели, но не нашёл ничего. Продуктовый выглядел обшарпано, его окна были не прозрачны, а покрыты изнутри какой-то белой краской. Андрюша потянул за дверь, которая натужно поддалась, и он оказался в помещении, пахнущем всей едой разом. Продавщица, не обратила внимания на зашедшего Андрюшу, над которым глухо брякнул колокольчик. Дородная женщина в чепце и переднике оживлённо болтала с другой женщиной, лет тридцати пяти, в цветастом платье. Выбирая марку пива, из двух неизвестных ему названий, он невзначай подслушал их диалог.
 - Ужас какой! Правда покусал? – спросила покупательница почему-то благоговейным полушепотом.
 - Да, мне Сергей Патлатый передал!..
 Продавщица хотела сказать ещё что-то и набирала воздуха в лёгкие, но женщина напротив раздражённо, с разочарованием, перебила:
 - Тю! Патлатый!.. – всплеснула руками она, - да он же пьёт не просыхая, какой уж из него свидетель! Ну ты, Нюра, нашла кого слушать!
 - Так его и покусали! Он тут за похмельем чуть не приполз – весь перевязанный!
 Собеседница протянула понимающее «а», пока Андрюша прислушивался к разговору, который его заинтересовал.
 - Вот тебе и «а»! Наши, мужики-то, говорят, пристрелить волка хотят, а то совсем распоясался. Если раньше скот душил, то сейчас, раз уж человечинки откушал, то не остановится. Патлатый-то палкой отбился кой-как, а вот на ребёнка если!.. Что будет-то, Радочка!..
 Рада будто хотела уточнить ещё кое-то, но покосилась на приезжего, который явно подслушивал, и оборвала сама себя на полуслове. Она с дерзостью, свойственной её характеру, и раздражением, вызванным серьёзностью ситуации, обратилась к Андрюше:
 - А вы что ж, мужчина, подслушиваете? Из города приехали, а темнее нас. У нас и то в школе правила приличия объясняют.
 - Да вот, ждал, пока курицы прокудахтаются, а то уж и слова вставить нельзя.
 Андрюша привык всем дерзить и всех оскорблять в сети, но мог позволить себе это и в реальной жизни, когда пред собой видел женщин, от которых не мог получить по лицу. Он улыбнулся своими зубами с желтоватым налётом, поскольку забыл их почистить. Раду не устроило такое обращение, а потому она отпустила едкую фразу в ответ:
 - М, курицы, значит. Тогда не кукарекай, петушок, пока не заклевали.
 Сделав вид, что не слышал, поскольку фантазией для ответного выпада не обладал, он обратился к продавщице:
 - Нюрочка…
 - Для вас не Нюра, а Анна Кирилловна, запомни-ка хорошенько, а то в следующий раз ничего не продам.
 - Хорошо, Анна Кирилловна, а дайте батона штуку и пивка того, с жёлтой этикеткой, бутылки две.
 Получив всё и рассчитавшись, он вылетел из магазина, как пробка, заходясь в негодовании. Его лицо покраснело от ускоренной, злобной ходьбы, коротко постриженные волосы стали потными шипами, торчащими, как у ежика, в разные стороны. Андрюша сжимал в руке одну из полторашек пива, стараясь успокоится обещанием будущего отдыха перед телевизором и словами о том, что женщины по отношению к мужчине вторичны, а потому не стоят такой бурной реакции.
 Тут, один из пенсионеров, активно бьющих кости домино о стол, его окликнул:
 - Эй, а там, случаем, не Владимир приехал? Ты не его сынок? – спросил тот громким, зычным голосом.
 - Его, конечно! – с агрессией кратко огрызнулся Андрюша, восприняв безобидный вопрос на свой счёт; ему слишком часто говорили слова, вроде «маменькин, папенькин сынок».
 Боровом влетев в квартиру, он застал мать, уставшую и покрасневшую от ссоры, на кухне, а затем всучил ей батон. Женщина же улыбнулась, поглядев на бутылки:
 - Это ты молодец, что квас взял, а не пиво. Хоть мы и не в пансионат приехали, но и тут же можно отдохнуть, подлечиться свежим воздухом! – с уставшим, но не угасающим от оптимизма голосом сказала она, тоном, которым обращалась только к сыну, когда хвалила  или ласкала его.
 «Какой, к чёрту, квас!? Я же пиво брал, слепая ты кротиха!» - подумал он и хотел произнести вслух, но тут вгляделся в этикетку. Это был и вправду квас. Продавщица, в отместку, пока мальчик от злобы плохо видел, подменила пиво на квас, чтобы испортить ему день, как он испортил день им. «Точно! А я ещё обрадовался, что сдачи больше, чем нужно получил! А оказывается ровно столько, сколько надо. И ведь не поругаешься же, скажет, что я так и просил!» - вскипел Андрюша, и, обругав её с ног до головы, всё же пошёл смотреть телевизор. Он привык, что работников сервиса можно оскорблять как и сколько душе будет угодно, но не учёл того факта, что сейчас находится не в городе, а в глуши, в общине, которая действует по своим правилам. А Андрюша, в первый же день, стал там инородным элементом, что, впрочем, ему было и невдомёк.
 В спальне, занятой родителями, стоял допотопный, пузатый телевизор с усиками антенн. Он, потрёскивая, показывал пиксельную, тусклую картинку, ловя пару каналов с новостями. Андрюша, бессмысленными глазами поморгал в сторону экрана, ему наскучили сухие изложения фактов, а потому он выключил телевизор, и побрёл в свою комнату подремать, в раздражении отбросив тёплый квас. День не задался с самого утра.
 Поворочавшись на диване, который под его весом жалобно стонал и прогибался, мужчина понял, что не может уснуть. Он достал телефон, без намёка на интерес, скорее механически, полистал галерею, погонял в единственную игру, работающую без Интернета, около получаса, и снова погрузился в бессмысленное созерцание белого потолка с желтоватым пятном. Затем, вспышка краткого воспоминания блеснула в его голове, и, поднявшись, он разложил диван, заглядывая внутрь. Синяя, с пожелтевшими страницами тетрадь, снова глядела на него неаккуратной надписью «мои дела». Конечно, и Андрюше была знакома концепция совести, но в его мировоззрении отсутствовала причина её необходимости, а потому, он, не терзаясь, открыл тетрадь, подозрительно напоминавшую чужой дневник.
  Запись №1. Я – Глеб. Сегодня мы с классом ездили на экскурсию в город, было скучно. Я подбил Кешу убежать. Там, за оградой, мы нашли могилу, наверное, это был самоубийца, я знаю, что их никогда не хоронят на христианском кладбище. На камне была интересная надпись, но я считаю её глупой и немного циничной. Выглядит, как насмешка человека над обществом, которое его же и отвергло. Потом я встретил Антона и Владимира, мы погуляли ещё. Потом нас всех отругали.
 Запись 2. Пару дней назад, своими глазами, я видел убийство. Наблюдал, как ограниченная тупость размозжила голову невиновному. Меня тошнит. Пусть тот человечек и был жалок, но он не достоин смешков, и, тем более, смерти. Я – предводитель дураков. Нужно что-то с этим сделать. Начну учиться усерднее, как и сказал Кеша, мне недостаточно одного таланта и способностей, их разобьёт любая дисциплина. К тому же, мне будет неприятно отдавать ему титул «умнейшего», ведь он очень мне льстит. Не хочу, чтобы несуразный и не особо любимый всеми мальчик, был умнее меня, я от этого слишком многое потеряю в чужих глазах. Я больше не хочу быть лидером дураков, идти впереди, направлять их, мне нужно научится манипулировать из тени, управлять без прямого участия. Хочу, чтобы все меня слушали, разинув рот. Но так же я не чувствую желания быть эдаким злодеем, не знаю даже, как описать… наверное, мне будет противно осознавать, что я заставляю делать людей что-то против их воли: недавние события внушили мне отвращение к любому подобию насилия и ограниченности. Разве застрять в роли «топора в руках судьбы» (мне про это выражения рассказал старшеклассник, уж очень оно мне понравилось; стану старше и обязательно прочту эту книгу) не будет, с моей стороны, ограниченно? Разве диктатор и властитель не ограничен в идеях, как применить безграничную власть? Разве не ограничен наш Лес, который теряет силу в пределах пары десятков километров? Нет, я хочу, чтобы моим умом восхищались, восхищались моим благородством, хочу быть… милицией. Нет, вру, не этого я хочу. Когда-то мне на глаза попался небольшой рассказ о детективе, умнейшем и гениальнейшем человеке – вот кем я хочу быть. Тогда меня и слушать будут, разинув рот, я буду управлять действиями других людей, но при этом я буду помогать обществу, буду за справедливость.
 Андрюша со скукой почитал первые записи явно очень молодого человека – всё внутри было преисполнено подросткового максимализма. Мужчина порадовался, что он никогда не питал ложных иллюзий, а потому никогда не ошибался и не заблуждался, впрочем, настоящая причина была в другом: он просто ничего не делал и почти не думал. Как проста и понятна жизнь, нет причин выдумывать ей смысл! Биологи давно вдалбливают, как прописную истину, что человек не более, чем желание поесть, выспаться и размножиться. Физики говорят, что мы сочленение атомов, химики же, что собрание элементов. И только философы, литераторы, музыканты и художники выдумывают невесть что, почему-то оскорбляясь нашей низменной, но зато правдивой, природой, и выдумывая иные причины для существования. Коты, собаки, птицы – животные не думают о таком, являясь самыми счастливыми на земле. По крайней мере, даже самые грустные из них не вызывают такую тоску как человек, с пустотой смотрящий в точку после бурной ночи вечеринок. Но, Андрюша был готов великодушно простить пылкость молодости, он слишком часто видел, как люди, пытаясь взлететь, падают, мужчина же был куда счастливее – он всегда полз.
 Насытившись бредовыми мечтами, он вышел из комнаты, никого не было дома. Любовь оставила записку, что ушла погулять, Владимир же ушёл из дому сразу после ссоры и пока не объявлялся. Андрюша подошёл к телевизору, нажав на кнопку, а тот не включился. Мужчина и антенны подвигал, и по корпусу постучал, пока не догадался подойти к включателю света. Лампочки не загорелись, а, значит, не было электричества. «Сегодня не мой день!» - в сердцах воскликнул он, а после вернулся в свою комнату, читать дневник мальчика по имени Глеб. Перед тем, как вернуться на диван, он включил свет, чтобы, когда всё снова заработало, он понял это сразу, по вспыхнувшим лампочкам. Впрочем, начав читать новую запись, он не на шутку заинтересовался ею.
 Запись 3. Мои руки до сих пор дрожат. Семейная чета Клинских, в последнее время начавшая вести себя странно, арестована, и их тайна оказалась куда страшнее, чем мы все думали изначально. Я, Антон и Владимир были выбраны для «расследования», чему я очень обрадовался, поскольку это было слишком похоже на поле моей будущей деятельности. И вот, когда старики куда-то уехали, мы проникли в их дом. Смутно помню интерьер и первое время внутри – слишком сильное впечатление на мне оставили дальнейшие события – потом мы увидели «красный угол». Там стоял искусно вытесанный идол, а пред ним блюдечко с засохшей кровью. Когда же нас осенила мысль, что эти старики – идолопоклонники, которые делают кровавые подношения, то собирались убежать, но машина уже подъехала к дому. Мы укрылись на чердаке.
 Старики, с несвойственной годам силой, тянули труп и накрывали на стол: канделябр со свечами и столовым серебром навеки будет конфликтовать в моей голове с мёртвой сырой плотью, которую они, чавкая, ели. Сначала меня чуть не вырвало. Но я не мог оторвать взгляд, хотя в районе кишок уже начало появляться сдавливающее, пульсирующее ощущение. Через пару минут я осознал то, что мозг заметил уже несколько минут назад.
 От пламени свечей проявлялись тени, что, конечно, естественно. Но они были живые! Они плясали, как в театре теней, рассказывая историю. Оказалось, что эти старички были помещиками, которые боялись смерти, а потом стали поклоняться идолу и Лесу, чтобы стать бессмертными. Взамен, они должны были питаться свежей людской плотью, наедаясь раз в полгода, а остальное отдавать идолу и Лесу. Правда, в этот раз они питались лежалой мертвечиной, я точно это чуял, запах стоял страшный и тошнотворный, но я был слишком отвлечён и заворожен, чтобы обращать на это внимание.
 Уже во второй раз за такой относительно небольшой срок я наблюдал насилие. В первый раз это была расправа, месть ни за что, тупоумие и ограниченность – всё было грязно, забрызгано и бессмысленно. В этот же раз насилие было осмысленным, в некотором роде изысканным, несло какую-то цель, оно было похожим на искусство. Я испытал катарсис, который уже проникал в мою душу, например, когда я увидел по телевизору балет и услышал по радио, как играет оркестр. Такое обилие восторга переполнило меня, пригвоздило к месту, будто я глядел на какой-нибудь Кёльнский собор или блуждал по Флоренции (я читал про эти места, а потому они стали для меня сосредоточением всего искусства и красоты). Тогда я познал особую прелесть осмысленного насилия. В те минуты я стал последователем идеи, что цель оправдывает любые средства, и что ради чего-то великого и важного (не обязательно для всех, достаточно одного меня, ведь я чем-то, да отличаюсь) можно приносить вред, как физический, так и психический. Я отказался от абсолютной справедливости, ограничив её, что, скорее всего, в будущем послужит мне добрую службу. Так, мир насилия поделился для меня на две части: 1. насилие без смысла, оно было недопустимо, 2. насилие ради блага, а, следовательно, правильное насилие.
 Потом, прибежали мужчины, с ними родители Владимира и Антона, Клинских арестовали. Нас долго допрашивали, и это был последний раз, когда я видел Вову, потом он уехал навсегда. Самый быстрый мальчик среди нас быстрее всего покинул это гиблое место.
 А когда я, испуганный и уставший, пришёл домой, отец избил меня проводом. Так, с каждым новым рубцом и синяком, я утверждался в своих мыслях на счёт насилия, Иван, он глуп, а битьё его бессмысленно.
 Андрюша напряженно вчитывался в текст и вздрогнул, когда внезапно загорелись лампочки в комнате. Он откинул от себя тетрадь, встал и отправился смотреть телевизор с неясным чувством в груди – мужчина не часто копался в себе, а потому не мог определить и назвать сложную совокупность эмоций. Благо, своим монотонным бормотанием, телеканалы заглушили в нём намёки на мысли, для него не слишком приятные. Впрочем, Любовь бы, посмотрев на сына, сказала бы, что у него несварение. Владимир же промолчал, но с отвращением подумал бы, что тот опять чем-то недоволен и манипулирует. И никто из них не был прав. Ещё не осознавая этого, что-то внутри Андрюши начало меняться, ибо он испытал жалось к другому человеку. Бедный мальчик, из дневников которого становится ясно, что от жестокого обращения и страшных ситуаций, свидетелем которых он поневоле стал, он постепенно сошёл  ума. Не могут тени плясать и рассказывать, ведь они не живые. К тому же странные, почти бредовые мысли, что насилие имеет два начала: бессмысленное и порочное, с целью и оправданное, не поднимали Глеба в глазах Андрюши тоже. Если бы Андрей Владимирович мог складывать свои смутные ощущения и обрывки идей в связные мысли, то сказал бы: «насилие бывает только одного вида, с целью, поскольку причинение вреда другому может быть и самоцелью, а не просто средством достижения другой, куда более возвышенной. Нет, люди так устроены, и это отличает их от других животных куда сильнее, чем разум: человек может делать другому больно ради удовольствия». Впрочем, ни тогда, ни сейчас, мужчина не смог бы произнести такого, а потому относился к дневниковым записям Глеба со снисходительностью и жалостью, правда, не без бунта несогласия. Не признавая того, он грустил о мальчишке не глупом, с головой на плечах, но абсолютно и безвозвратно, как ему казалось, потерянным.
 Владимир не терял времени, с самого утра, как только Любовь решила, что её голосовые связки больше не должны так напрягаться ради него, дурака, он отправился на улицу. Тщательно избегая взглядов в сторону Леса, но и не поворачиваясь к нему спиной, мужчина бродил, пытаясь отыскать старых знакомых. Конечно, желательнее было найти своих ровесников, но те, скорее всего были на работе, а поскольку почти единственными рабочими местами были должности на лесопилке, то он решил поискать на площади. В конце концов, ему абсолютно не хотелось снова приближаться к деревьям после ужаса вчерашней ночи, он ещё не до конца оправился от осознания, что следующие две недели ему придётся провести в ПГТ, поскольку денег на новые билеты обратно и пораньше попросту не было.
 Чуть издали он вгляделся в группу стариков, сидящих за домино, и узнал их. Они уже работали, когда Владимир уехал, а потому он помнил их смутно и с трудом понял, кто есть кто. Правда, он был уверен, что уже весь ПГТ знает об их приезде, поскольку слухи в этом месте расползались, как огонь по сухой траве. Тут, один из них, потянулся, Алексей, вроде бы, и заметил Владимира.
 - Эй, Вовка, давай к нам! – молодецки и зазывно прикрикнул он.
 Вовка… звучит так, будто он помолодел лет на сорок. Да, всё это ощущалось как машина времени, ведь он уехал отсюда ребёнком, а, значит, здесь он ребёнком и остался. И будто не было в его суставах боли. Он резвым шагом двинулся к сидящим вокруг столика людям, ничуть не удивившись лёгкости в походке и детской непосредственности, на миг озарившей его душу. Так, а разговорами о жизни, как, что и у кого сложилось, пролетело несколько часов.
 Тут, один из них, разойдясь от активного разговора, посетовал, что из-за возраста не может поучаствовать в вечернем предприятии. Владимир не преминул спросить, что же такого произойдёт, на что ему ответили, мол, решили поймать и убить того волка.
 - Знаешь, он из Лесу приходит и нас терроризирует. Сначала подумали, что Посланник, ведь в Лесу мало живности, но нет, это точно волк. На четырёх лапах, шкура волчья, нам так Степан Патлатый сказал. Его на дня покусали. А раз уж животное отведало крови человеческой, то уж жди беды. У Тараса и у Стаса ружья есть, но мы решили все идти, кто сможем, чтобы загнать, палки заострим и пойдём. Чем больше людей, тем безопаснее, да и шансов поймать больше.
 Владимир промолчал. У него было подозрение, что именно этого волка он видел, когда вынужденно заночевал в домике, и мог с точностью заверить – не зверь это. Но и человеком он бы назвать его не посмел. Какая-то карикатура на оба вида прошествовала мимо него перемежающейся походкой, в паре шкур, которые с трудом обтягивали тело. Он ничего не сказал, но с решительным видом изъявил желание участвовать в этой охоте.
 - О, там как раз одного и не хватало! Хорошо, что ты остался всё тем же, быстрым и любопытным.
 Ему назвали место и точку сбора, а, поскольку ночь намечалась бурная, его отправили спать, сказав, что сами обо всём договорятся. Придя домой, он вынужденно прогнал Андрюшу из спальни, выключил телевизор. Сквозь полупрозрачные шторы бил солнечный свет, даже с открытым окном было душно, но мужчина, поворочавшись и прикрыв глаза рукой, с трудом, но забылся в беспокойной полудрёме. Проснувшись через пару часов, Владимир, весь вспотевший, пошёл в душ. Там он включил прохладную воду и долго лил её на себя, на самую макушку, чтобы избавиться от зарождающейся мигрени, но потом, всё же, сдался и выпил таблетку. Мужчина только сейчас начал постепенно понимать, во что ввязался, дневной сон подарил ему множество ярких, обрывочных образов, будоражащих воображение и весьма пугающих. Он помедлил одеваться, остановился и задумался, зачем вообще согласился. Чтобы побороть страх перед Лесом? Нет, он всегда будет пред ним благоговеть и пресмыкаться. Ради Любови и Андрюши? Тоже не похоже на правду, ведь это он привёз их сюда, будто бы отдавая в жертву, уподобляясь тем старикам. Но что-то подсознательное не давало ему покоя, принуждая застегнуть молнию кофты. Возможно, каким-то чутьём, повязанный с Лесом намертво, он понимал, что нечто было не так. Как бы то ни было, он вышел из дому на площадь, успев снова кратко поругаться с вернувшейся Любовью. На улице темнело.
 Редкие фонари зажглись вдоль главной улицы: их было шесть на всём пути от магазинов до лесопилки, и они служили ориентиром в этой охоте, своеобразным убежищем и утешением, ведь на свету всё кажется безопаснее. Шли по двое, с острыми шестами, стараясь сначала найти волка, а потом погнать его в сторону ближайших из стрелков, напугав светом фонариков и громкими криками. На волков, несомненно, эффективнее действует флажковая охота, но не было такого количества ветоши, чтобы оградить всю территорию сектора с деревянными домиками.
 Условились, поговорили, разошлись. С Владимиром в пару попал молодой парень лет двадцати пяти, а потому они не были знакомы, он храбрился, но мужчина видел, как дрожит кончик импровизированного копья. Во многих квартирах и домах горел свет – никто не ложился спать, либо с интересом ожидая результата, либо беспокоясь за благополучие тех, кто отправился на охоту. Владимир, не без обиды, подумал, что, скорее всего, его жена и сын легли спать.
 Тишина пугала. Не было шелеста листьев, звуков шагов, разговора – всё вокруг застыло в безмолвии, только наблюдая сияющими глазницами домов. Внезапно и так же беззвучно мир погрузился во мрак. Дневной сбой с электричеством снова дал о себе знать, потушив лампочки, и, что самое страшное, фонари – продолжать охоту было нельзя. Кто-то зычно крикнул: «Сворачиваемся!», и все, включив фонарики, двинулись обратно, понимая, что на сегодня всё кончено. Тишины больше не было, послышались слова, шаги, бойкие выкрики, отдалённые разговоры в домах, ругань на перебои с электричеством. Тихий, но неотвязный шум, прорезал хлопок выстрела, эхом прогремев по округе. Владимир испугался, встрепенулся и побежал. Он не понимал, бежит ли он к выстрелу или, наоборот, от него, но весь обратился к этому занятию, и душой, и телом. В голове мелькнула мысль, что ведь не молодого парня копьё дрожало, а его собственное, в чём он не хотел себе признаваться. Но, попав ногой в какую-то неровность, он упал, ощутив жуткую боль в щиколотке, громко застонал, сдерживая крик.
 Любови, решившей всё же дождаться мужа, в полумраке зажженных свечей, предстала такая картина: неизвестного вида молодой парень помогает её мужу попасть домой, поскольку тот не может наступить на левую ногу. Она закопошилась, позвала сына, кое-как они уложили Владимира на кровать, женщина пошла за льдом, и, в итоге, поняв, что его нет, приложила к ноге мужа пакет молока. Тот охал и вздыхал, от ноющей боли и в ту ночь не смог уснуть. Адреналин будоражил его голову, а неприятные ощущения в ноге поминутно беспокоили.

***

Терион с величавым видом патриарха рассматривал бесплодную пустошь, раскинувшуюся на весь его мир. Внизу, под скалой, на четвереньках бегали, поигрывая, молодые особи чёрных, тех, кто полностью утратил разум и способность к обучению, они годятся лишь на простейшие в умственном плане работы, и признают только силу. Неясное подобие тоски разрывало ему грудь, укрытую рубашкой и жилетом – редкое, в том месте, одеяние, ведь большая часть довольствовалась набедренными повязками. В памяти, фрагментарно, всплыли обрывки давней трагедии, а затем вновь опустились на дно слабевшей с каждым годом жизни. Искусственное бессмертие для смертного по своей природе существа есть сущее наказание и проклятие, но столп света, пронизавший мир, когда Терион был на волоске от смерти, избрал его. Неужели из оставшихся он был самым способным? Он, и трое других Посланников.
 Пир наблюдал из-за скалы за Терионом. Каждой фиброй души он испытывал ярость к этому существу, которое забрало его место. Вожак, цепляющийся за прошлое и мнимое человекоподобие, полученное в другом мире, не достоин своего места. Здесь никто не терзается, живя, как звери, одним днём. Ему была непонятна тоска того, кто только что покрыл пару самок, перед тем отобедав куском лучшего мяса и отпив самой чистой воды, которую только можно было найти. Конечно и Пиру, с его ролью, позволялось всё это, но то были объедки с барского стола. И он завидовал, обозлившись. Ни Комос, устраивавший гульбища вместе со стерильными особями, ни Морос, живущий строгим аскетом, и упорно отказывающийся от благ, дарованных ему благодаря роли Посланника, не понимали его. Только он, Пир, по-настоящему беспокоился из-за странного поведения вожака, который не мог отпустить прошлое, о котором они втроём позабыли, а остальные и вовсе не жили тогда. Почему же тогда только Терион мог разобрать бормотание, идущее от столпа света, из мира по ту сторону, почему только он понимал шелест листьев? Впившись когтями в скалу, он ощутил боль в пальцах, но проигнорировал это. О, как же он хотел сбросить его вниз, пока тот стоит и глядит вдаль с этим раздражающе-меланхоличным выражением лица! Впрочем, даже упав с такой высоты, Терион легко выживет, а вот ему, Пиру, не поздоровится. Ну, ничего, он уже приготовил ему подлость, которая должна подорвать его авторитет.

***

- Нет, ты пойдёшь, и это не вопрос для обсуждения, мне не интересно твоё нежелание! Пора тебе хоть немного взять себя в руки и понести ответственность за себя и других! Если ты не хочешь думать о других людях, то подумай о матери, которая тоже может пострадать! Я и так помог тебе откосить от армии, но хоть сейчас, сделайся уже мужчиной! – поднял Владимир голос на сына, а затем обратился к Любови, пытавшейся его переспорить, - Молчи и ты, довольно он под твоей юбкой ходил? Или ты пойдёшь волка загонять? Ничего с ним не станет, животное его самого побоится с такими габаритами. Он нужен в пару. Я пострадал, потому что с дуру по темноте побежал, а Андрюше это не грозит.
 Так, после долгих споров и уговоров Андрюша согласился, не без выгоды для себя заключив сделку: отец должен отдать ему все деньги, которые тот копил для себя отдельно, чтобы на отдыхе потратить их лишь на свои желания. Да и мать, после того, как он расскажет ей, как напугался и устал, пожалеет его и даже некоторое время не будет против его курения в квартире. В общем, одна ночь бодрой прогулки делала его царём до конца отпуска и маминым героем до скончания жизни, к тому же, и людям в Интернете это можно будет подавать как аргумент.
 Андрюша шёл по дороге с заострённым шестом для самообороны, второй рукой теребя в кармане фонарик. Он дышал тяжело и весь вспотел, неся дозор, и с потаённым гневом отмечая, что парень, который привёл вчера его отца, тихо и исподтишка посмеивается над ним. Помимо этого, не делало ему чести и то, что тот приволок Владимира, Андрюша предпочёл бы, чтобы тот куда-нибудь ушёл и не возвращался, поскольку бесконечное соревнование за внимание Любови утомляло. А потому, парень лет двадцати пяти, имя которого он не удосужился запомнить, был приписан к глупым и недалёким людям.
 Ночь была звёздная, с полной луной, а потому не кромешный мрак царил кругом, а лёгкая, полупрозрачная серебряная вуаль накрывала предметы. На этот раз условились: никакого света в окнах, это может испугать волка и он не появится. Андрюша, устав патрулировать, чуть отстал от своего спутника, решив, что тот справится и без него, раз уж такой умный и насмехается над старшими. Он грузно опустился на лавочку, протяжно заскрипевшую и чуть пошатнувшуюся под ним, а затем закурил. Сигарета почти кончилась, а её тление уже начало греть пальцы, а Андрюша не двигался, прислушиваясь. По траве, шелестя ею в чуть заметном движении, кто-то двигался. Это было странно, поскольку договор был не выходить на улицу, но окончательно удостоверил его звук цокающих когтей по дереву. По ступенькам, за его спиной, поднимался тот самый волк, которого они отправились загонять. Какая ирония, понадеявшись, что он отдохнёт, и не будет участвовать в этом предприятии активно, Андрюша, в итоге, встретился со зверем лично, и не было с ним рядом напарника, чтобы помочь.
 Выронив из головы все инструкции, и, напротив, крепче сжав копьё, он собирался отступить. Андрюша слышал дыхание с лёгким рыком, как волк когтит дверь. Но, когда он встал, лавочка, от облегчения, снова заскрипела, зверь задержал дыхание, прислушиваясь, мужчина тоже замер. В следующую секунду он попытался убежать, по крайней мере, очень быстро пойти, зато волк, судя по звуку, легко преодолел расстояние от двери до забора, и, без труда перепрыгнув через него, приземлился не так уж и далеко. Андрюшу от волка отделяло пару крупных прыжков, и, понимая, что не убежит, Андрей развернулся, выставив палку вперёд. Это произошло вовремя; волк уже летел в его сторону, с намерением вгрызться в шею, и, благодаря скорости и невозможности остановиться, он, по инерции насадился на палку прямо своей открытой пастью, своим весом навалившись на мужчину. Оба лежали в дорожной пыли, и, с закрытыми глазами, он чувствовал на себе конвульсирующую тушу, как кровь пропитывает его кофту с отвратительной быстротой. Голова Андрюши болела от удара затылком о землю, но он приподнялся, откинув мёртвое тело с себя. Как сквозь беруши слышал он голос, смутно знакомый, и, похоже, обращённый именно к нему. Похожий на котёнка, с не открывшимися ушками и глазками, в шоке, сидел он на холодной земле, пока не посмотрел на волка.
 Это было не животное – мысль, как гвоздь, вошла в него на уровне легких и застряла там, пульсируя в невыносимой агонии. Неестественные конечности, форма черепа и лап, нелепо натянутая шкура выглядели как шарж. Нет, пред ним лежал человек, странный, чуть не похожий, но именно человекоподобный. Андрюша, от увиденного упал в обморок, под крики знакомого женского голоса, зовущего на помощь.

***

 Прошло некоторое время, с тех пор как Терион подходил послушать, что ему скажет Лес. В этом не было необходимости, поскольку их план требовал некоторого времени отстранённости  и бездействия. Но, безвылазная скука одолела его, и, прислонившись к столпу света ухом, он прикрыл глаза и перестал дышать, полностью отдаваясь во власть слуха, целиком становясь ушной раковиной. Сначала, он не поверил, затем же пришёл в ярость, убив парочку самцов среднего возраста, подвернувшихся под руку. И, занеся руку над ещё одним, почувствовал, как на его плечо легла твёрдая рука. Обернулся – Пир.
 - Не стоит, их итак мало, - спокойно аргументировал он.
 Терион нахмурился, он понимал, что его собеседник говорит правдивую вещь, но всё равно злился. Впрочем, ему не шло быть в ярости, костюм от этого часто становился грязным.
 - Что произошло, Терион? – спросил Пир с беспокойством в голосе, его выражение лица было скрыто за черепом.
 - Один из серых сбежал в тот мир, нацепил костюм волка, а затем попался. Ты ведь понимаешь, что это значит?
 Пир кивнул, скрестив руки на груди, изображая мрачность. Этот инцидент действительно был ударом для их плана, поскольку теперь, люди, наверное, догадаются, что Посланники – это не сверхъестественные, хтонические сущности, а такие человекоподобные, как и они, только на порядок сильнее физически, и стоящие на короткой ноге с Лесом. Терион ярился также и потому, что случай был беспрецедентный, поскольку его авторитету не перечили, опасаясь. Вход в тот мир не охранялся, все слишком боялись последствий для себя, чтобы идти туда, пусть даже и от сильного голода. Но, поскольку тот серый уже умер, то и последствий для него быть не может.
 Распорядившись, Терион выставил охрану из средней касты, серых, которые ещё обладали разумом, чаще обладали способностью к прямохождению, и, для острастки всей стаи, вновь пытал тех несчастных, что имели неосторожность когда-то провиниться. Все расступались пред ним, прячась за скалы или припадая к земле, желая стать меньше.
 Пир, стоя ровно, кратко улыбнулся, наблюдая за суматохой. К нему присоединился Комос, хмельной и любящий хаотичные и громкий действия, но разочаровался, поскольку нашёл происходящее вполне последовательным. Он, с тенью снисходительного понимая, глядел на Пира, покачиваясь, а затем, хохотнув, ушёл. «Понял ведь, пройдоха. Хоть и дурак, но меня видит насквозь,» - с неодобрением сморщившись подумал он.
 Происходящее было его прямой ответственностью – это он наврал тому жалкому существу, что за его верную службу Терион позволил ему охотиться сколько тот захочет. «Миссия важная. Нужно напугать тех людей, но в награду ты сможешь наконец-то наесться вдоволь. Возрадуйся же, тебе дарована великая милость!» - втолковывая это, он не мог сдержать предвкушающей ухмылки. И тот обрадовался, поверил, с удовольствием надевая волчью шкуру. Пир наслаждался тоже, ведь всё прошло по плану: репутация Териона стала не такой непререкаемой, а «волк» умер, и не сможет рассказать, кто послал его в тот мир. Конечно, Пир не был врагом своего народа, желал ему лучшего, но искренне считал, что Терион не подходит на роль вожака. В честном бою ему не победить, зато можно поиграть в интригана.