Туман. книга восьмая. глава двадцать вторая

 

               

                «НЕПОБЕДИМОСТЬ – ЕСТЬ ОБОРОНА.
           ВОЗМОЖНОСТЬ ПОБЕДИТЬ – ЕСТЬ НАСТУПЛЕНИЕ».

                Сунь-Цзы «Трактат о военном искусстве»

                «Все на отбор, орех к ореху –
                чудо!
                Одно лишь худо:
                Давно зубов у белки нет!»
                И.А. Крылов.

Не так уж и давно автору довелось побывать в одном небольшом селении, прижавшемуся восточной околицей к самому городу Иркутску.

Как и для любого иного, кто посещает гостеприимные поселения, так и для автора случились знакомства с местными жителями. Судьбе было угодно свести автора не с кем-нибудь, а со старожилами, о коих речь здесь не пойдёт, а пойдёт только об их воспоминаниях.

Припомнили старые люди рассказы их собственных дедов и прадедов, услышанные, когда ныне живущие старцы были совсем малыми детьми.

Имели те воспоминания в основе своей толи быль, а то ли сказку о большой птице о ста крылах, да с чудным именем Справедливость.

Взмахнёт, бывало, та птица одним своим крылом, и тотчас получит грешник отмщение за зло им творимое, а коли взмахнёт иным, то благодетельный человек ощутит добро небывалое. Такая вот птица жила в старые лета.

Однако же не о ней слово, не о той птице, и не про то, что перестала она являться людям нынешнего века. Говаривали, что не пожелала Справедливость быть пойманной лихими людишками, дабы служить по принуждению только им. Иные же утверждали, что появились и такие, кто вознамерился вовсе извести птицу со света Божия. Оттого-то и схоронилась Справедливость в каком-то особом месте до времён, когда в головы людские вернётся рассудочность.

Также не пойдёт и перечисление дивных дел, случающихся от взмаха каждого из ста крыл. Всё прежде сказанное будет своенужным для продолжения нашего повествования.
Однако нет возможности избавиться от странного чувства, что та птица Справедливость нет-нет, да и явит себя особым человекам, помогая им и даруя надежду. А как прикажете рассудить, ежели право давать всем всё поровну, либо никому ничегошеньки не давать принадлежит именно и только той птице?

Так вот, по размышлению автора, не случилось ли такого, что всем господам, а также всем таковым, кто себя подобно именует, не было дадено ничего, даже никакого самого завалящего намёка, не говоря уж о настоящей подсказке про случившееся в «Гранд-отеле»?

От отбывших туда посланников не донеслось никакой весточки, что (соглашусь, что последующие слова суть домысел автора) ввело в сущую растерянность странного Третьякова, его прислужника, бывшего некогда игуменом, отца Лактиона, и не менее бывшего казачьего есаула, по странным изгибам жизненных тропинок не растерявшим остатков человеческой порядочности.

Если уважаемые читатели потрудятся припомнить, то именно этот есаул был против (хоть и не до конца твёрд в своём противустоянии) смертоубийства филера Кушонка. И да, этот есаул взял под собственный пригляд лошадку и пролётку убиенного.

Вернусь к птице и к её крылам. Неведение для означенных господ отворяло прямую дорожку к панике, подкреплённой кражей круглой цепи, и к натурально грядущим ошибкам, ставящим на кон не только успешное завершение задуманного, но и (сейчас будет сделано оптимистическое предположение, весьма и весьма оптимистическое) здоровье.

Неусыпно теребит дух автора желание предъявить переживания Кириллы Антоновича меньшей силы и, как иногда роняют в беседах математики: «То же уравнение, но с обратным знаком». Однако сказав подобное, возможно, прослыть лжецом. Накал переживаний у помещика был настолько велик, что впору припомнить поговорку физиков, говорящих о превышении всех допустимых значений: «Стрелка прибора просто слетела со шкалы».

Присказки учёной братии в сей главе никак не для увеселение господ читателей, а для показа натурального состояния нашего героя.

Посудите сами – местоположение чёртовых шариков неизвестно, и это стало первым ударом прямо под дых. А случись, что посланцы в «гранд-отель» отыщут их? Тогда, засучив рукава, одноглазый и не настоящий Третьяков пустит свою злобу в разнос, имея за цель Модеста Павловича и Карла Францевича, и только их, чтобы вонзить в душу ледяной кол вины за гибель друзей.

Надежды на разумность поведения и трезвомыслие разговоров нет, и быть не может, поскольку сидящее перед Кириллой Антоновичем человекообразное сотворение руководствуется исключительно отрывочными распоряжениями, получаемыми ночным советником, и должными к исполнению от рассвета и до отхода ко сну. Присутствует ли в этих командах допущение собственной интерпретации заданий несовершенным мозгом создания с женским именем? Уверенность в этом полнейшая, при том, что чувство ответственности за поступки вообще не заложено в голову Улиты.

Именно такой набор, как иногда шутят химики: «Содержимого этих пробирок довольно для порядочного взрыва в лаборатории», бушевал в мыслях помещика, соревнуясь с демонстрируемым состоянием озлобления, очевидно разбуженным стуков в дверь допросной комнаты сразу же, едва часы трижды сымитировали бой курантов.

Как уже упоминалось, дверь в спальню отварилась совсем на чуть-чуть, лишь бы образовавшейся щели оказалось довольно для привлечения внимания.

--Чего? – Не оборачиваясь, спросил Третьяков.

--Чего? – Уж никак не любезно повторил вопрос отец Лактион у видневшегося сквозь узкую щель некоего господина.

--К вам пришли. Думаю, вам стоит выйти! – Сообщил голос из-за двери.

--Кто? Снова поинтересовался одноглазый Улита, и в половину оборота свернул свою шею в сторону игумена.

--Кто? – С неудовольствием спросил в регистре баритона бывший церковнослужащий.
Кирилла Антонович предпочёл, хотя мне видится, что он заставил себя не проявлять интереса к происходящему, продолжая неотрывно глядеть себе под ноги.

Ответ на вопрос «кто», скорее всего, последовал, но только жестом, очень понятным Отцу Лактиону.

--Ты пьян?! – Почти взревел голосом обладатель некогда уютного халата. – Как такое ….

--Что там? – Снова полюбопытствовал Третьяков, позволяя своей шее пройти по дуге ещё около тридцати градусов, и явить экс-игумену свой анфас.

--Представляете, он говорит, что … нет, я самолично выйду и узнаю, в чём там дело!

Кивок головою послужил сигналом к согласию удовлетворить просьбу, проговоренную уже заискивающим тенорком.

--Каков умейник, право слово, - подал голос помещик, едва за священником закрылась дверь, - просто поразительна его способность уживаться с нужными ему людьми.

--Он же смог ужиться с вашим божком, отчего ему не ужиться со мною?

--Не стоит оскорблять Создателя вашим сквернопением в прозе. Аукнется!

--Не вам пугать меня! Не в вашем положении брызгать тут сарказмом!

--Вы такой милый, как двухлетний крокодил!

--Называйте, как угодно, - с невесть откуда взявшейся усталостью сказал одноглазый специалист по снам, - но я заставлю вас вернуть мою круглую цепь!

--Заставите? Вы ещё не предоставили мне ничего существенного, с чем бы я мог согласиться! И к слову, моё до поры миролюбивое поведение в ответ на творимое вами беззаконие, не даёт вам надежды думать, что я имею отношение к упомянутому вами хищению. Моё спокойствие продлится до тех пор, пока я не пойму, что говорить с вами бессмысленно! Тогда вас не спасёт даже извинение!

--Вы похитили мою цепь! Верните её немедленно! Иначе, не позднее пяти часов один из ваших друзей, на кого я укажу, будет казнён! Мною. В вашем присутствии!

--Повторите эту эскападу ещё раз, и мне тут же станет страшно! Вы как будто пытаетесь расправить надо мною свои крылья сатаны? Что ж, пусть будет по-вашему! Теперь, милостивый государь, имею честь объявить вам, что вы принудили меня защищаться всерьёз, посему не взыщите – я не стану жалеть ни вас, с вашими сатанинскими крылами, кои вскоре съёжатся до размера крыльев летучей мыши, ни вашу прислугу. Вы затеяли эту схватку, посему решать мне, как я её закончу! Говорить с вами более не стану!

Что ни говорите, а сказано красиво! И это даже при всём притом, что Кирилла Антонович не имел ни какого представления о творящемся не только за стенами «Ретвизана», но даже за пределами спальной комнаты, ставшей для помещика камерой заточения.

Кирилла Антонович подчинил своё поведение старой поговорке: «Хорошая мина при плохой игре». Однако автору более по сердцу слова бывшего сослуживца Модеста Павловича поручика Лозинца Вальдемара Стефановича, с коим уважаемые читатели имели честь встретиться в Симферополе: «Что ж, как вариант – даже весьма!».

Но поговорки и реальность вещи разные. Реальность же, почти точно описанная любителями физической науки, должна подчиняться правилу: «Коли тут сжалось до настоящего давления, то с иного конца расслабиться дОлжно».

Примерно так и случилось, как у физиков, только с иного конца сжалось ещё сильнее.

Стуча в уже отворенную дверь, в спальню быстрым шагом внёс своё тело бывший игумен.

--Я должен вам нечто важное сказать!

--Говори, - ответил Третьяков, приступая к замене марлевого валика на том месте, где раньше был глаз.

--Наедине и конфиденциально!

--Не обращай на него внимания (это в сторону помещика), он даже до ночи не дотянет.

--Я осмелюсь настаивать!

По-прежнему глядя попеременно на две самых интересных детали интерьера спальни – на носки своих башмаков и на противуположную стену, Кирилла Антонович боковым зрением уловил совсем не усталость, с коей одноглазый палач поднялся со стула, а сущее преодоление трудности при вставании. Увиденное не обрадовало, а стало просто зафиксированной деталью происходящего.

Пара скрытноговорящих кое-как покинула спальню, причём, только на половинную часть действа – Третьяков замер в дверном проёме, облокотившись левым боком о притолоку.

--Я прошу, затворите дверь!

--А ты потише говори, если его (снова намёк на Кириллу Антоновича) опасаешься.
Вздохнув, отец Лактион приблизил свой рот к уху сонного кудесника и зашептал, не забывая в указующем жесте выбрасывать правую руку в бок главного входа.

Тут, и это понятно, помещику до колик в пятках захотелось приблизить своё ухо к отвратительному рту шепчущего игумена. Но, по счастью, возбуждение отца Лактиона заставляло его помимо воли переходить на разговорную подачу звука. Чаще всего это происходило, когда проговаривались длинные, многословные предложения.

Именно благодаря этому «к счастью», до Кириллы Антоновича долетали отдельные слова, сочленив которые, возможно было придти к недвусмысленному выводу – не всё в порядке в Датском королевстве. Ах, что это я? Простите, обмолвился! Не всё в порядке в «Ретвизане» и его окрестностях.

--Ты сам это видел? – Ровным голосом вопрошал Третьяков. Подобным тоном в обычай говорят такое: «Вчерась видел вашего соседа Дунькина. Он бодро шёл, а потом икнул».

--Уверяю вас! Видел своими собственными глазами! Э-э … простите, - залепетал экс-игумен, поняв, что по-поводу глаз ляпнул необдуманность.

--А в чуйке кто был?

--Приставленный хозяином дома приглядывать за двором. Михеем кличут.

--Он с мешком был?

Разговор вдруг утратил гриф секретности, и перетёк в обычайный фонетический режим. Пользуясь подобной «удачей», помещик позволил пяточным коликам опустить накал внимания, и просто слушал последние новости.

Владелец халата на вопрос о мешке только кивнул, не решаясь снова попасть в уточнения, связанные со зрением.

Одноглазый палач извлёк из кармана загодя подготовленный марлевый валик, и начал ухаживать за глазом.

--Первое. Из отеля вернулись?

--Нет. Я опасаюсь телефонировать в отель. Опасаюсь, что это будет подозрительно выглядеть.

--Это ты будешь подозрительно выглядеть, если твои посыльные ничего не отыщут! Я жду уже третий час!

Третьяков оглянулся на помещика, и с раздражением швырнул на пол использованную марлю, и приступил к выдаче распоряжений.

--Сейчас же отправишь эту девицу Сибиллу в отель! Приставишь к ней есаула. Пусть разузнают, что стряслось с той парочкой. Если смогут, то пусть сами осмотрят нумер. Предупреди, что без цепи им нет смысла возвращаться.

--А если ….

--Никаких «если»! Только «да»! Если же нет, то и их нет! Сам же отправляйся в жандармский участок, отыщешь там старшего городового по фамилии Осипец, а по имени Зиновий. Ты головою не верти, а запо … что?!

--Я же вам говорил, что этот Осипец, и по имени Зиновий, сюда и приходил!

--А откуда ты его знаешь?

--Он же представился! – Игумен принялся издалека раздражаться из-за усиливающейся умственной непроходимости собеседника. Ведь было же этому … сказано прямиком в целое ухо поимённое перечисление пришедших!

--Представился? За подобное он скоро у меня преставится! Всё равно, ступай за ними, пока они не далеко ушли.

--Это за теми, кто приходил?

--А есть иные? Догонишь, отведёшь в сторону, и от моего имени спросишь: «Как это всё понимать?». Ему мало денег посулили?

--А вы, что ….

--Знай только то, что я говорю! Через пять минут вас троих не должно быть в доме!

--Это я, девица … а, понял, понял!

--Я начинаю в тебе сомневаться! Поторапливайтесь, и очень опасайтесь принести мне дурные вести!

Фельдмаршал с одним глазом ( очень прошу господ читателей не искать сходства ни с одной исторической персоной!) оглянулся на Кириллу Антоновича, поправил сползшие очки, и добавил.

--Ступайте, и помните, что я сказал!

Пока отец Лактион был увлечён запоминанием приказов, кои, из-за их обилия, было впору записывать, помещик тоже не предавался лени, он с нескрываемым умилением разглядывал носки своих башмаков.

--Да, уж, беду не сеют, не сажают, она сама вырастает! Что же у вас, замахнувшихся на целую империю, пошло наперекосяк? А давайте разбираться – кто-то пришёл в «Ретвизан», это раз. Кто-то пришёл, хотя не должен был знать о вас ничего, это два. Почему мне кажется, что приходящих было более чем один? А старший городовой Осипец? Чего это взбрыкнул на обещанные деньги, и заявился в чьём-то сопровождении? Упоминание его спутников заставило парочку раз зло зыркнуть на меня! Кто же приходил, а? С Осипцом я не знаком, и не ведаю, как он выглядит, но он приходит, и приводит некоего господина, который тут же становится причиной переполоха! А кто это был в чуйке? В крестьянском кафтане, в котором городской люд не ходит? Вот вам и третий пришедший человек! Но, Бог с ними, с пришедшими, кто их направил на эту дачу? Не встретились же они на улице, и не решили, мол, а не пойти ли нам в «Ретвизан»? Хуже, намного хуже, если окажется, что направил их сюда не «кто-то», а «что-то». Одноглазый выпроводил всех из дома, и остался со мною один на один. Не боится, потому, что не боится, или у него спрятана защита под рукою?

Кирилла Антонович потёр кулачками глаза, вскользь помечтал об обеде, и вернулся к основному размышлению.

--А не напасть ли мне на него прямо сейчас? У меня есть перед ним преимущество – лишний глаз, да и злости у меня поболе ихнего! Я же могу и упустить момент, и досомневаться, пока не вернутся отправленные в отель! А когда их будет полон дом, то … а чего они не вернулись до сих пор? Заплутали в Кисловодске, где всё рядом?  Их нет, у Третьякова волнение начинает переходить в торопливость, торопливость переходит в ошибки, а … а что вы предлагаете, господин Ляцких? Не предлагаю ничего! Ждём-с! Казнить, как обещано, этот басурманин вне «Ретвизана» не станет, ему надобно при мне, и чтобы довести меня до эмоционального надрыва! А как казнить, коли дом пуст, как кладбищенская казна? Нет, хотелось бы блеснуть храбростью и впасть в кураж, твердя, что плевать мне на казни, но ничего отбрасывать не стану, просто подожду. Палач нынче в панике, он действует только по плану на день, а подобного не предусматривалось, вот и будем ждать его решений при полнейшем непонимании происходящего! Нет, как ни говори, а есть-таки шанс поворотить дело к своей пользе, есть! На том и остановимся! И всё-таки хорошо, что я более не росту! Я смогу в этих милых башмаках ещё не один сезон проходить! Как же они ловко сидят на ступне! Нет, право слово, замечательные у меня башмаки!
Одноглазый «маг снов и сновидений» по-прежнему стоял в дверном проёме. А вдруг он вознамерился лично, собственным единственным глазом проследить за скоростью исполнения его спешного приказа?

Судя по всему, так и было. Но не прошло и трёх минут (подсчёт времени вёлся исключительно по внутренней шкале ощущений Кириллы Антоновича), как мимо раскрытых дверей проскользнули три фигуры.

Обладатель женского имени Улита так и стоял, прислонившись к дверной притолоке. Или это она его поддерживала?

Не оборачивая голову назад, и не глядя оставшимся глазом на собеседника, Третьяков задал ожидаемый вопрос.

--У вас остаётся всё меньше времени. Вы ещё не решили вернуть по-доброму мою вещь?

--Нет, положительно ваше поведение напоминает мне бушменскую мораль. Я украл барана, и это хорошо! И дух, который помог мне украсть – добрый дух. Если барана украли у меня, то это худо, и дух, который помог вору – злой дух!

--Мне нет дела до духов!

--А кроме этого, вам ещё нет дела до того, что любое деяние, имеющее вредоносную суть, порождает супротив вас же ответную волну деяний от тех, кто вовлечён в причиняемый вами вред! Дело вовсе не в духах, а в том, что выполняете некое задание растянуть пружину, не имея к тому должных навыков и познаний, а руководствуясь исключительно атакой в лоб! Сейчас же сопротивление пружины сравнялось с силой, коя оную растягивает. Знаете, что случиться далее? Пружина лопнет, и неизлечимо ударит  по всем вам, тянущим на самом деле не пружину, а оружие, готовое выстрелить. Будь у вас человеческих задатков хоть на полфунта, вы бы догадались …

--Не в твоём положении так говорить!

Странное было не в том, что для этого выкрика нужна была хоть какая-то внутренняя сила, которой не наблюдалось. Противность была не в том, что помещик нарушил слово молчать, данное самому себе. Отвратительность же была в том, что это создание, подпиравшее дверной косяк, либо просто перекрывавшее выход из спальни, поворотило голову назад, оставляя остальное Третьяковское туловище в прежнем, притолочном положении! Оно вращало голову, словно детская кукла!

--А я подобное уже видел! – Подумал помещик, помимо воли отрывая взгляд от носков своих башмаков. – Да, именно! На теплоходе «Великая княгиня Мария Павловна»! Убиенный толстый бюргер тоже глядел назад! Но то убиенный, а этот ….

--Ты даже понять не можешь, во что ты сунул свой нос! Ты даже не понять последствий! Но ты сможешь понять другое – казнь первого твоего товарища я переношу на час раньше! Как это ты сказал, - одноглазый палач вдруг принялся поворачивать туловище, чтобы лицо, прежде повёрнутое назад, вновь оказалось в анатомически верном положении – над животом. Не видевшему этой картины тяжко вообразить, как возможно поворачиваться самому, оставляя неподвижной голову, - будь у меня человеческие задатки? Пусть у меня их нет, а у тебя они в избытке, кому от этого легче – мне живому, или тебе мёртвому?

--Единственное, чего у меня в избытке, - подумал помещик спокойно, - так это чувство отторжения сожаления о содеянном. А ты, голубчик, продолжай думать, как думаешь!

Носки башмаков снова стали важнейшей деталью окружающего мира.

--Я ведь знал, что ни на что путнее ты не отважишься! А времени-то до казни остаётся всего-то ничего!

Большие напольные часы, стоящие в гостином зале, решили присоединиться к милой беседе в спальной комнате, тем более что речь касалась именно того, за что стрелки, маятник и гири несли полнейшую ответственность, имя коей – время.

Поэтому-то с особой торжественностью, если не сказать с пафосом, часы своим боев возвестили гостям дачи, что настало три часа пополудни. Настало, а дальше – как хотите!

--Вот, ваше время вышло! – Через силу обрадовался Третьяков, и тут же впал в жутчайшую подозрительность. – Почему это три удара? Должно быть четыре часа!

--Да, странно, подумал в ответ помещик, - час не мог так быстро пройти!

--Почему, почему, - передразнили людей часы, оставаясь на правах участника беседы, - потому, что время зависит только от меня, и только мне решать, сколько вам отсчитать часов, и как быстро ходить по циферблату!

Ей-Богу, автор был бы совсем не против продолжить несуществующий спор неживого прибора с живыми организмами, но в ход сущего события вмешался ещё один звукоиздающий механизм. Это был дверной звонок-колокольчик, приводимый в действие шнуром с кисточкой, висящий по ту сторону двери. Его, и шнур, и колокольчик, нервно приводил в беспокойное состояние некий господин, самовольно присвоивший себе титул не прошеного гостя.

Этого господина, усердно теребившего шнур дверного звонка, помещик видеть не мог – ему не выдали аккредитацию для участия в церемонии встречи гостей. И узнал Кирилла Антонович о том, что пришедший был тем самым обладателем обещания получить некую сумму за некую услугу, да не добившийся акцептации, и узнал про то только со слов, да и не со слов, а из злого выплёвывания оскорблений и угроз непосредственно от существа, доселе именуемого Третьяков.

Само собою, помещик не проявил интереса ни к гостям, ни к разговору с ними, и уж точно остался безразличен к явно ухудшающемуся внешнему виду своего тюремщика.

--Только не вздумай отнекиваться! – Переводя дыхание с туберкулёзного на обычное, рявкнул одноглазый тиран.

Вместо ответа у Кириллы Антоновича поднялись плечи, и тут же опустились в исходное местоположение.

--Не верю, чтобы вы все не имели касательства к этому!

--Я не стану обсуждать никакие события, свидетелем коих я не был.

Это был ответ помещика, донесённый до Третьякова голосом, а в  мыслях было иное.

--Если таковым темпом всё станет развиваться и далее, то он до ночного отдыха не дотянет! Вообще-то я ему этого и желаю!

Тот, кому адресовались последние слова, уже не сидел на стуле, он по-настоящему старался удержаться на нём, соскальзывая рукою с подлокотника, а то и сползая с сидения, словно задремавший.

Подобная джигитовка на стуле уже никак не способствовала никакому общению, ни в виде обоюдоприятной светской беседы, ни в виде оскорбительно-угрожающего допроса. В спальне стало тихо, неуютно и малость опасно.

Меж тем помещик был вполне активен, но не в смысле физического действия, а в смысле исключительно мысленного напряжения. Он, пусть это покажется странным господам читателям, с усилием, заслуживающим воспевания в былинах, увещевал, упрашивал, заставлял, настаивал и требовал от мыслей, связанных многостью предположений о странном бое часов, о гостях, кои у отца Лактиона и у этого Улиты вызывали едва скрываемое недоумение, и от ухудшения общего положения дел этих чёртовых заговорщиков в тот самый день и час, когда помещик сотоварищи просто были лишены любой возможности принять участие в этом прекрасном ухудшении и ещё много чего до поры не перечисленное.

Выходило, что основным занятием Кириллы Антоновича было в том, чтобы, если не развеять эти мысли по ветру, то хоть припрятать их в самых дальних отделах черепной коробки! Теперь понятно, насколько подобные размышления были и несвоевременны, и где-то вредны.

Ровно с таким же упорством на их место втискивались, впрессовывались, вдавливались и изредка вживлялись иные, полезные и в сей час важные рассуждения о спокойном созерцании, обязательном запоминании происходящего и, пока ещё чернового, но уже ежесекундного анализа всего, до чего могли дотянуться чувства помещика.

А что же было такого особенного в тех деталях, годных для скрупулёзного обдумывания? Уверяю вас, господа читатели, что список того велик, и тем удивителен!

Изменение повадки (испрашивать извинения не стану!) бывшего игумена, начавшееся от манеры гордо держать корпус тела до плебейского полушёпота в обращении со странным созданием. Требование возвращения круглой цепи, а попросту шариков, и явное ухудшение состояния телесного здоровья, кое никак не было ежедневной процедурой, иначе бы отец Лактион нижайше предложил бы Третьякову отдых, снадобье или же топор с плахой. Подобного не случилось, что приводит к наблюдению очевидной зависимости меж цепью и здоровьем, что, в свой черёд, порождает верный вывод – как можно дольше, даже ценою собственной безопасности, не сводить вместе одноглазого палача и шарики!

Я ошибусь, если предположу, что добрые читатели захотят ещё подробностей? Не ошибся? Что ж, извольте! Куда подевались аж четверо посыльных в отель? Сбежали, или кем-то насильно удерживаются? Ежели первое, то Бог им судия, а вот иной вариант тут же озадачивается вопросом – кто их удерживает, если основные возмутители Кисловодского спокойствия курортного рая сами сидят  взаперти? Кто-то помогает? Кто? Ведь никакого договора о подобном ни с кем не заключалось! Означает ли это, что тайный помощник имеет целью собственную выгоду, отличную от выгоды наших героев? Если это так, тогда враг моего врага … и так далее. Если этот «кто-то» из знакомцев, и действует в интересах помещика, то любой непродуманный шаг может погубить затею и навредить незнакомому знакомцу. И да, снова к фортелю с часами – что это такое?

Думаю, что перечисленного вполне довольно для того, чтобы попытаться представить количество мелочей, должных сойтись в одну верную мысль. А также вообразить число деталей, нуждающихся в шлифовке до требуемого размера, дабы пройти отбор и стать основой принятого верного решения. А для этого надобно спокойствие, рассудительность и отсутствие сторонних раздражителей.

С последними, к слову, обстояло хуже всего – воздух в спальне наполняли вздохи, звуки сползающего со стула тела, шаркание ног по полу, бормотание каких-то междометий и чего-то такого, схожего на брань и навязчивый бой часов.

Трижды ударили куранты напольных часов, и дверной колокольчик зашёлся в истеричном звоне. Третьяков замер в сползающей позе, а после оглянулся так, как умеет только он один – одною головою.

--Это всё ваши проделки! – Не возвращая головы, сквозь зубы проговорил злодей.

--Это хорошо, что вернулись к вежливому обращению! Похвально! Даже браво!

--Я о вас троих.

--Думайте, что хотите! Вы сами удерживаете нас взаперти, и тут же назначаете нас же виновниками в своих не гораздах! Вам хоть кол на голове теши, но до вас никак не доходит, что только ваши действия привели к теперешним последствиям!

--Только мои?

--Нет, не только, ещё и вашей многочисленной прислуги.

--Это не прислуга, это порядочные люди, помогающие мне ради благой цели!

--Не хотел говорить, но скажу! Это не идея, это искусно составленный яд, который вы скормили порядочным господам, удерживающих моих друзей! Этот яд моментально усвоился их миропониманием, не встретив себе противудействия! Имя яду – деньги! Только непроходимый идиот может не понимать, что греться идеей вместо печи – жалкое и недальновидное существование!

--Ты отважился мне перечить?

--А вам это не по нраву?

--Сколько это будет звонить? – Выдавил из себя Третьяков, с большим усилием извлекая себя из неудобной позы, в коей он сидел на стуле. – Пойдёшь со мною!

--Куда? – Невинным голосом спросил Кирилла Антонович.

--Туда! – Кое-как Улита махнул левою рукою в направлении входной двери, а правою достал из брючного кармана небольшой пистолет.

--А что там? – Теперь в вопросе зазвучала наивность первоклашки.

--Вставай! Идёшь впереди меня. Оружие ты видел, стрелять умею! Ступай!

Пришлось подчиниться, не глядя на очень скверные предчувствия. Даже понимая, что помещик нужен Третьякову, как опора при ходьбе, ощущение опасности не проходило.
За массивной входной дверью, в кою было вставлено большое витринное стекло, стояли три человека, увидеть которых помещик никак не рассчитывал.

Первым, ближе к двери, стоял жандарм с нашивками и погонами старшего городового. Позади него, не далее, чем в трёх-четырёх шагах, стоял сам Кирилла Антонович собственной персоной, являя собою образец идеального наложения грима. А вот третьим, и самым неожиданным персонажем, был не кто иной, как вор Холера, в хорошем пальто и в начищенных башмаках. Нет, господа, правда, до чего же причудливо Создатель комплектует компании!

Троица пришедших, едва встретившись глазами с помещиком, равнодушно отвела взгляд, словно Кирилла Антонович был для них пустым местом.

Простите, тут в действительности имеет право быть фраза «пустое место»? Это помещик тут «пустое место»? Ну, знаете ли, господа … постойте, постойте, но это же гениально! Чёрт бы меня побрал со всеми моими потрохами, но это гениально!

--Отворяй! Но помни, твоя оплошность – мой выстрел!

Кирилла Антонович лениво повернул защёлку, и толкнул наружу дверь, встретив грудью чувствительную прохладу зимнего курорта.

--Итак, для чего я вам тут понадобился? А, ну конечно, вы же без прислуги никуда!

--По причине объективного обнаружения в курортном городе Кисловодск неустановленных до поры особ, обладавших при аресте оружием, а также имевших вероятную цель революционного мятежа, управление Внутренних дел Северокавказского округа считает за надобное …, - забубнил по памяти старший городовой, попутно извлекая из внутреннего кармана шинели сложенный вчетверо лист писчей бумаги.

--А чего мы стоим? – Спросил помещик, обнимая себя за плечи руками. – Холодно ведь!

--Хочу дослушать, - полушёпотом сказал Третьяков, и сильнее прижал ствол пистолета к спине Кириллы Антоновича.

Что было более вероятно, одноглазый сам прижался к спокойно стоящему телу.
--Что слушать? Тишину? Романтики захотелось?

--Не веди себя так, словно ничего не видишь и не понимаешь!

--Отчего же, прекрасно понимаю! Это новый приём пыток? Морозить человека ….

--Клянусь, я выстрелю!

--Так стреляй! – Наиграно разгневавшись, воскликнул помещик, и быстро повернулся лицом к Третьякову.

--Что я должен слушать? «Не веди себя …», - передразнил помещик Улиту, - вытащил меня на холод, тычешь оружием и заставляешь слушать! Что слушать? Или нет, кого слушать? Твои угрозы?

--Ты … а это кто? – Выпалил Улита, в смысле громко вскрикнул. Подождал секунду, и направил свой указующий перст на двойника помещика, стоявшего с видом человека, рьяно интересующегося архитектурой курортного города.

--Посему приказано довести до лиц, арендующих дачи, что не позднее трёх часов пополудни произвести ….

--Где?

--Да, перед твоим носом! – Совсем заорал Третьяков, и оросил слюною плечо и рукав сюртука помещика.

--Давайте сначала! В чём подвох?

--Это! Кто? – Очень опасно и очень раздельно произнёс одноглазый палач, и уже стволом пистолета указал Кирилле Антоновичу направление, в коем ему надлежало провести визуальную инспекцию.

--Как по мне, это не «кто», это – «что»! Это – Кисловодск. Это, если станет интересно, зимний воздух, над ним небо, а ниже – земля. Неужели вы так стремительно слепнете, или у вас галлюцинации?

--Ты что ….

--… а после оповещения всем надлежит предъявить паспорт, либо иной документ представляющий право иметь гражданский ….

--Я? Это я «что»?

Помещик не всё понимал в сути игры, экспромтом родившейся на пороге дачи, но он, как никогда прежде, острее острейшего почуял – именно сейчас, именно в этот самый миг настало время для кульминации происходящего сеанса безобразия и обмана.

Не совершая подготовительных действий, Кирилла Антонович сделал шаг навстречу свободе (если так будет уместно назвать порог дачи), остановился в дверном проёме, сложил ладошки рупором, подмигнул одним глазом, имея надеждой понимающее действие «невидимых» гостей, и громко закричал.

--Спасите, люди добрые! Не дайте погибнуть! На помощь, православные! Ну, где тут «что» или «кто»? Где помощь? Кого я должен увидеть? Вашу галлюцинацию? По счастью она случается только у одного человека, и по счастью только у вас!

Вот если бы автор был человеком либерального уклада мышления, да ещё с врождённым пороком мягкотелости то, ей-Богу, откровенно пожалел бы Третьякова, выглядевшего так … ладно, не суть. Просто пожалел бы вмиг опустошённое существо.

--… и в согласовании с распоряжением уведомление предъявлено старшим ….

--А это? – Из последних сил выискивая хоть что-то путнее из глупейшего, абсурднейшего положения, кое засосало Улиту, словно болотная топь, одноглазый схватил за плечи помещика, и развернул оного в левый бок.

То, на что обращалось внимание, было не «что», а «кто», а именно старый знакомец кочегара мужеского отделения нарзанных ванн Павла Митрича, дворник и выпивоха Расселин Михей, шедший в чуйке от правого угла дачи (если стать лицом к фасаду «Ретвизана») к собравшимся перед входной дверью. В руке он удерживал холщёвый мешок, оттопырив его в сторону от своего тела.

--И что же это за изверги-то, а? Как так-то, а? За что котов смертию карать, а? Вот, погляди, мил человек, - прохныкал Михей, растягивая горловину мешка перед вором Холерой, - за что животину-то, а? А глазья им зачем вынул, а? И при копали, изверги, не … тока землицы малость поверху … и всё! Кому оне мешать могли, а? Ох, люди, люди, нет на вас креста, и будет за такое вам отмщение, ох, будет!

Расселин ещё немного попричитал, да и подался прочь, оставив Холеру в расстроенных чувствах, что хорошо отыгралось на его лице.

--… в три часа пополудни прибудет жандармский наряд. Прошу с приготовлением паспортов ….

--В три?! А сейчас сколько?! – Снова разразился громогласностью Улита, и сотворил то, чего от него не ожидал даже Кирилла Антонович. Третьяков откинул голову назад настолько, что его затылок удобно упёрся в ложбинку меж лопаток.

От удивления старший городовой («удивление» - словцо, совершенно не описывающее состояние человека, увидавшего нечто подобное, и описать таковое возможно только самыми бранными словечками, кои пользуют не все даже пьяные извозчики) умолк, перестав моргать, дышать, думать, переваривать пищу, обогащать кислородом кровь и помнить собственный день Ангела. Остальные, стоявшие позади жандарма, вряд ли вели себя иначе.

Положение спас Холера, находившийся дальше всех от старшего городового. Он со знанием проводимой процедуры пнул начищенным башмаком по мягкому месту жандарма, чем и привёл оного в должное состояние, достойное невозмутимого старшего городового. А после благодушно, но увесисто сказал.

--Если вы закончили ….

--Так сейчас и есть три часа! – То ли обрадовано, то ли со скрытым коварством в голосе выплеснул своё открытие на гостей одноглазый.

--Об том и речь, - вернулся в себя жандарм, и продолжил, заведя за спину руку с сильно сжатым кулаком, - готовьте паспорта, и мы в три часа пополудни внесём в реестровый список всех арендаторов. Что поделать, коли такие правила! Честь имею!

--Так ….

--Я замёрз …, - сказал помещик, и пошёл в свою … простите, в чужую спальную комнату.

Входная дверь с витринным стеклом так и осталась распахнутой, чтобы в прямоугольном проёме было видать уходившую тройственную галлюцинацию, а ей вослед глядел бессмысленным взглядом некто Улита Третьяков.

По сути, в гостиной осталось всё так, как и было до этого посещения … кого-то, однако же, не осталось прежней уверенности в себе, в своём понимании творящегося и, чего уж греха-то таить, в поведении захваченного похитителя круглой цепи.

Никто не знает, сколько времени любовался одноглазый своим одним глазом на вечереющий Кисловодск. Никто не знает, о чём он думал, если это действо свойственно существу, умеющему отбрасывать голову назад. Наверняка известно лишь то, что он достаточно громко проговорил.

--Да, пожалуй, холодно.

После запер входную дверь, и по-настоящему шатаясь от усталости, направился к своему пленнику. В спальню.

--Я не верю.

--По вопросам веры обращайтесь к отцу Лактиону. Он хоть и негодяй, но игумен, пусть и бывший. От вам всё растолкует.