Глава 9. Эхо войны

 
       Только что отгремели майские праздники, на окраинах  Первомайска буйно цветут сады и под лучами солнца искрится Лугань, а я сижу в кабинете, изучаю очередное уголовное дело и жду неприятностей.
       Что они неизбежны в ближайшие дни, знаю по   опыту прошлых лет.
       Я жду   депутацию ветеранов Великой Отечественной войны.
Каждый год, через несколько дней после праздника Победы, они неизменно посещают прокуратуру  и учиняют мне разнос. Затем пишут жалобы   в различные инстанции   на  прокурора - держиморду. 
       Наезжают кураторы и начинают брюзжать, требуя удовлетворить петиции  фронтовиков. Им предъявляются материалы имеющихся проверок, которые, как водится в таких случаях, находят   поверхностными, о чем докладывают наверх.
       Меня вытаскивают туда и «дерут», о чем сообщают ветеранам.  И так каждую весну, до начала полевых работ. Они благостно действуют на стариков, которые начинают в меру сил копаться на своих участках   и забывают о моем существовании. До следующей весны.
       А дело  в следующем.
       Еще с царских времен  местное население селилось по берегам Северского Донца по признаку достатка. На правом, высоком,  с плодородными землями и сосновыми борами - как водится, богатые, на левом, пологом и песчаном - беднота. Так и жили, целыми родами.
       Правобережные в большинстве  служили в Войске Донском, имели обширные земли, стада и пасеки; левобережные работали на шахтах и  разводили на песке тощие бахчи.
       Когда началась Гражданская война, первые, как и следовало ожидать, оказались в казачьих сотнях Каледина, Деникина и Махно, а «незаможники» вступили в красногвардейские отряды Буденного, Пархоменко и Щорса.
       После ее окончания, оставшиеся в живых бойцы, вернулись в родные села Крымское, Нижнее и Калиново, где вновь расселились по тому же принципу.
Грянула Великая Отечественная и мужская часть левобережья   этих сел, влилась в Красную Армию, которая   с боями оставила Донбасс. 
Правобережные же дождались «освободителей», многие из них вступили в полицию и карательные отряды, которые зверствовали в наших местах  не хуже своих новых хозяев.   
       В 1943 году Донбасс освободили и часть изменников, вместе с фашистами, покатилась на запад. Оставшихся же отловили «СМЕРШ» с   НКВД и, расстреляв наиболее замаравших себя кровью, остальных отправили «до далэкых таборив».
Закончилась война. Крымские, нижнянские и калиновские фронтовики  вернулись в родные места. А в середине 50-х, туда же стали возвращаться и отбывшие свой срок изменники. 
       В это время по ранее оккупированным областям России еще катилась волна громких процессов  над бывшими карателями, которая не минула и наш  край. Затем все затихло и только время от времени, далекими зарницами войны мелькали в газетах все более редкие сообщения о процессах над очередными, долгое время скрывавшимися предателями.
       Время лечит. Но не все.
       К моменту моего повествования,  в городе  насчитывалось более  тысячи фронтовиков и несколько десятков бывших изменников. В подавляющем большинстве жили они в тех же родовых селах, что и раньше. И вражда не затихала.
Изломанные войной, тяжелым послевоенным трудом и не особо обласканные привилегиями  фронтовики,  люто ненавидели «искупивших вину».
       Сначала те сидели тихо, но по прошествии времени, оклемавшись от лагерной баланды, нарожав  детей и получив пенсии,   стали понемногу наглеть.
       В различные инстанции полетели  их прошения  на реабилитацию,  а порой и получение статуса участника   Войны, причем не только у нас, а по всей стране.
И самое интересное  то, что они нередко удовлетворялись.
       К счастью, в то время еще были живы   многие    военачальники, которых возмутило подобное кощунство, и не без их участия, военными комиссариатами Министерства Обороны, в СССР осуществили  перерегистрацию оставшихся в живых фронтовиков. Она выявила немало примазавшихся к их славе подлецов, которых лишили почетного статуса   участника Великой Отечественной войны. Но, по - видимому, не всех.
       Я сам знавал   такого «ветерана», который уклонился от призыва и всю оккупацию просидел по вдовьим погребам, а затем оказался участником   сражений в местах, где никогда не бывал.
       Причем боевых наград имел множество. Впоследствии оказалось, что на освобожденной территории он возил одного очень крупного правоохранителя, который и помог дезертиру стать героем войны.
       Вот таких деятелей и бывших пособников фашистов, осужденных по их мнению не за все  злодеяния, и отыскивали наши Первомайские ветераны.
       Заводилой у них был здоровенный дед, с протезом вместо ноги и увесистой клюкой, который воевал в морской пехоте и ко мне являлся   в черной мичманке  с позеленевшим крабом. Причем только после 9 Мая и  в не приемные дни.
Его сопровождал десяток ветеранов   при всех регалиях.
       Пока вся эта делегация, чертыхаясь и гремя костылями, поднимается     на второй этаж, в кабинет заглядывает   встревоженная Цапко и    сообщает:
       - Валерий Николаич! Знову нижнянские диды прийшлы. При медалях. Будэ скандал!
       Сначала ветераны заходят к Савицкому, который тоже воевал,     командуя артиллерийской  батареей  и поздравляли его с Днем Победы. Затем, поговорив с ним о жизни,  просятся ко мне на прием.             
       Илья Савельевич появляется в кабинете, присаживается у стола и  молча смотрит на меня.    А я на него, зная, что за этим последует.
       - Валера, нужно принять,- задушевно произносит он.
       Кого, уточнять не приходится, ибо это повторяется из года в год,  с завидным постоянством.   
       - Илья Савельевич, дорогой, не могу, не приемный день, тем более сейчас задержанных на «санкцию» привезут. 
       -  Ничего, подождут, у них срок все равно идет, в крайнем случае  Николай Иванович арестует. Надо принять, надо, ведь у тебя   самого отец фронтовик.
       -  Они ж снова будут орать, чтоб посадил нижнянских полицаев, да еще крымских  и калиновских в придачу, а те уже все сидели, пусть лучше едут к Славяносербскому прокурору. Это пограничная территория.
       - Не будут,   просто хлопцы  хотят тебя поздравить и поговорить.
       - Как  в прошлый раз? Чуть голову костылем не проломили! Да потом же на меня еще  и жалобу накатали, в области объяснялся.
       Савицкий начинает обижено сопеть и я сдаюсь.
       - Ну вот и добре! - радостно восклицает он. - А если будут бить, ты кричи,- успокаивает.  -  Хлопцы, заходи!            
       Старики неспешно появляются из приемной и чинно рассаживаются на стульях, звеня медалями. Илья Савельевич с чувством выполненного долга крякает   и предупредив депутацию, чтобы вели себя культурно,исчезает.
       - Витаемо вас зи святом товаришу прокурор. Давно нэ бачилысь, як життя?- начинает моряк.
       - Спасибо отец, и я вас поздравляю, пока работаю.
       - Я бачу ты вже майор? -  кивает  на мои петлицы, - мабудь за Плахотченка дали? Поганый був сэкрэтар.
       - Поганый,-  соглашаюсь я. 
       Затем следуют еще несколько вопросов от других ветеранов, но я понимаю, что они пришли не с этим и настоящий разговор впереди. Так и получается.
       - А мы до вас с заявой,- хмурится моряк  и вытаскивает из кармана  несколько  исписанных листов.
       - Ось тут ! -  сжимает их в кулаке, - хвакты  про зрадныка, та ще якого!
       Я открываю рот, пытаясь возразить, что по нижнянским или калиновским  полицаям жалобу принимать не буду, но он опережает меня.
       -  Вин нэ наш, нэ з Нижнього, то шавки,  а цэй був нимэцьким охвицэром, тут, у Первомайську, в сорок  другому роци.
       Далее последовал рассказ, который заинтриговал  меня, ибо сопровождался серьезной фактурой и походил на правду.
       Из него следовало, что сразу же после отступления наших войск в  41 году, на территории Первомайска, который тогда еще не был городом и относился к Попаснянскому району, дислоцировалась крупная немецкая часть. С первых же дней оккупации, хозяйственные немцы стали вывозить из района запасы зерна, оборудование и скот, а затем восстанавливать затопленные шахты.
       Для этого создали «дирекцион», что-то вроде административного  управления, который в 1942 году возглавил офицер в чине обер - лейтенанта,   отлично говоривший  на русском языке.
       Под его руководством, на Попаснянском железнодорожном узле были сформированы и отправлены в Германию несколько эшелонов с продовольствием и молодежью, а согнанное  на шахты местное население занялось их восстановлением. Затем  немцы отступили, война закончилась, и в городе вновь появился этот же офицер, но уже в форме советского майора. 
       О нем бдительные граждане сразу же сообщили органам НКВД, но те, пообщавшись с майором, его отпустили, а заявителям порекомендовали не болтать. Мол, обознались.
       Но отчуждение не проходило. Чужак, а он был родом не из наших мест, устроился заместителем главного энергетика на завод имени Карла Маркса и поселился в выделенной ему администрацией половине «итээровского» домика, в старой части города.
       Жил отшельником и вне работы практически ни с кем не общался. Его часто видели с удочкой на Лугани, или  на курганах в степи, где он собирал дикие травы. 
Шли годы, и в каждый из них, 9 Мая над Страной гремел салют Победы. Во всех больших и малых городах чествовали ветеранов, но этого человека никогда не видели среди них.
       Не ходил он и в военный комиссариат, где фронтовикам вручали юбилейные медали. Их возили ему на дом. Он брал, но никогда не благодарил, оставляя в недоумении очередного работника военкомата.
Так и жил. Затем вышел на пенсию и стал еще нелюдимей.
       - И шо ты на цэ скажешь?! - возмущенно  трясет бумагами побагровевший   моряк. -   Тут у сорок  другому вин був? Був. Фашистьску форму носыв? Носыв. Людей до Нимеччины видправляв, на шахтах робыты прымушував. У нас цилый лыст свидкив, ще не вси померли!
       - Це так, товаришу прокурор, - вмешивается в разговор самый щуплый из ветеранов, -  вин, курва, мэнэ з сестрою   эшелоном у Нимеччину видправляв! Слава Богу що нэ доихалы, пид Дебальцевом партизани  охорону повбивалы  и нас звильнылы.
        - Помовч, Пэтро, нэ встрявай !  -  обрывает его моряк.
- Микола, - обращается он к сидящему рядом усатому старику, - ты у нас охвицэр, докладай дальше, бо я починаю нервничать.
        Я с опаской поглядываю на костыль моряка.
        - Так, значит вот,- тихо вступает в разговор Микола,- были мы на днях у военкома, и он показал нам анкету из личного дела  Квитко. В ней значится, что тот  родом из-под Харькова, где перед войной закончил   пединститут.
        Потом был призван в РККА и участвовал в финской компании. Еще есть записи, что войну начал лейтенантом, командиром стрелкового взвода   и закончил в Бреслау, майором при штабе армии. Имеет ранения и медаль «За победу над Германией». Все.
        - Ну и что здесь такого? -  удивляюсь я.
        - Э-э, сынок, не скажи, - отвечает старик. - Я сам был «ванькой-взводным»  до Сталинграда, пока не списали в чистую, - показывает беспалую руку.   - Награждали не густо, но чтоб наш брат, взводный, всю войну прошел  и не имел боевых наград? Такого не было, что-то здесь не чисто. К тому ж  он беспартийный. А на таких должностях, без партбилетов при штабах фронтов не держали, поверь мне.
        Его бурно поддерживают все присутствующие и начинают «заводиться».
        - Тыхо! - рякает на  них моряк и стучит клюкой в пол. - Разоралась, бисова пехтура!  Шо вам тут, шалман?! Те затихают.
        - Значыть так, сынку,- он тяжело встает,  подходит к столу и кладет на него свои бумаги, - ось тоби наша заява, пэрэвиряй. И досконально, цэ нэ якись полицаи, цэ скрытый ворог. Трэба з ным кинчать. Бо пойыдымо до областного прокурора и в обком, у нас тэпэр свий транспорт, Мишку собес выдав «Запоржця».
        - Мишко, бисова душа, кончай спать! - орет   на грузного деда, мирно посапывающего в уголке,-  як же ты нас у Луганськ повэзэш, повбываешь на Бахмутке!
        Я в это время бегло просматриваю исписанные крупными каракулями листы «заявы», прикидывая, как бы  сбагрить ее «смежникам».
        - Иван Карпович, - обращаюсь я к усевшемуся уже к приставному столу моряку и чуть отодвигаюсь от своего, - а может Вам с этим заявлением   в горотдел КГБ обратиться? оно больше по их части. Я позвоню Швачке.
        - Ни. Там мы булы. У прошлому роци по полицаям ходылы. Воны, курвы, сказалы шо тилькы шпыгунамы займаються, идить мол диды до прокурора, у нас дела поважнее. И яки там дила? Тикы горилку жруть и  дивчат до сэбэ водять. Цэ нэ СМЕРШ, чув про таку?
        - Доводилось.
        - Во-во. Ти хлопци   всим займалысь.   А ци – йдить до прокурора! Ну, мы у тэбэ писля ных  трохи  и пошумилы. Так,  що звыняй. А заяву пэрэвир и щоб цэй гниды у городи нэ було.
        Я прощаюсь с фронтовиками за руку и они уходят. Некоторое время тупо  сижу за столом, осмысливая услышанное.
        Затем закуриваю и подхожу к окну с открытой форточкой, глядя как старики спускаются с крыльца. Рядом стоит «черный ворон» из которого выгружают нескольких рецидивистов в наручниках. Ветераны останавливаются и   наблюдают, как конвой сопровождает их в прокуратуру.
        - А цим блатнякам, чого нэ хватае?!  - слышу я бас моряка  и вся группа удаляется в сторону собеса. «Поздравлять» председателя.
        Вызываю секретаршу и прошу ее зарегистрировать оставленные фронтовиками бумаги.
        - Как жалобу?
        - Нет, как заявление о преступлении.
        - Цього дида я знаю, - хлопает она ресницами, - знову будэ свалка. А кому розпышытэ?
        - Сам займусь. Иди.
        Далее звоню Судье. Это фамилия нашего   военкома.  Полковник на месте и мы договариваемся о встрече в комиссариате после восемнадцати часов.
        Из-за ветеранов весь рабочий график полетел к черту и начинается дурдом. 
Оказывается  Николай Иванович срочно выехал на какое - то убийство и   все это время «зак»  стоял у прокуратуры, а задержанные дурели в нем от жары.
        Это сразу же  аукнулось. Они распсиховались и отказались   признать   вину в   разбое.   Всех арестовал (их взяли с поличным, и орущих парней поволокли из кабинета.
        Не успели затихнуть их маты – позвонила  председатель суда и сообщила о внеплановом деле. Забыли уведомить, нужен прокурор. Полаялись. Все   «судебники» были в разгоне, послал молодого следователя. А у того допрос насильника, срывать нельзя.   Допросил сам.
        После стал печатать обвинительное   по находящемуся в производстве делу, не дали. По прямому позвонил Первый.    Ветераны «поздравили» собес, возбудились и теперь мордовали его.
        Стал ныть, «чтоб по партийному разобрался с их обращением и «проинформировал».   Заверил, что все сделаю.
         После из милиции приехали зам начальника по оперработе Толя Пролыгин с начальником БХСС Марченко  и стали клянчить заочную санкцию на обыск у кого-то из торгашей. Не дал, оказалось мало фактуры.  Обиделись. 
         Короче, до восемнадцати часов я был  в мыле, но по своему  уголовному делу так ничего и не сделал. 
         Без четверти шесть, голодный и злой я  запихал бумаги ветеранов в папку и вышел из прокуратуры.
         Напоследок «обрадовал»   водитель, который копался у гаража  в двигателе служебной «Волги». Он сунул мне в нос какую-то железяку и заявил, что ехать не может, аппарат сломался.  Я злобно выругался, плюнул  и поплелся к военкомату пешком через парк, так было ближе.  По дороге вспомнил, что с утра не ел и наскоро перекусил в ближайшем  кафе.
         В комиссариате было прохладно и пусто. За   стойкой дежурного мирно дремал пожилой   прапорщик, весом с центнер, который при моем появлении проснулся   и хмуро поинтересовался, - к кому?
        Я представился.
        - Будь ласка (встал)проходьтэ, полковнык ждуть.
        Комиссар сидел в своем   кабинете, больше похожем на военный музей, и читал «Красную Звезду». Отношения у нас были самые добрые, ибо  каждый год, во время призыва, мы помогали военкомату отлавливать «уклонистов».
        После взаимных приветствий, присев к столу, рассказываю Судье о встрече с   ветеранами  и даю прочесть их заявление.
        - Что ж, тут все абсолютно правильно изложено.   Меня самого очень интересует этот человек, очень уж странная у него послужная анкета, да и поведение вызывает недоумение. Я  здесь пятый год, и за все время Квитко ни разу не приходил в военкомат.
        Не бывает он и на    встречах с ветеранами ни у нас, ни в доме культуры. Все юбилейные награды возим ему домой, сам за ними не является. Даже когда к сорокалетию Победы   фронтовикам вручали «Ордена Отечественной войны», не пришел. Орден отвозил ему на дом  мой заместитель.
        - А вы не пробовали  выяснить, почему так получается? С ним побеседовать, с людьми поговорить, наконец запросить дополнительные сведения из военных архивов?
        - Пробовал, и не только я. Этим вопросом занимался еще покойный военком,  полковник Подвальный,  вы его знали, дело вели по факту его гибели.
        Ну, так вот. Он посылал  запрос  в центральный архив Министерства Обороны в Москву. Оттуда пришел ответ, подтверждающий сведения, имеющиеся в послужном списке Квитко. За одним исключением. В 1945 в Германии, уже в звании майора, он был исключен из партии и  находился под следствием.   Вот и все.
        - Хорошо, что вы не показывали этот документ ветеранам, он, прямо вам скажу, не проясняет, а запутывает всю историю.
        - Почему и не показал. Да еще эта служба в немецком дирекционе, - хмурится полковник. - Я  ездил в Нижнянский и Золотовсий  поссоветы, поговорил там со стариками, они в один голос заявили, что начальником дирекциона был именно Квитко. То же самое многие говорят и в Первомайске. 
        Я, Валерий Николаевич, что думаю. Или он был военным разведчиком и находился в городе с заданием, а потом в конце войны попал в какую-то «историю» или..., ну вы сами понимаете. Только непонятно, зачем он тогда сюда вернулся? И как его просмотрели органы? Я, кстати, встречался по этому поводу с Попаснянским начальником райотдела КГБ, они тогда обслуживали и Первомайск. Тот сказал, что на Квитко по их  линии ничего нет.
         Вот и гадай, после всего этого, что он за человек. И справедливо наши деды стучат костылями. Им правду подавай.
        Ты знаешь, сколько липовых участников войны «вычистили»  перед сорокалетием Победы только по нашему городу? Несколько десятков. Вот тебе и правда. С каждым годом фронтовиков в Стране умирает все больше, а общее число не снижается. Как это понимать? А льготы мизерные, стыдно говорить, и те получается, отнимали у настоящих, и давали примазавшимся.
        Так что, здесь аккуратно разбираться надо, по вашим каналам. Мои исчерпаны. И выходить советую не на Министерство Обороны, а непосредственно на его архив в Подольске. Вот адрес.
        Полковник достает из лежащей на столе папки лист бумаги и передает мне.
        -   В прошлом году дважды направлял туда запросы, но ответа так и не дождался. И знаю почему, их тысячи, не успевают исполнять. Вам ответят быстрее. И, кстати, советую обратиться  в наш горотдел КГБ, к Швачке. Часть попаснянских   архивов у них. 
        А это личное дело   майора запаса    Квитко. Достает из стола тонкую глянцевую папку с трафаретной  звездой и надписью «Министерство Обороны СССР» в верхней части. 
        Такие дела мне уже доводилось листать, когда шла «чистка» ветеранов и некоторые из них обращались с жалобами на решения военных комиссариатов о  лишении этого статуса. Случаев, чтоб они были неправомерными, в своей практике не припомню, но допускаю и такое.
        Открываю папку.
        С выцветшей от времени анкеты, на меня смотрит молодой светловолосый офицер с пронзительными глазами и с двумя кубиками в петлицах. Ниже, выполненные от руки  потускневшими чернилами, записи  в графах.
        Из них следует, что Андрей Иванович Квитко, родился в городе Изюме Харьковской области в 1915 году, закончил  педагогический институт и работал преподавателем немецкого языка в одной из сельских школ.
        Далее идут записи о его участии в войне с белофиннами  и Великой Отечественной.
        Первая офицерская должность - командир   взвода,  датирована летом 1941, последние - командир роты и    старший офицер штаба армии  Южного   фронта,   сорок третьим и сорок четвертыми годами.    В графе «награды» -  медаль «За победу над Германией» и все последующие юбилейные награды. Короче, все именно так, как и рассказывали ветераны, с незначительными подробностями.   
        Листаю дальше: справка о демобилизации, выписки из военного билета, краткая автобиография,  различные документы для оформления удостоверения Ветерана войны. 
        Стоп! Две справки из эвакогоспиталей, подтверждающие факты ранений на фронте, датированные после  сорок третьего года и заключение медицинской ВТЭК, что с учетом степени их тяжести и последующего освидетельствования, оснований для признания  Квитко инвалидом войны, нет. И еще формализованный бланк ответа из Попаснянского РО МГБ   на имя полковника Подвального, об отсутствии компрометирующих сведений на него.
        Завершает все эти бумаги   ответ из Министерства Обороны, в котором  то, о чем рассказал мне военком – исключен из партии и находился под следствием. За что, не указано.   Больше ничего, заслуживающего внимания.
        - Я не раз изучал все материалы дела, - произносит военком,  - они   убедительны и   не вызывают сомнений. Кроме отсутствия фронтовых наград. При его должностях и ранениях они должны были быть. Разве что лишили, когда исключили из партии или находился под следствием? Но это возможно только по суду  или специальному постановлению. Ведь так?
        Я соглашаюсь.
        - И еще, -  продолжает полковник, - он не отрицает, что был здесь в сорок втором  и руководил  дирекционом.
        - Как?!
        - Был. Сам подтвердил. Разве ветераны вам ничего не сказали?
        - Нет. Они правда на приеме здорово горячились, может забыли?
        - Ну, так слушайте. Накануне этих праздников   горисполком организовал каждому фронтовику по три тонны угля, так большинство их   живет в частном секторе. Требования на него нужно было получать в объединении, о чем мы известили  всех ветеранов. Там Квитко и столкнулся с несколькими из них, которые сегодня были у вас.
        Слово за слово, начался скандал, они обозвали его предателем  и потребовали, чтоб рассказал, чем занимался   в 1942 году в наших местах. Тот вспылил,  заявил, что это не их собачье дело  и ушел.
        - М-да,- пробормотал я,- чем дальше в лес, тем толще партизаны.
        - Какие еще партизаны? -  не понял военком.
        - Да это я так, к слову. Вы, пожалуйста дайте команду, чтоб из дела сняли  для нас копии всех документов, я пришлю за ними  следователя.   Будем готовить   запрос в Подольск и опросим людей.   А там посмотрим.
        Из военкомата вновь иду в прокуратуру, звоню жене, что задержусь и до полуночи занимаюсь со своим уголовным делом.
        На следующий день организовываю проверку заявления и вместе с одним из молодых работников мотаюсь по кругу Первомайск - Горское - Нижнее - Золотое. К концу дня у нас копии документов из военкомата,         характеристики на Квитко с его прежней работы  и  по месту жительства, справка из объединения «Первомайскуголь» о времени восстановления в период войны затопленных шахт, а также   десяток объяснений граждан, поименованных в заявлении. 
        Вырисовывается следующая картина.
        В период оккупации, немецким дирекционом на территории района были восстановлены несколько шахт, одна из которых работает и поныне. Отправкой рабочей силы, продовольствия и оборудования в Германию  он  также занимался,  и немецкого обер-лейтенанта,  похожего на Квитко, часто видели на шахтах, железнодорожном узле  Попасная и в вагонном депо. Принимал ли он участие в карательных операциях, жителям неизвестно.
        Самое интересное то, что слов некоторых из них, многие эшелоны  с продовольствием  и оборудованием, на территории области пускались под откос и в Германию не попадали. Не были по каким-то причинам взорваны немцами при отступлении и   находящиеся в стадии восстановления шахты.
        И это при всем том, что партизанских отрядов в нашей степной местности не было, а созданное перед отходом Красной армии подполье, в первые же месяцы оккупации  фашисты   выявили и уничтожили.
        Со следственными материалами  в этой части, я в свое время   знакомился в архиве прокуратуры области  и поражался, насколько же они не соответствуют всему  тому,  что впоследствии написал в  «Молодой гвардии»  А. Фадеев.
        Кое-что становилось ясным, необходимы были дополнительные сведения из Министерства Обороны и помощь «смежников».
        Мотивированный запрос в Подольск, с интересующими нас вопросами, мы подготовили вместе с Савицким, а вот в  горотдел  КГБ я обращаться не стал. Дело в том, что в период  следствия в отношении партийно-советских  лидеров нашего города,   а затем проверки аналогичных материалов по пришедшему им на смену Плахотченко, местные чекисты, знавшие обо всех их «художествах», не только не помогли нам, но даже «ставили палки в колеса».
        Я поступил проще - связался со своим давним приятелем, который работал «направленцем» в областном УКГБ и заручился его поддержкой.
        Когда наш запрос ушел в Подольск, он продублировал его по своим каналам в Москве.
        Не знаю, что сыграло свою роль - бланк прокуратуры или «телефонное право», но оттуда довольно быстро пришел ответ. Он был ожидаемым.
        В документе значилось, что с первых дней войны, Андрей Иванович Квитко был военным разведчиком, сначала штаба дивизии, а затем одной из армий Южного фронта, части которого освобождали Донбасс. Награжден тремя  орденами  «Боевого Красного Знамени», орденом «Красной Звезды» и медалью «За  победу над Германией».  По вопросу нахождения его под следствием и исключения из партии, дополнительными сведениями архив не располагал и рекомендовал  обратиться в Главную военную прокуратуру.
        Все стало на свои места.
        Давать запрос в военную прокуратуру мы не стали и проверку заявления на этом, решили прекратить.
        Оставалось главное. Пригласить Квитко и  получить от него объяснение, таков был порядок. Я надеялся, что в беседе ветеран более подробно расскажет о своем боевом пути и прольет свет на оставшиеся невыясненными вопросы.
Ошибся. 
        Это я понял сразу, как только он вошел  в кабинет. По глазам. Они были такими же жесткими, как на старой фотографии в личном деле.
        Разговор был коротким.
        - Андрей Иванович, я приношу Вам  извинения  от имени Совета ветеранов  войны. Мы во всем разобрались.
        Он долго молчал и пронзительно смотрел мне в глаза.  Затем встал  и бросил только одну фразу: «Мне это уже не нужно».
        И ушел. Так и не простив.
        А вскоре  умер.  С почестями похоронен на старом Первомайском кладбище и забыт. Как многие солдаты Великой Отечественной, о которых мы так   ничего и не знаем…