Костурийская баллада7

Люция смертельно скучала. После большого столичного города Костурия показалась безжизненной пустыней. С отцом девушка встречались лишь за обедом, почти всегда молча. Болтовня старой кормилицы надоела, вызывала головную боль. Разговаривать с деревенской бабой, батрачкой Чинцей, выносившей ночной горшок и таз после омовений, Люция брезговала. Развлечений на проклятом острове не было никаких. Здесь не было ни подружек, ни купеческих лавок с лентами и пуговицами, ни ярмарок с бродячими певцами и музыкантами. Можно было лишь гулять в заглохшем, неухоженном саду, обнесённом стенами, или глядеть в окно, выходившее в уединённый уголок того же сада. На маленькой повозке, в которую запрягали барана, дочь домицелли могла отправиться за пределы виллы в деревенскую церковь, но зимой, когда на море бушевали штормы, а землю заливало холодными дождями, она ни разу ей не воспользовалась.
С наступлением весны в саду розовыми облаками зацвёл миндаль. Чинца стала приходить туда со своим двухлетним малышом, усаживала ребёнка под кустом, а сама, согнувшись в три погибели рыхлила землю, высаживала рассаду, поливала всходы. Кроме неё никто никогда не появлялся под окнами девичьей спальни. Люция наблюдала за ней от нечего делать. Однажды в знойный полуденный час, когда всё в доме замерло, когда все слуги спали, она увидела, как в сад тайком вошёл телохранитель отца – Осьминог. Могучий моур обхватил женщину за талию и повлёк под сень цветущих деревьев. Чинца сначала испуганно упиралась, а потом засмеялась. Мужчина выпустил её из объятий, она охотно сдёрнула с себя юбку и рубашку, расстелила их на траве, легла и принялась бесстыже ласкать себя между ног. Моур спустил шаровары и лёг на неё. Его тёмные ягодицы ритмично задёргались. Люция застыла столбом, не в силах не смотреть на происходящее, слышала тихие стоны, слышала довольный смех Чинцы, но не воспринимала это как реальность. Наконец, моур откинулся на спину и Люция увидела его голый живот, обросший густым чёрным мехом и то, что юной девице не полагается видеть у мужчины до свадьбы. Ей, наконец, стал понятен смысл загадки про зверя с двумя спинами. Ноги у неё ослабели, сладкая истома охватила всё тело, внутри, в том месте, откуда каждое новолуние исходит дурная кровь, что-то ожило, нежно зашевелилось, судорожно сжалось. В голове зашумело, в глазах помутилось, Люция едва не свалилась с лавки у окна, на которой сидела.
Вечером, лёжа в постели, перебирала в памяти новые, волнующие ощущения. Как только старая кормилица погасила свечу, улеглась на своём сундуке и захрапела, девушка откинула одеяло, подняла к груди рубашку, раздвинула ноги и начала осторожно исследовать место тайных услад. Нащупала влажное, чувствительное. Внутри снова ожило, забилось как второе сердце, дыхание перехватило, тело само собой выгнулось дугой потом блаженно вытянулось. Люция испугалась, подумала, что умирает. Ночью, во сне, она покорно отдавалась Осьминогу, млела, трепетала, задыхалась под его тяжестью.
Утром, дрожа от ревности, приказала прогнать Чинцу.
Люция ничего не знала о намерениях отца. Сначала думала, что они не задержатся на Костурии надолго, теперь ей стало казаться, что они обречены оставаться на острове всю жизнь. Мысли невольно обратились к сьеру Вико-Варо. Мужчина был не так уж плох, но его высокое положение не оставляло никаких надежд на свадьбу. Рядом с ним она могла быть лишь любовницей, наложницей, наравне с какой-нибудь крестьянкой, вроде Чинцы.
Чувственное наваждение томило её, словно болезнь, она со страхом думала, что выхода нет и помощи ждать неоткуда. Измучилась, попросила кормилицу проводить её в церковь. В повозке, запряжённой бараном, под конвоем двух моуров, отправилась в деревню. Церковь находилась на краю селения. Каменное, старинное здание с узкими окнами, расположенными на высоте человеческого роста, с колоколенкой на крыше, над входом. Внутри небольшое помещение, выбеленное известью, украшали яркие фрески, намалёванные не слишком умелой рукой и деревянные статуи святых. Тут стояли в два ряда простые, отполированные крестьянскими задами, скамьи и накрытый парчой алтарь. Всё выглядело уютно и мило. У входа возвышалась массивная, круглая мраморная чаша, наполненная святой водой и украшенная фигурками голопузых крылатых амуров.
Моуры оставались снаружи. Люция быстро вошла, огляделась, увидела седовласого священника у алтаря, хотела попросить об исповеди и не посмела. Стыдно рассказывать о муках похоти мужчине. Девушка замерла на месте, делая вид, будто молится, потом торопливо перекрестилась на алтарь и повернула к выходу. Рядом с чашей, скрываясь в тени статуи, стоял неизвестный, красивый юноша, он зачерпнул горсть воды и смело подал ей. Этот смельчак, судя по богатой одежде, был пажом из свиты герцога.
- Моё имя – Альдо, – шепнул парнишка. – Придёшь сюда завтра?
Люция скосила глаза на кормилицу, целовавшую ноги деревянной статуи святого, и легонько пожала протянутую руку в знак согласия. Изящный юнец был гораздо приятнее Осьминога и сьера Вико-Варо.
Она пришла на свидание. Села на скамью, раскрыла молитвенник. Кормилица села рядом и очень скоро начала клевать носом. Священника нигде не было видно. Люция тихонько встала и приблизилась к чаше. Альдо ждал её, дрожа от возбуждения обнял за талию. Робко и неловко поцеловались. Он побледнел, легонько прикоснулся ладонями к её груди. На щеках у девушки расцвёл румянец, она скромно опустила ресницы, жадно рассмотрела тугой гульфик. Кормилица проснулась, позвала Люцию. Альдо шепнул: «До завтра!» - и нырнул под чашу, затаился в тени.

Приближалось Великое воскресение. Кормилица, зная, что дон Спироне за своими учёными занятиями не всегда исполняет христианский долг, пришла к нему и сказала: «Хозяин, позвольте слугам пойти в церковь, послушать заутреню. Негоже встречать святую ночь дома, как еретикам или язычникам. А мы бы взяли с собой молодую госпожу, бедняжка ведь скоро заболеет, сидя в четырёх стенах».
Дон Спироне разозлился, захлопнул книгу, которую читал, закричал, что у старухи память отшибло, он-де ещё вчера приказал всем слугам сопровождать его с дочерью в деревню. Однако, злился он на герцога, хам, деревенщина, уехал куда-то из замка, не пригласил его с дочерью на праздник. Видать спеси у провинциала больше, чем у столичных грандов.
Маленькая церковь была обильно украшена живыми цветами. Непрерывно звонил колокол на колокольне. Обычно в этот день на площади перед церковью царила суета и неразбериха, женщины приносили домашнюю выпечку, угощали односельчан. Пастухи играли на свирелях, нарядно одетые девушки устраивали танцы, молодые парни высматривали невест. Бегали дети и собачонки. Нынче жителям Пополи стало не до веселья. Ночью в святой храм заявился колдун. Так и прямо впёрся, прошёл вперёд. Слуги его, чернокожие моуры, бесцеремонно растолкали народ, освободили скамьи для господина. Согнали с места семьи уважаемых людей, старосты деревни, богатого крестьянина Пепе и трактирщика Дидоне.
Отец Изадор начал торжественную службу. Певчие, деревенские парни, запели гимн, безбожно не попадая в ноты и путая слова, зачарованно глазели на дочку колдуна, белокожую красавицу с золотыми волосами, а по окончании службы многие ринулись к дверям, стремясь выразить почтение госпоже и мечтая, чтобы юная богиня коснулась их хоть краем одежды.
Деревенские девушки обиделись на неверных дружков. Они каждый день мазали свои лица ягодным соком, защищаясь от злого весеннего солнца, но всё же не смогли добиться такой ангельской белизны.
Молодёжи стало не до танцев. Радость погасла. Как ни пытались пастухи развеселить односельчан своей игрой, ничего не получалось. Лишь две-три пары кружились под задорные мелодии. Среди них были Альдо с Люцией.
Дон Спироне сквозь зубы сказал Псу: «Узнай, что за наглец. Как он смеет лапать мою дочь! Не подпускайте негодяя близко к моему дому». Горбатый слуга подобострастно поклонился, шепнул: «Я знаю его, экселенц, это простой ныряльщик за жемчугом».

В деревне Пополи, да и во всей Костурии не было парня равного юному Альдо. Стройный, словно кипарис, черноглазый, кудрявый, с нежным пушком над верхней губой, с малых лет он собирал на дне лагуны раковины жемчужниц, съедобные моллюски и золотистые губки. Мальчик плавал, словно рыба, морская вода до совершенства обточила его тело, создав к пятнадцати годам идеальный образец мужской красоты. Когда вблизи от берега, одетый лишь в бронзовый загар, Альдо нырял в глубину со своей лодки, он был столь великолепен, что не только люди, а даже само солнце останавливалось и замирало от восторга. Его мать, Бона, простая крестьянка, гордилась сыном и верила, что бог недаром наградил её мальчугана ослепительной внешностью, что он и дальше станет осыпать его милостями. Муж Боны погиб во время шторма и сын остался единственной её надеждой. Она радовалась, что отец Изадор опекает мальчика, надеялась, что он сможет стать священником. Отец Изадор поначалу тоже так думал, но в последнее время уверился в том, что Альдо не годится для духовного поприща.
Парнишка был невероятно удачлив, он часто находил крупные жемчужины и выгодно продавал их в ближнем городе знакомому купцу Гаспаччо, да и на морские губки спрос был велик, ими не только мылись в банях во всей Костурии и за морем, но ещё чистили и умащали маслом и воском рыцарские латы, ведь мягкие, упругие губки не оставляли царапин, поэтому Альдо не бедствовал, у него водились денежки. Он мог позволить себе наряжаться щеголевато и по праздникам являлся в деревенскую церковь одетый под стать герцогу, сьеру Вико-Варо: в зелёных кальцони из тонкой шерсти, плотно облегающих стройные ноги, в белой рубашке из хлопка, в коротком голубом шёлковом дублете и в красной фетровой шапочке с фазаньим пером.
Парень знал себе цену и благосклонно принимал льстивые намёки приятелей, что может выбрать себе в жёны хоть дочку богатея Пепе, что арендует виноградники замка Вико-Варо, хоть дочь купца Гаспаччо.
Девушки всей округи вздыхали о юноше, но никто из них не мог похвастаться ни одним знаком его внимания. Альдо был холоден, его чувства пробудила дочка дона Спироне, красавица Люция.
Отец Изадор заметил, красотка внезапно сделалась очень набожной, каждое утро вместе со старой кормилицей являлась в церковь, но скоро понял – она приходит на свидание с возлюбленным. Священник тайком наблюдал за молодыми, сторожа от беды и в то же время боясь вспугнуть первую любовь, видел, им доставляет острое наслаждение тайное касание рук, при этом оба близки к чувственному экстазу. Обмениваясь торопливыми поцелуями, они вкушали нектар, эликсир жизни, им одинаково не терпелось испытать любовную игру, но к счастью, оба были неопытны и невинны. Распалённый неутолённой страстью Альдо целыми днями ходил словно чумной, дрожа в лихорадке. Отец Изадор видел, что творится с духовным сыном и однажды ласково попенял ему, что Люция не для него, богач Спироне никогда не отдаст дочку за простого крестьянина. Самоуверенный мальчишка не захотел его слушать, в душе у него всё красочней расцветала мечта поднять со дна дукаты северного короля, купить в городе дом, сделаться богатым купцом и тогда никаких препятствий не останется между ним и Люцией.
 
Праздничная неделя в Пополи не задалась. Молодёжь перессорилась, намеченные на осень свадьбы грозили сорваться, отцы семейств ходили мрачные. Жители сердито посматривали на белые стены виллы. Думали, колдун веселится, радуется злому делу. Но дону Спироне тоже было не весело. Дня через два после посещения церкви к нему в дом в полдень постучал незнакомый рыцарь, громадного роста мужчина в бархатном дублете, поверх которого была надета бригандина из красной кожи. Хищная белозубая улыбка сияла из чёрной, густой, аккуратно подстриженной бороды. Два бравых оруженосца стояли у рыцаря за спиной.
Верный Пёс в тот день был занят уборкой в лаборатории, и хозяин выслал к воротам Осьминога. Незваный гость заявил, что разыскивает учёного мужа по просьбе одного очень важного лица, преданного друга, имя которого нельзя называть. Дон Спироне догадался – Марко вспомнил о нём и загодя обрадовался, ожидая добрые вести, он тотчас приказал позвать кардинальского посланца в патио, в уютный замкнутый дворик с мраморным бассейном посередине и с цветущими кустами в каменных чашах.
- Рад вас приветствовать, благородный домицелли – вежливо поклонился рыцарь.
- Вы прибыли от его высокопреосвященства, кардинала Маркуса, мой друг? – трепеща от нетерпения спросил дон Спироне и знаком приказал Осьминогу проваливать с глаз долой. – Позвольте спросить, как поживает мой благодетель? Здоров ли? Всё ли у него благополучно? Он прислал с вами письмо? Дайте же скорей.
Солнце сияло в зеркале бассейна, в воздухе разливался приятный аромат. Стены и колонны галерей в патио сияли снежной белизной.
- Письма у меня нет. – Снова поклонился гость и сверкнул широкой улыбкой. – Приказано передать на словах.
- Ах, да! Понимаю. – Смутился дон Спироне. – Мои недруги сильны. Посылать письма опасно.
- Очень опасно, – весело согласился рыцарь, – к тому же кардинал сейчас очень нуждается в деньгах.
Дон Спироне опешил.
- Кардинал ожидает, что вы поделитесь с ним найденными сокровищами, – басом выпалил гость и опять улыбнулся до ушей.
- Какие сокровища? Кто вы? – Испуганно вскрикнул благородный домицелли. – Что вам нужно?
- Моё имя, сьер Костеломаро, возможно вы слышали обо мне. А нужно мне то золото, что вы подняли со дна моря.
Внезапное облако, проплывая со стороны моря, закрыло лик солнца. Зеркало бассейна померкло. Стены и колонны сделались старыми, серыми от пыли.
- Вы – разбойник! – в панике заверещал дон Спироне. – Убирайтесь к дьяволу! Слуги! Схватить негодяя!
Осьминог уже бежал на помощь хозяину и вдруг споткнулся на бегу, упал на колени на каменные плиты двора и зарычал как зверь. Рукав его рубашки окрасился кровью, в плече торчала короткая арбалетная стрела.
- Не надо поднимать шум, уважаемый, - Костеломаро сгрёб в кулак кафтан на груди Спироне. – Мои люди на крыше дома, они перестреляют вас, как куропаток. Я уйду, но очень скоро вернусь за моими деньгами. Ибо всё, что лежит в море у берега Костурии, принадлежит людям Костурии. Запомни это, благородный ворюга.
Спироне вытаращил глаза – на крыше дома в самом деле стояло пять человек с арбалетами наизготовку.