Десять рублей

Володька — мой одноклассник — хулиган, хулиганство его выросло из семьи, его отец, мать, да, видимо, и другие родственники были чрезмерно склонны к пьянству. Володька — увалень, верзила, высокий, мордатый, он был второй по крупности в классе, фигура медвежья, угрюмая, несуразная, ходил он вразвалку и сгорбившись, глядел всегда исподлобья, ну сущий медведь.
С семьёй Володьке не повезло,
отец занимался тем, что мастерил из ивового прута разные интересные штуки, высушенный, нарезанный на кусочки прут он вырезал и клеил в крепости, башенки, старинные пушки и даже корабли, делал он это мастерски, будучи каким-то случайным образом у Володьки дома, отец его подарил мне башенку, старинную, с бойницами, которую дома я поставил на самое видное место на шкафу.
Между тем занятие это никак не мешало быть Володькиному отцу горьким пьяницей, много раз уходил он из дому и пропадал по нескольку дней, возвращался с измятым, красным, мутным лицом, с синяками и ссадинами, рваной одеждой и видом, будто всё это время провалялся в какой-то грязной канаве. Пил он на те деньги, что выручал с продажи своих поделок, поскольку другой работы у него не было, а однажды, уйдя из дому, он уже не вернулся, пропал, канул.
Часто случалось такое, что мать Володьки, тоже сильно пьющая, но отдельно от мужа, в своём хмельном кругу, кое-как и с посторонней помощью добираясь до дому, умудрялась закрыть за собой дверь, валилась на кровать, а чаще, не дойдя, прямо на пол и беспробудно спала, Володька, приходя из школы, не мог попасть домой, ключ ему не давали, поэтому он долго молотил руками и ногами в дверь и, потеряв надежду, часами напролёт, до самого вечера бродил у дома или сидел у подъезда на лавке в ожидании, когда же очнётся от угара мать,
которая тоже не работала, поили её собутыльники, её товарки, посиневшие, спившиеся и опустившиеся.
Володькина жизнь, жизнь его родителей не могли не сделать из него отъявленного хулигана, ведя почти беспризорницкую жизнь, его растила улица, растили тёмные, злые углы этой улицы, и вся его будущность была беспросветной и пропащей.
Из-за отсутствия денег Володька часто бывал голоден, еды в школьной столовой было ему мало, съев макароны и с особым смаком оставленную на потом котлету, выпив сладкий компот с изюмом, цедя мелкими глотками, растягивая удовольствие, вытряхивая прилипшие к стеклу сморщенные изюмины, он просил добавки у столовских поварих, иногда ему давали по второй порции, а иногда не давали, поварих было двое, и та, что посердобольней, всегда готова была наложить ещё, другая же, неправдоподобно худая для столовой, желчная тётка, всегда ему отказывала, бывало, что и мы делились казавшейся нам невкусной школьной обеденной едой.


Однажды в каникулы, когда родители уходили по работам, а дети были предоставлены сами себе, мы с моим давнишним закадычным дружком, Лешкой Румянцевым, решили пойти погулять, погода позволяла, было пасмурно, но тепло и без дождя, я дождался маминого дежурного звонка с работы, она всегда звонила посреди дня каникул и давала указания, как одеться по погоде, выслушав и выполнив все мамины руководства, мы пошли гулять.
Я и Лешка не знали толком, чем себя занять, и бесмысленно болтались по улице, зашли в магазин купить себе на заботливо оставленный мамой рубль по мороженому и пакетику картошки, которые слопали с превеликим удовольствием, качаясь на качелях детской площадки и рассуждая на тему, что каникулы — это здорово, выковыривая деревянными палочками фруктовую мёрзлую массу из картонного стаканчика и набивая полный рот хрустящей картошкой. Потом встретились несколько одноклассников, так же бесцельно шатающихся по улице, потом мы пошли к гаражам, месту, тянувшему к себе, словно магнит, окружную детвору, которой нечем было заняться, там же, у гаражей, можно найти целую кучу полезного и нужного, которым потом можно хвастать или обменяться, там и выброшенный руль, и цветные осколочки фар, разные железки и даже ржавый остов автомобиля, полно и всякой другой интересной всячины.
В какой-то момент, не найдя ничего стоящего, нам с Лешкой стало скучно, всё, что там было, всё это было знакомо, к тому же небо постепенно насупилось и сулило дождь, мы решили разойтись по домам.
Путь домой лежал через пустырь и заросший кустарником овраг, над которым, расставив широко в стороны четыре великанские железные ноги, высилась мачта линии электропередач.
Неожиданно с другой стороны оврага показался Володька, который тоже любил прохлаждаться у гаражей, завидев нас, он встал на другой стороне оврага и смотрел недружелюбно, очевидно, из ревности, вдруг мы найдём или даже уже нашли раньше, чем он, что-то очень нужное и заманчивое среди гаражей.
А вы что это тут, спросил угрюмо Володька, да мы так, гуляем просто, сказал я, и в это мгновенье краешком глаза, мельком, увидал что-то розовое на дне оврага, оно ярко выделялось на тёмном сером фоне лысой земли и голых, без листвы кустов,
заметил и понял, что это лежит, это лежала десятирублевая бумажка, очевидно, Володька тоже её увидал, потому что бросился к ней со своей стороны оврага, а я со своей, и схватил за край, Володька схватил за другой, мы потянули купюру каждый в свою сторону.


Отдай, я первый увидал, говорил злобно, сквозь зубы Володька, пытаясь вытащить из моих намертво схвативших пальцев розовую бумажку, при этом понимая, что дёргать сильно нельзя, порвётся.
Не отдам, шипел я в ответ, я первый заметил.
Победа осталась за мной, может быть, потому, что пальцы мои были чище, может быть, потому, что мой край оказался длиннее, но купюра, неведомо как оказавшаяся на дне оврага, осталась у меня.
Отдавай, это моё, я тебя щас зарежу, заревел Володька, вытащил из кармана куртки и раскрыл небольшой перочинный ножик, выставил руку с ним вперёд и грозно надвигаясь на меня. Я и Лешка, не сговариваясь, бросились наутёк, сметая всё на своём пути, через кусты, через лужи и кочки, не чувствуя земли под ногами, увальню Володьке ни в жизнь не удалось бы нас догнать, так быстро я и Лешка мчались, подгоняемые страхом, он ещё что-то угрожающе кричал вслед, а мы уже не слушали и мчались зайцами.
Отбежав прилично, запыхавшись, раскрасневшись и оглядываясь назад, мы с Лешкой остановились перевести дух, как думаешь, пырнул бы, спросил я, только сейчас осознав, что ведь Володька и вправду мог ударить ножиком, такой яростный и раздосадованный он был.
Да, наверняка бы зарезал, он такой, такой бы смог, подтвердил Лешка мое опасение.


По прошествии времени этот самый перочинный ножик, которым угрожал Володька, я выменял у него на переменке на три бутерброда с варёной колбасой.
Десять же рублей, доставшиеся мне в смертельно опасной схватке, были потрачены на булки, конфеты и кефир, а сдачу я отдал маме.