Горячие игры холодных сердец. Глава 59

                Глава пятьдесят девятая

   «Уважаемая Вера, Наташа, читатели, я приношу Вам свои глубочайшие извинения, за то, что имел неосторожность вытворять здесь в течение последних двух месяцев, а именно – мои признания в любви Вере Саврасавай и многочисленные ответы некоторым здешним авторам-женщинам, которые я посылал им в грубой форме. Я понимаю – моё поведение недостойно мужчины и, если в связи с этим, Вы потребуете моего ухода с портала – я незамедлительно сделаю это…» – сие так же входило в его хитроумный план, который он продолжал воплощать в жизнь; ему надо было разжалобить не столько Веру, сколько «пощекотать» нервы Эве Шервуд – было интересно – как она отнесётся к данной рецензии – а то, что она прочитает её, он не сомневался. Она хоть и закрылась, но была в курсе всех происходивших здесь событий – наблюдая из-за «темного коридора кулис» – словно из лесу – потому, впоследствии, он и назовёт её «Лесная Дама».
   Итак, снова сбросив одёжку, надев лишь халат, он опять устроился в кресле и (в 20:02) пишет Вере сообщение в личку: «Вера, я обдумал своё поведение и извинился за всё что творил. Прости меня. Фильм так называется: «Я, снова я, и Ирэн» с Джимом Керри – комедия про шизофреника». Далее – Салбиной: «Наташа, читайте мою рейку к Вере. Да, я, правда, заигрался. Я извинился перед Вами, Верой и читателями. Если Вы и читатели посчитают, что мне не место здесь, я уйду с портала. Кто был свидетелем всего этого безумия – можете опросить их, – и я уйду. Простите ещё раз. К вечеру очищу личку. Напишу, да».
   Хотя личка давно была «очищена» (переписку он сохранил на флешке), но сообщить об этом не торопился – пусть глупая русалка понервничает – решил он, и снова «переключился» на Веру, тем более, что она уже написала ответ. Он пришёл в 20:06: «Хорошо. Я пока спокойна. Остальное зависит от тебя». Через три минуты подоспела и Салбина: «Спасибо! Как очистите – напишите, а вообще «очистить» – это нажать: «очистить переписку», и ввести несколько цифр... И зачем меня заставлять ждать до вечера? У меня из-за всего этого разболелось Сердце, я сейчас на лечении! Нельзя ли очистить побыстрее, пожалуйста, Карлос! Чтобы это уже не висело над Душой».
   Вся эта котовасия так утомила его, что он едва держался в кресле: тело ломило, глаза, словно налились свинцом, а если учесть, что прошлой ночью он не сомкнул глаз, то можно легко представить в каком состоянии пребывал сейчас наш герой.
   Вера молчала. Дамочки так же не подавали известий – что позволило Данилову, наконец покинуть «свой пост» и немного размяться. Отшвыривая ногой недавно сброшенные с каминной полки вещи, он прошёл в ванную; ополоснул в холодной воде лицо – что придало ему бодрости, спустил по малой нужде, стараясь направить струю туда куда надо, затем скинул халат и принял душ, давая телу ощутить тёплую прохладу и расслабиться; снять усталость – возвращая ему его привычные функции. После, он снова вернулся к столу; прикурил сигарету, выпил бокальчик и открыл личку – сообщений не было. Время показывало 20:39, когда он написал Вере: «Вера, видела мой ответ на рецензию к твоему произведению? Да, правда, дел я тут натворил. Стыдно и перед тобой и перед читателями, которые тебя читают. Пишут тебе в личку обо мне? Скажи, мне это важно знать. После, успокоюсь, и буду удалять рецензии» – и в 20:41 отправил это сообщение, с нетерпением ожидая ответ. Через четыре минуты приходит новое сообщение, но не от Веры, как он надеялся. «Боже! Карлос! Что Вы творите с собой? – пишет Эва Шервуд, прочитавшая его рецензию к Вере с извинениями. – Ну зачем Вы так опускаете себя? Это просто невыносимо! Я не понимаю такую игру, когда человек теряет собственное достоинство. А моральные уроды ликуют. Простите меня, что лезу не в своё дело. Вы же способствуйте росту её популярности среди читателей. Вы пиарите её! Зачем??? Или у Вас с ней общая игра, которую я не понимаю и не знаю! Я склоняюсь к этой мысли. Иначе не объяснить всё то, что происходит. Вы оба пиарите друг друга. Жаль. А я в Вас поверила».
   «Дура, если бы ты имела ум не лезть в эти дела…», – подумал Данилов, устало откидываясь головой на спинку кресла. В таком положении он провёл минут десять, то закрывая, то открывая глаза –  уставшие от долгого торчания возле монитора. Наконец, превозмогая усталость и отвращение, он сел писать ответ: «Эва, вы правы, я заигрался. Один из нас должен быть умнее и остановить это чёрт знает что. Если бы я продолжил, то это повлекло бы за собой страшные последствия. Я часто переигрываю. А это не кино. Это жизнь. Я последовал вашему совету и решил остановить эту дьявольскую игру. Хочу выйти из этого безумия честным и чистым человеком! Понимаете – человеком, а не тупым уродом. Им – её почитателям, всё равно не докажешь кто она на самом деле. Каждый из них, должен «испытать» её на себе – сам! Глупость человеческая, увы, идёт в ногу со злом. Вот и вы, купились на её «увещевания». Простите, не хочу вас оскорбить. Почему Миром управляет зло? Потому что оно творит свои грязные дела, не зная, что такое мера. Только безумец может остановить это зло, который, так же, не знает меры. Но истинный безумец! Я, к счастью для себя, не такой. Сегодня я понял это. Иначе такого натворил бы. А всё-таки верно сказал Фариа: «Зло нельзя победить, ибо борьба с ним, – и есть жизнь...» Спасибо вам, что вы остановили меня! Если разочаровал, простите и вы меня!» – получилось убедительно и с долей иронии, граничащей с сарказмом – всё, что было ему свойственно. Спустя сорок минут в течение которых, Эва Шервуд так и не ответила, что заставило его не на шутку забеспокоится – не слезла ли она с крючка – наконец вышла на связь Вера, написав: «Нет, никто не пишет про тебя. Да и в личке только несколько человек, многие уже не общаются здесь со мной. Я пойду погуляю, на улице снег валит. Я так люблю такую зимушку!»
   Он выглянул в окно; действительно снег! Хотелось подойти к окну, раскрыть его и вдохнуть морозный воздух полной грудью, но личка, как кандалы на ногах – держали его. Чтобы отвлечься, он вышел на свою страницу, где в списке читателей замелькало имя Валерии Кратышкиной, читающей (или не читающей) его эротический триллер «Соседка». Это была жестокая история влечения главного героя к молоденькой девушке, что жила по соседству. Ну, Бог с ней – пусть читает – подумал он и, сочинил для «Лесной Дамы» пространное сообщение, чтобы не спускать её с крючка: «Эва, чего молчите? А ведь я благодарить вас должен, что вы так вовремя появились и помогли мне найти утонувший в безумии ум, и вырвать себя из этого гадюшника, а иначе такого бы здесь накуролесил. Пожалуйся кто-нибудь в администрацию портала, меня бы давно выкинули отсюда. Эх, прочитали бы вы нашу с ней личку – вы бы поседели. Мы за неполных три месяца такого друг другу нагородили – хоть роман пиши. Это был бы истинный Шедевр. Она так бесилась, что несколько раз закрывала страницу и трижды блокировала мне доступ в личку. А я снова лез с безумными признаниями. Доводил до такой шизофрении. А потом наша «любовь» поплыла уже в рецензии, да вы, вероятно, читали их. Даже Генриетта Марта взяла мои рецензии к Киссске в свой дневник. Сегодня решил сам закрыть её везде, где только можно. А читатели сами должны испытать её «сердечное тёплышко» на своей шкуре, тогда поймут, кто она есть на самом деле. Уже чувствую, начнут меня в личке долдонить, а с ними я вступать в поединок не хочу. Вот и задумался над вашими словами. Может, роман напишу об этом. Материала полно». Через три минуты – в 21:55 он написал Вере: «Представляешь, Лера Карповна читает меня. Ужас, какую повесть она выбрала. Надеюсь, прочитает предупреждение автора и не станет читать. Я боюсь за её психику. Вера останови её».
   Ожидая ответа – интересно, кто откликнется первой? – он зашёл к Лере Карповне с ответным визитом. У неё был один стих – предновогодний – в одну строфу, на который Вера уже написала рецензию: «Приветствую, Лера Карповна. Какой сюрприз. Поздравляю с премьерой. Удивили – не то слово. Оказывается, Вы и стихи пишете? Вот так новость! С почином, дорогая и творческих успехов. Обнимаю, В.» Рецензия была в её духе. Он уже сам хотел написать – «передразнить» Верины строчки, но, решил не делать этого – ведь только два часа назад он извинился перед ними, за свои «шуточки». Это можно было бы расценить как насмешку, что ему было крайне невыгодно.
   Первой (в 22:53) на связь вышла Эва Шервуд:
Э в а  Ш е р в у д:  Спасибо, Карлос, за ответ. Да, скажу честно, я в Вас разочаровалась. И я также уверена, что Вас надолго не хватит. Вы опять поползёте к ней. В Вас нет стержня. И дело тут не в любви, а в слабости. Вы себя не уважаете и не цените. А ведь Вы талантливы. Очень. И писать на тему Ваших с ней отношений – это неумно. Простите мой жёсткий ответ. Я предпочитаю говорить честно. Уж так у нас с Вами сложилось. Сейчас я занята и выйду сюда через пару часов. Если Вам это нужно – я готова с Вами поговорить. Я понимаю, что Вам надо на кого-то опереться в этой ситуации. Я готова Вам в этом помочь, хоть и буду делать больно словами. Но по-другому Вас не вытянуть.
   Через минуту (словно сговорившись) Вера:
В е р а:  Ну и пусть читает, она женщина, а не девушка и её ничем не напугать, да и лишний читатель тебе не помешает.
   В это время Данилов стоял возле окна с бокалом и сигаретой – он всё же решил погрузить себя в дивный мир февральской зимы – давая себе возможность отвлечься, а потому, ответил только спустя двадцать семь минут. Первой «почтил» Эву Шервуд:
Д а н и л о в:  Вам больше нравился во мне безумец? Нет, не стану играть перед всякой мерзостью. Понимаю, что это уже та ситуация, когда шут играет для шайки трусов-лизоблюдов. Посмотрел сегодня на это со стороны и подумал: к чему я устраиваю этот цирк? Ведь проще заблокировать эту шайку и забыть о них. Вы меня убедили. Да пошли они к чертям. Ладно. Удачи вам.
   За ней Веру:
Д а н и л о в:  Вера, какой сюрприз, оказывается Лера Карповна и стихи пишет. Вот так новость! А чего она торчит с одним стихом на странице? Почему дальше не пишет? Или, у меня создаётся впечатление, что это чей-то клон. Должен тебе сказать – странные явления творятся на этом портале. Очень, очень странные. Кабы знал, что здесь ТАКОЕ, ни за что бы не появился тут».
   «А впрочем, я и сам не знаю, как оказался здесь», – подумал Данилов, приступая к следующей фазе своего разоблачения – а именно: надо было запутать Веру подозрениями, а потом захлопнуть капкан, в которой таки угодила Эвы Шервуд.
   Через четыре минуты (в 23:26) Вера ответила:
В е р а:  Ну, она не особо зацикливается на этом портале, да и зарегистрировалась только ради меня, и поддерживает рецензиями. Здесь много таких авторов. Она не первая и не последняя. Что за явления? Можешь об этом поведать? Может, я помогу тебе в этом. У меня ещё две рецензии. Надо ответить.
   Подумав, он решил рискнуть и, признаться Вере в своих подозрениях; а вдруг, он всё же доберётся до сути: опьянённая любовью – она может случайно проговориться.
Д а н и л о в:  Заметил такую фигню: когда я с тобой в отношениях, у меня появляются читатели; даже захаживает Салбина и эта – строительница лабиринтов. А когда я с тобой в очередной ссоре – в день ну, читателей 11 с трудом наберётся. Не ты ли их держишь, голубка?
В е р а:  Никого я не держу. Я что, по-твоему способна на это? Просто, кто из читателей заходит на мою страничку, тех подхватывают воры, которые сидят день-деньской на моей странице в ожидании добычи. Всё очень просто. Я здесь все ходы-выходы изучила.
   Прочитав её ответ, и не найдя в нём того, на что рассчитывал, он слегка приоткрыл карты – назвав имена её «главных фаворитов» что ежедневно зависали на её странице – будучи ещё настырнее поэта Кулешова. Её слова: «в ожидании добычи» – он пронёс мимо ушей.
Д а н и л о в:  Кто такая Валентина Свистунова со своими «Дорогами любви»? Почему у неё такой ажиотаж, а ведь её дороги даже нечитабельны. Кто она здесь? Ещё загадка: почему Топоров, Синицын, Ян Урбанов, Красильщиков, Бранич – то каждый день у тебя, то куда-то исчезают. И именно тогда исчезают, когда я с тобой. И я заметил это ещё до того, как в открытую стал писать тебе о любви в рецках. Вера, что за игру ты ведёшь? И какое место отведено в этой игре – мне…
Давай честно. Колись». Это сообщение пришло к ней в 23:42. Данилов пребывал в страшном волнении, пока ожидал ответ, с которым она не торопилась. Ага, подумал он, значит, всё-таки он на верном пути – эти имена таки заставили её задуматься.
   Номер пронзил бой часов, возвещавших о полуночи. Сначала он вздрогнул, а затем вскрикнул, –  выпрыгнув из кресла, – настолько был нервным, а теперь ещё и взволнованным тем обстоятельством, что Вера, вероятно, являлась «крёстной матерью» орудовавшей в городе криминальной группировки. Какой? – это он и пытался сейчас выяснить. Тайно. С намёками.
   Наконец, в 00:04 от неё пришёл ответ, который Данилов читал затаив дыхание:
В е р а:  Я не веду никакую игру, мне это совершенно не нужно и я не в курсе того, что у них на уме. Топоров больше ко мне не заходит. Бранич появляется редко, но метко. С Яном я далека, Красильщиков тоже редко пишет мне рецензии. Синицын сегодня не написал ничего, да и пофиг. Суди сам. Здесь свои законы и я никем не манипулирую. Абсолютно. И никакую игру я здесь не веду. Мне что, делать нечего? Иду сюда, как на Голгофу, открытая всем ветрам. Я не отвечаю за весь портал.
   Написанное ею – с чувством искренности и неким вызовом – он пронёс через себя и, понял, что вероятней всего, ошибался в отношении её. Возможно, эти люди наговаривали на неё; кто-то из зависти, а кто-то в силу своего дурного характера. Возможно, в этих именах он должен был искать своих соперников, а не криминальных элементов, орудующих в городе хорошо организованной преступной группой, которой (якобы) руководит Вера Саврасава по прозвищу Баронесса. Она вновь вошла в его мысли, сердце и душу; отбросив подозрения, как выбрасывают ненужную вещь, он написал: «Да, захватили литературный портал ястребы и ведут свою игру. Порядочным авторам тут делать нечего – как и в жизни – всё так. Кто успел – тот и съел».
   Это сообщение пришло к ней в 00:09. Через шесть минут она ответила: «Не думай об этом. Ни к чему это. Кто раньше пришёл сюда, тот и в шоколаде. Я постоянно закрывала страницу. Сейчас была бы чёртова прорва читателей, но, какой в этом смысл? Только жизнь мимо проходит, все толкутся тут день и ночь, ущемляя себя во всём. К чему этот спектакль? До сих пор не пойму».
   «А почему ты закрывала страницу? Не от Русалки ли пряталась?» – подумал Данилов и поморщился, вспомнив эту пустышку с соломой вместо мозгов. В очередной раз откинувшись головой на спинку кресла он снова задумался: ему бы, действительно, следовало ревновать её к этой шайке старых лицемеров (если он действительно любил её), а не видеть в них её «сподручных» в криминальных делах, а её саму этакой мадам Вонг. Закрыв глаза, он почувствовал, как его напряжённое за день тело погрузилось в приятную негу спокойствия; мышцы постепенно расслаблялись и весь он словно пребывал в каком-то полусне, или, правильнее сказать – в забвении, куда его не раз «посылала» Вера. Он почувствовал лёгкость, словно был пушинкой – оторвавшейся от тополя и теперь паривший в воздухе; и сама комната будто потонула в чём-то незыблемо мягком. Точно почувствовав что-то, он медленно приоткрыл глаза, и увидел, как все находившиеся в помещении предметы – заволокло чем-то наподобие тумана – они как бы поплыли у него перед глазами; он увидел, нет – ощутил… дымовую завесу, закружившуюся в воздухе; всё, казалось, пребывало сейчас в таинственной пещере из восточных сказок – о чём он не раз читал в произведениях Веры. Это завораживало и дурманило, он словно был во власти блаженства –  опьянённый опиумом, или чем-то похожим. Дым, окутавший комнату, постепенно исчезал: пропадал, растворялся – он как туман – уходил вдаль и теперь вился на уровне его ног. Когда пелена тумана «рассосалась», он заметил раскинувшуюся перед ним площадку, или, правильнее сказать – зал, что-то наподобие сцены; а посреди этого зала, окружённого мониторами и кинокамерами на подставках, он увидел молодую женщину. Она стояла посреди «сцены» в длинной тунике, расшитой золотыми узорами. Она стояла к нему спиной. Он лишь видел её прямые золотистые волосы, струящиеся вдоль спины, концы которых чуть завивались.
   – Вера… – выдохнул Данилов, пребывая в полудрёме.
   Женщина, словно услышав его – резко обернулась и, он увидел её лицо: это лицо он не раз видел с фотоснимков, что периодически менялись в рамке на каминной полке. Без сомнения – это была она. В правое ухо у неё был вколот цветок розы, как у цыганок. Впрочем, сейчас она и напоминала цыганку. Она смотрела на него, но в то же время – она смотрела куда-то вдаль – мимо него. Может, она его не видела… Заиграла музыка – тихая мелодия, которая всё нарастала и нарастала. А потом женщина запела – то медленно прохаживаясь по «залу», то стоя к нему спиной, то боком, при этом её усталый взгляд всё время был направлен поверх него – откинувшегося затылком на спинку кресла.

                Я наравне с други-ми, хочу тебе служить,
                от ревности сухими, губа-ми воро-жить.
                Не утоля-ет слово, мне пересохших уст,
                и без тебя мне сно-ва, дремучий во-здух пу-ст.

   Последовавший за этим припев, она запела уже громче и возбуждённее, кружась на месте, точно имитируя какой-то дикий танец:

Я больше не ревную, я больше не ревную,
я, те-бя зо-ву.
И всё чего хочу я и всё, чего хочу я,
я, ви-жу на-яву.
Я больше не ревную, я больше не ревную,
но, я, тебя зо-ву.
И всё чего хочу я и всё чего хочу я,
я, ви-жу на-яву.

   И снова, тем же усталым голосом в медленном ритме, она запела следующий куплет:

Сама себя несу я, как жертву па-лачу.
Тебя не на-зову я – ни радость, ни лю-бовь,
на дикую, чужую, мне подменили кровь!
                Тебя я не ревную, но я те-бя хо-чу.

  Опять дикий танец и, громкий, надломленный голос:

Я больше не ревную, я больше не ревную,
я, те-бя зо-ву.
И всё чего хочу я и всё чего хочу я,
я, ви-жу на-яву.
Я больше не ревную, я больше не ревную,
но, я, тебя зо-ву.
И всё чего хочу я и всё чего хочу я,
я, ви-жу на-яву.

Теперь Данилов заметил, что за камерами сидят операторы, и весь зал полон людей – вроде – «съёмочной группы». Они, то ли снимали видеоклип, то ли ему это мерещилось. Женщина между тем продолжала:

И, словно пре-ступленье, меня к тебе вле-чёт,
Искусанн-ый в смятенье, вишнёвый не-жный ро-т.
Ещё одно мгновенье, и я тебе ска-жу:
«Не радость, а муче-нье, в тебе я на-хожу-у-у».

Я больше не ревную, я больше не ревную,
я, те-бя зо-ву.
И всё, чего хочу я и всё чего хочу я,
я, ви-жу на-яву.
Я больше не ревную, я больше не ревную,
но, я, тебя зо-ву.
И всё чего хочу я и всё, чего хочу я,
я, уви-жу на-яву.

   Через мгновение, всё снова потонуло в дыму. Данилов медленно поднялся из кресла и, встав посреди «сцены» – находясь к женщине боком, продекламировал:
   – Вернись ко мне скорее, мне страшно без тебя, я никогда сильнее не чувствовал тебя, и всё, чего хочу я, я вижу наяву. Тебя я не ревную, но я тебя зову…
   Дым стелился внизу – закрывая их ноги; когда Данилов делал короткий шаг в сторону – дым колыхался – мягкой волной отходя в сторону а, где-то сзади он по-прежнему струился, постепенно обволакивая женщину и, закрывая её. Пелена дыма ослепила его и он потерял её из виду. Теперь он медленно опускал руку – протянутую в её сторону – руку, в которую она не вложила свою ладонь. Женщина исчезла. Он вернулся к столу и сел в кресло.
   – Вера, давай… давай, наконец, оставим друг друга, – произнёс Данилов, закрыв левой ладонью уставшие глаза. – Видишь, мы не способны любить… Мы можем, только мучить друг друга…
   – Хорошо, я принимаю твои условия, – услышал он её голос, но саму не видел, так как не смотрел на неё, продолжая держать холодную ладонь на уровне глаз. – Я ждала такого выпада от тебя, – продолжала она. – Я понимала, что это игра, а не настоящие чувства. Делай же первый шаг к разрыву. Ведь ты мужчина. А я за тобой. Пусть миф о любви к Вере Саврасавай канет в лету. Там ей и место… – она помолчала, потом снова заговорила: – …в реке мёртвых, и Харон в своей лодке отвезёт меня туда и, сбросит в реку забвения... Давай, начинай…
   – Вера, что у нас за отношения? Почему ты меня то… – он не договорил – неожиданно ворвавшаяся в помещение лёгкая мелодия – прервала его.
   Она снова запела. Теперь это был романс Цветаевой.

Вы, чьи широкие шинели,
Напоминали па-руса,
Чьи шпоры весело звенели.
И голоса, и голоса.
И чь-и гла-за, как бриллиа-нты,
На сердце оставляли след –
Очаровательные франты,
Очаровательные франты,
Минувши-х ле-т!



   – Одним ожесточеньем воли, мы брали сердце и скалу, – подхватил он, не меняя положения в кресле; он не пел – он только декламировал – с болью, с горечью в голосе. – Цари на каждом бранном поле, и на балу. И… на… ба-лу… Нам все вершины были малы, и мягок самый чёрствый хлеб…

                О, моло-дые генера-лы!
                О, моло-дые генера-лы!
                Свои-х су-деб! – пропела она.
О, как мне кажется, могли б вы
Ру-кою, по-лною перс-тней,
И кудри дев ласкать – и гривы
Своих коней, сво-их коней.
В одной не-вероятной скачке
Вы прожили свой краткий век...
И ваши кудри, ваши бачки,
И ваши кудри, ваши бачки.
За-сы-пал снег.

   – Господа! Господа! – пронёсся по залу до боли знакомый Данилову голос: он оторвал ладонь от глаз, поднял голову и, увидел длинный, накрытый стол – разместившийся в том месте, где находилась кровать – теперь там, в окружении группы гусар сидел (вернее – стоял, с бокалом в руках) поэт Кулешов. – Я поднимаю сей бокал, чтобы выпить за очаровательную женщину, что почтила нас своим присутствием! Верочка! за вас! Мужики – гусарский тост пьём стоя! – добавил поэт и, опрокинул бокал в рот: сидевшие за столом – встали – сделав то же самое. – Данилов, а вы что же? разве не выпьете за здравие своей невесты? – произнёс Кулешов, наливая очередную порцию.
   – Выпью, Кулешов, выпью, – ответил Данилов, встал, подошёл к столу (за которым сидел) – наполнил бокал, после чего – повернул голову – заметив, что все исчезли; остались только камеры и режиссёрское кресло на спинке которого большими буквами было выведено: «Феллини», а под ним валялся и пиджак «великого мэтра». В этом кресле, спиной к нему сидела женщина. Потягивая из бокала, Данилов внимательно всматривался в неё – это была не Вера – он это определил по короткой стрижке и цвету волос – они были пепельные, словно седые. Женщина медленно повернулась в кресле – это была Эва Шервуд – он узнал её по фотографии, что стояла на её странице.
   – Что скажете, Эва? – произнёс Данилов, продолжая цедить из бокала стоя над столом.
   – Я уже провела с собой работу, Карлос! – она говорила таким голосом, словно зачитывала ему приговор: – Это её энергетическое воздействие создает такой эффект. Да, я верю, что она владеет знаниями в области чёрной магии. Я – учёный, но верю в такие вещи. Отрицательную энергию ещё никто не отменял. Но это лишь энергетические воздействия, например, через фото. Нужно снимать приворот, порчу или что там она навела на вас. Я сама умею это делать. Реальной угрозы от неё нет. Это воздействие на вас. Это – главное зло! – женщина помолчала, наблюдая за ним, потом продолжила, но уже более мягко: – Вы совершили ошибку и признались сами себе в этом. Вы покаялись. Так же как и я тогда покаялась перед вами. Всё. Больше ничего не требуется. Живите дальше. А когда встретите вашу женщину, вы сразу это поймёте. Вам будет с ней легко, душевно тепло и радостно. И Вы полюбите от всего сердца. Всё у вас впереди. Я это знаю! Но вот что Вы должны мне – это порвать с ней и продолжать писать! Это ваша обязанность! Ваш долг, если хотите, перед самим собой!
   – Спасибо за поддержку, мне Вас Сам Бог послал! – он так и стоял возле стола, не отрывая бокала от губ – так и говорил – в бокал – отчего его голос звучал глухо: – Ночью я заблокировал её. Выступите как свидетель? Если – нет, я вас пойму… – когда он обернулся – её уже не было.
   Он медленно двинулся к окну. Встал за шторой и всмотрелся в темноту ночи – морозную, тихую. По шоссе проехала машина, за ней ещё одна. Потом всё стихло. Комната снова вернула свои привычные очертания.
   Он дёрнулся и проснулся. Повернув кресло к столу, снова «вонзил» взгляд в монитор ноутбука; пришло два сообщения от Эвы Шервуд. Первое в 00:47, второе на одиннадцать минут позднее. Первое гласило: «И Вам удачи. Спасибо». Второе было длиннее: «Справедливости ради хочу сказать, что я безумцев ни в ком не люблю. Мне просто стало обидно за Вас, как Вы унижались перед ними, прося прощение за то, в чём не виноваты. Правильное решение – заблокировать их! Всё у Вас будет хорошо!» Вера молчала. Посмотрев на время (было 01:04), он принялся сочинять сообщение для неё: «Вера, что у нас за отношения? Почему ты меня то «закрываешь», то снова «открываешь»? Я имею в виду личку. Кто такая Салбина? Почему она так боготворит тебя? К чему она поёт мне дифирамбы, и именно тогда заходит с реями, когда мы миримся. Ведь невооружённым глазом заметно, что она ни черта не понимает в литературе, а элементарно лицемерит, по крайней мере – в отношении меня. Это ещё ничего. Вся петрушка в том, что какую бы историю ты не прочла, всем, без исключении пишешь положительные отзывы. Там ты такая вся сладко-ласковая, а с любимым – просто демон в юбке. Какого хрена?» Отправил он его через три минуты в 01:07 и, принялся ждать ответ; он решил довести игру до конца, чтобы уже этой ночью поставить наконец точку. Он вышел в список авторов, что находились сейчас на портале – их в этот поздний час было немного – но она всё ещё была здесь. Через одиннадцать минут она написала: «Я за Наташу не в ответе. У неё своя идеология, она живёт своим творчеством и лишний раз мне совестно её тревожить и отбирать её драгоценное время. Мы с ней разные. У меня, прежде всего на первом месте работа – этот портал как хобби, отдушина. Есть время, я здесь, нет – пусть все идут лесом. Да и порой доводят до тошноты эти рожи. Преодолеваю себя и в рецках. Доброе слово и кошке приятно. Я доброжелательна ко всем и люди это ценят. С тобой я настоящая, а с ними лицемерю. Разве я виновата, что у меня с тобой закрутились отношения? Ты подкатил, и я запала – как у Анны Асти. Поэтому я и люблю эту песню. «Открываю» тебя, потому, как невозможно без тебя находиться. Пусто и неинтересно. Я всё ещё надеюсь, что ты изменишься в лучшую сторону. Умерь свой негатив, и я расцвету как белоснежная вишня. Нет – значит, опять будет война! Я не хочу её, но ты вынуждаешь меня…»
   Не дождавшись ответа (его он прочитает чуть позже), он принялся сочинять сообщение для Эвы Шервуд – дамочку надо было заверить, что он на её стороне, и против Веры. Вот такой эпос, он отправил ей в 01:29: «Эва, я сделал это, чтобы не попасть под обстрел кучки идиотов-лизоблюдов, которые за неё готовы жизнь отдать. Понимаете, к чему я клоню? Они читали мои откровенные признания ей, и то, как она отвечала мне. Мужики завелись. Трое сбежали от неё. Один пытался меня шантажировать. Я выкинул его в ЧС. Эва не вынуждайте меня выдавать этих обормотов. Вера крутит людьми, как хочет, у неё дьявольский ум. Я понял, что она крутит мной – буквально сразу. Мне стало это забавно, и я подыграл ей. Меня понесло, я писал ей такую абра-кадабру, что она клялась: если я уйду от неё, она покончит с собой. Далее опущу. Так, она три первых дня не появлялась здесь. У меня отлично развита интуиция. Я знал, что она пытается меня пугать. На 4 день – появилась. Сказала, что получила психическую травму от моего отказа и 3 дня её пичкали депрессантами. Я посмеялся, зная, что это бабий трёп. Она стала грозить, что найдёт меня и убьёт. Задумался. Оставил её на несколько дней. После – пришла «с повинной». Умоляет простить. Я молчу. День молчу. Она пишет в рецензиях, уже открыто, что найдёт меня и уничтожит, типа за ней стоят крутые авторитеты. Появляетесь вы «с проверкой» – я понимаю, откуда «ветер дует». После, когда её угроза убить меня не срабатывает, потому что я использую своё безумие и мне всё равно, она снова клянётся в любви. Я снова подыгрываю. Она «натравливает» на меня Веронику Киссску. Та несёт такую ахинею... Даже не могу это передать. Потом появляется некая Наташа Салбина. Салбина – это актриса на «Оскара». Короче, я продолжаю игру до последнего. Признаюсь ей в такой бешеной любви и в ЛС и на портале. Играю по полной. Устраиваю ТАКОЕ, что она начинает меня бояться и не отвечает на рейки. Я «ловлю» её через подруг по прозе – те в шоке. Она пишет мне, чтобы я оставил её в покое – я, типа, псих. Думаю: лапочка, так отстань же от меня, наконец. И вот вчера, очумев от моего дьявольского безумия, она всюду забанила меня. А я уже не могу остановиться. Сегодняшние безумства я опускаю. И вот сегодня, вы просите поберечь нервы и всё такое. Я задумался. Двое из её верных фаворитов уже собрались обратиться «с телегой» в администрацию портала. Кому докажешь, что я подыгрывал сумасшедшей, что так я –  вполне нормальный. Просто она меня так завела, что я слетел с катушек. Эва, вы не знаете всего! Никогда, наверное, здесь не было такого безумия. Не появись вы, я бы продолжал. Им я написал признание с «покаянием», чтобы они успокоились. Больше ко мне не лезут. Теперь вы понимаете меня? Короче, я блокирую её по всем пунктам и остаюсь, но без неё».
   Естественно, всё написанное им – было ложью. Он писал это с одной единственной целью – удержать Эву Шервуд – дать ей понять, что он на её стороне, а потом – вернуть ту подлость, которую она свершила. Она оказалась так же глупа, как и Салбина: неужели, она, и вправду поверила, что после той «проверки», что она ему устроила – этой подлости, совершённой не под влиянием «Вериной энергетики», а по её личном мотивам – он мог бы простить её, а тем более стать её другом – на что она так надеялась… Нет, этого, он не мог себе позволить. Это значило бы – предать Веру. А ведь она, так и не ответила, когда он спросил: «я так понимаю, текст «проверки» был написан её рукой…» Хотя, он прекрасно знал, что это – Эва Шервуд – сочинила всю эту грязь. Вера, какой бы она не представала перед ним, вряд ли написала бы  т а к о е. Ничего подобного Вера никогда не писала, и никогда не предлагала ему ни секса, ни, тем более извращений, хотя он и хотел «поиграть в такие игры». Но в этом плане Вера была намного чище «Лесной Дамы». А напомнить об этом ей следовало.
   Теперь, Автор надеется, читатель не станет строго судить героя, когда дойдёт до того места, в котором холодная рука возмездия обрушится на эту глупую, но «большую учёную». А пока…
   Прочитав Верин ответ, он, собрав в себе все силы, пересилив свою нерешительность (что до сих пор владела им), а с ними и жалость к ней, он написал: «Вера, войны не будет. Во всяком случае, не с моей стороны. Давай кончать этот спектакль. Всё это наши фантазии. Видела, как на меня это действует? Как Салбина лезет туда, куда её не зовут. Как ты пытаешься меня привязать к себе – следишь за каждым моим шагом. Как я схожу с ума от того, что не понимаю смысла твоей игры. Знай: Я, это не Я. Произведения мои, но Личность другого человека. В жизни я не такой. Вера не верь тому, что видишь на картинке. Не верь тем словам, что тебе говорит тот, кого ты не знаешь. Давай оба заблокируем личку и доступ к произведениям. И будем жить, а не воевать. Ты и Я – совершенно, абсолютно разные люди. Я не хочу говорить всего. Просто давай перестанем мучить друг друга». Это сообщение появилось у Веры в 01:37, а спустя девять минут, она прислала ответ, одновременно с её ответом, пришёл ответ и от Эвы Шервуд. Сначала он прочитал то, что пришло от «Лесной Дамы». Она писала: «Да зачем Вам, Карлос, чтобы я Вас понимала? Я Вам никто. Мы с Вами никогда не встретимся. Живите спокойно и делайте так, как Вам комфортнее. Одного желаю: научитесь чувствовать людей. Смотрите в глаза человека. Там всё. Если бы Вы смотрели в её глаза, Вы бы увидели там жестокость и холод. Ладно. Не буду Вас учить тому, что Вам не нужно».
   Выпив рюмочку, закурив сигарету, он, превозмогая внутреннюю боль, что точила его мозг, открыл Верино сообщение: «Хорошо, я принимаю твои условия. Я ждала такого выпада от тебя. И понимала, что это игра, а не настоящие чувства. Делай первый шаг к разрыву. Ведь ты мужчина. Я за тобой. Пусть миф о любви к Вере Саврасавай канет в Лету. Там ей и место в реке мёртвых и Харон в своей лодке отвезёт меня туда и сбросит в реку забвения... Давай, начинай, мразь. Кончай свою лицемерную игру. Ты не человек, ты последняя тварь. Тебе не место нигде, сволота. Пошёл на ***, Зверина, Брехло, презираю и проклинаю тебя навечно!!!!»
   Нельзя сказать, что эти слова не возымели на него должного действия, на которые она рассчитывала, когда писала их; но так же, было бы ложью сказать, что они не дошли до его сознания, прочно укрепившись в нём. Она много чего писала ему, да говорила, во время их телефонных разговоров – что он, не всегда понимал, так часто проносил мимо ушей, или, просто, забывал. Нет, эти слова дошли до него и застряли в сознании, как ржавый гвоздь застревает в теле, отравляя его своим гнойным ядом.
   – Вот этого я и ждал, Вера, – произнёс Данилов с той же болью в голосе, с какой она кричала ему о любви. – Вот какова твоя любовь. Как ты можешь любить человека и в тоже время так его ненавидеть?
   Сказав это самому себе, он, перед тем, как сделать то, что задумал, написал Эве Шервуд короткий ответ: «Да, вы правы. Спасибо». Через три минуты –  в 01:53 она отвечает: «Не за что меня благодарить. Я ничем Вам не помогла». Больше он ей не отвечает – на сегодня с неё достаточно – думает он, и…
   Допив всё, что оставалось в бутылке, а саму её бросив об пол, он идёт «на те крайние меры», которыми столько раз пугала его Вера; для начала блокирует личку (в графе: «причина блокировки – он пишет: «Женщина, которую я подозреваю в расстройстве психики»), а затем, выйдя на свою страницу – «отправляет» её имя в «чёрный список». Но на этом он не успокаивается. Выкурив две сигареты подряд, он, всё той же безжалостной рукой закрывает свою страницу. Теперь доступ к ней закрыт. Он не проверяет, сделала ли она то же самое. Он знает – сделала.
   С чувством выполненного долга, он выключает ноутбук, подходит к окну и, разминая отёкшее от долгого сидения тело – всматривается в ночное, покрытое холодными звёздами небо. Потом медленно, по-стариковски, идёт к кровати. Под ногами хрустят осколки разбитой бутылки. Не дойдя до кровати двух шагов, он спотыкается (ноги почти не слушаются его) и, падает, ударившись виском об угол кровати.