16 шагов до пустоты

Глава 1. Точка отсчета

Меня зовут Елисей. Но для нее я навсегда остался Даней. Странно, правда? Сам себе выбрал имя, когда стал старше, прошел все эти бюрократические круги ада с паспортом и документами, а для одного единственного человека на свете так и не сменил его. Для Вероники я — Даня. Тот самый Даня из детсадовской песочницы.
 Детский сад «Незабудка». Я ненавидел это название. Какое-то слюнявое, пластмассово-нежное. Но сейчас, спустя столько лет, оно отзывается во мне чем-то тёплым, хотя и щемящим. 2010 год. Времена были размытые, как старые фотографии из «мыльницы».
 Я не помню своего первого дня. Не помню, плакал я или гордо прошагал в группу. Но я отлично помню её появление. В нашу размеренную, пахнущую манной кашей и хлоркой жизнь, она ворвалась как цветной вихрь. Вероника.
Она появилась в середине года, когда все группы уже сформировались, а иерархия на детсадовском «песочном фронте» была давно устоявшейся. Воспитательница, Александра Сергеевна, добрая женщина, которую мы все любили, вела её за руку. Маленькая, в ярко-розовой куртке, которая, казалось, светилась на фоне наших серо-синих «дежурных» одежек, и с двумя смешными хвостиками, из которых торчали разноцветные резинки. Она смотрела в пол и шмыгала носом.
 — Дети, это ваша новая подружка, Вероника, — ласково сказала Александра Сергеевна. — Прошу любить и жаловать.
 Кто-то засмеялся. Кто-то ткнул соседа локтем. А я смотрел на неё и чувствовал что-то странное. Мне захотелось подойти и защитить её от этого дурацкого смеха, от этой новой, чужой обстановки, от всего мира.
 Сам не знаю, как это вышло. В «тихий час», когда все возились в кроватках, не в силах уснуть, я слез со своей кровати, подошел к её кроватке, стоящей в углу. Она не спала, смотрела в потолок большими зелеными глазами и тихонько теребила край одеяла.
 — Хочешь, покажу, где у нас живёт хомяк? — шепотом спросил я. Это было главное сокровище группы, предмет гордости и тайна за семью печатями, потому что Александра Сергеевна разрешала подходить к нему только с ней.
 Она перестала теребить одеяло и уставилась на меня.
 — А его не заберут? — так же шепотом спросила она.
— Не бойся, — сказал я тогда. И, наверное, в тот момент я впервые в жизни сказал эти слова не просто так, а вложив в них всё, что мог. — Я с тобой. Я Даня. Давай дружить?
Она улыбнулась. Робко, одними уголками губ. Но это была первая улыбка, адресованная мне. И я запомнил её навсегда. Мы просидели тогда в углу у клетки с хомяком до самого подъема.
 Шептались, разглядывая пушистый комок, и я чувствовал себя настоящим героем, проводником в новый, страшный для неё мир. С того дня мы стали неразлучны.
Детский сад — это вообще удивительное место. Там время тянется бесконечно, и каждый день похож на маленькую жизнь. Мы были в одной группе, и «Незабудка» стала нашим первым общим миром. Мы сидели за одним столом во время обеда, и я пододвигал ей свой компот, если ей не нравился её. Мы лепили куличики в одной песочнице, ходили по ковру из пуговиц в игровой. Она выбирала меня в пару на всех занятиях, и меня это ни капли не напрягало, наоборот, наполняло какой-то гордостью. Моя Вероника.
 Я помню её смех. Звонкий, заливистый, он разносился по всей группе, заглушая даже наши детские разговоры. Когда она смеялась, у неё смешно морщился нос и начинали блестеть глаза. Я готов был дурачиться часами, лишь бы снова услышать этот смех. Я корчил рожи, падал на ровном месте. И это работало.
 Мы делились игрушками — но это казалось для нас слишком мелким. Мы делились тем, что было по-настоящему важным: секретами, страхами, радостями. Я рассказывал ей, как боюсь темноты в своей комнате, а она признавалась, что терпеть не может манную кашу с комочками, хотя мама заставляет её есть. Мы были союзниками в этой маленькой, но очень серьезной детсадовской жизни.
Я не помню, сколько именно лет мы отходили в «Незабудку». Сейчас это кажется целой вечностью и одновременно мгновением. Но именно там, среди пластиковых игрушек, хлорки и манной каши, между мной и маленькой девочкой в розовой куртке, возникло то, что потом назовут 16 годами дружбы. Тогда мы не знали таких слов. Мы просто были. Мы были вместе. И это казалось единственно правильным устройством мира.
Потом была школа. Разные классы. Она младше на два года. Но это уже совсем другая история. История, которая началась с того самого «Хочешь, покажу хомяка?» и закончилась… Нет. Не закончилась. Просто в этой точке отсчета она еще не могла закончиться.
Глава 2. Язык, понятный только нам
копилка воспоминаний

Есть языки, на которых говорят миллионы. А есть языки, на которых говорят двое. И слова в них значат совсем не то, что написано в словарях.
 Наш язык начался даже не со слов. Он начался со смеха. Мы смотрели друг на друга и начинали смеяться. Без повода. Просто потому, что рядом был тот самый человек, с которым можно всё. Мы могли сидеть на лавочке, есть мороженое, встретиться взглядами — и всё, нас уже не остановить. Люди вокруг крутили пальцем у виска, а мы держались за животы и не могли выдохнуть.
 Потом появились имена. Я звал её по-всякому. Чаще всего — Вероника. Но если хотелось дурачиться, вылетало что-то совершенно несуразное. «Вероничка-клубничка». Или
«мое солнышко». Откуда взялись эти прозвища — я не знаю до сих пор. Оно просто родилось в один из тех дней, когда мы смеялись до колик, и прижилось навсегда. Она не обижалась. Наоборот, улыбалась и качала головой, мол, Даня, ты дурак.
 Она звала меня просто — Даня. Ласково, по-своему. Без выкрутасов. И в этом «Даня» было столько тепла, сколько не вместить ни в одно другое слово. Мы не придумывали обидных прозвищ. Зачем? Мы и так понимали друг друга без всяких обзывательств.
 Лето было нашим временем. Посёлок, где мы жили, тогда ещё только начинал просыпаться. Сейчас там понастроили всего, а в те годы — тишина, зелень, пыльные дороги и мы вдвоём. Мы выходили из дома с утра и пропадали до вечера. Родители уже не парились — знали, что мы вместе, значит, всё в порядке. Мы ходили купаться на пруд в соседнем поселке, болтали обо всём на свете. Обнимались просто так, без повода. Потому что хотелось. Потому что дружба — это когда можно просто подойти и обнять, и никто не спросит «чего это ты?».
Зимой всё смещалось на каток и игры. Коньки, холодный воздух, пар изо рта и музыка в наушниках. У неё была любимая песня, и она постоянно слушала именно ее. Я запомнил эти слова навсегда, хотя сам эту музыку никогда не искал:
«И до рассвета пусть горит любовь, и без ответа всё оставлю вновь…»
 Она скользила по льду в такт, и улыбалась. А я смотрел на неё и думал: как же хорошо, что мы есть друг у друга. Мы могли кататься часами, падать, вставать, снова падать и смеяться над тем, как смешно разъезжаются ноги.
 Ещё мы любили щекотать друг друга. Это была отдельная игра. Кто первый дотронется до рёбер — тот и выиграл. Иногда это перерастало в настоящие баталии на лавочке или дома у кого-нибудь в гостях. Взрослые смотрели косо, мол, уже вон какие выросли, а всё туда же. Но нам было плевать. Мы оставались детьми друг для друга.
 Мы очень много переписывались. Каждый день. С утра до ночи. Я мог лечь спать, поставив телефон на беззвучку, а утром проснуться и увидеть: она писала в час ночи, потом в два, потом в три. Просто так. Делилась мыслями, скидывала смешные картинки, спрашивала «спишь?» хотя знала, что сплю. Это был бесконечный диалог, который не прерывался никогда. Даже когда мы молчали, мы были на связи.
 Иногда мы общались без слов вообще. Зрительно. Один взгляд — и уже понятно: пора валить отсюда, или, наоборот, остаться и дослушать этого зануду. Это сложно объяснить тому, у кого такого не было. Но у нас было. Мы могли сидеть в компании, переглянуться, и через секунду уже хохотать над тем, что никто кроме нас не понял.
 А в том году случилась одна история. Мы сидели где-то, разговаривали, и вдруг разговор зашёл про алкоголь. Не помню уж с чего. И она, смеясь, говорит:
 — А Вася пьёт!
 Я в ту же секунду, не думая, выдал:
 — Алкаш!
И мы оба выпали в осадок. Просто выпали. Смех накрыл так, что мы не могли остановиться. Слёзы, икота, попытки что-то сказать и снова взрывы. Вася — это мой дядя, и фраза родилась спонтанно, абсурдно, но именно в этом была вся наша связь. Мы понимали юмор друг друга с полуслова. С полувздоха. С полубуквы.
 Мы катались вместе на аттракционах. Просто бродили, ели мороженое, заходили в павильоны, где ничего не покупали, и снова бродили. Это не были какие-то грандиозные события. Это была просто жизнь. Но именно из таких мелочей и состояли наши 16 лет.
Я сейчас пишу это и понимаю: всё, что я перечисляю, происходило с огромными интервалами во времени. Каток — это одна зима. Аттракционы — другое лето. Щекотка — вообще размазано по годам. Но в памяти это лежит одним пластом. Одним огромным, тёплым, бесконечным пластом под названием «Мы».
 Наш язык не записан в учебниках. На нём не говорят дикторы в новостях. Но для нас он был самым главным языком на свете. Потому что на нём мы говорили друг с другом.
Глава 3. Она в моих глазах

Я видел в ней ангела.
Не в переносном смысле. Не потому что так принято говорить. А буквально. Я смотрел на неё и видел существо, которое просто прилетело с небес, чтобы побыть здесь. Чтобы дружить со мной. Чтобы я хоть раз в жизни почувствовал, каково это — касаться чего-то настоящего.
Я видел в ней солнце. Когда она появлялась, всё вокруг становилось ярче. Даже в пасмурный день. Даже когда у меня было плохое настроение при встрече с ней оно сменялось на гору радости.
 
Я видел в ней луну. Тихую, спокойную, мудрую. Ту, на которую можно смотреть часами и не уставать. Ту, которая светит не своим светом, но этот свет всё равно согревает.

Я видел в ней звёзды. Миллионы маленьких огоньков, рассыпанных по небу. Каждый раз, когда я узнавал её чуточку лучше, во мне зажигалась новая звезда. И небо становилось всё ярче.
Я видел в ней вселенную. Целый мир, который умещался в одной девушке. Там были свои галактики, свои планеты, свои законы физики. И я мог просто находиться рядом и наблюдать за этим чудом.
Я видел в ней бесконечность. Потому что когда я смотрел на неё, время останавливалось. Не было вчера и завтра. Было только здесь. Только сейчас. Только она.
И я был счастлив.
 Счастлив, что такая девушка вообще существует. Что она ходит по той же земле, что и я. Что она дышит тем же воздухом.
Она любила «заземляться». Что при всей своей небесности она не боялась быть простой. Лежать на траве. Смеяться в голос. Есть мороженое и пачкаться. Быть настоящей.
 Она любила природу. Не напоказ, а по-настоящему. Она чувствовала землю под ногами. Она могла остановиться и слушать ветер. Она видела красоту там, где другие проходили мимо.
Она любила животных. Всех. Маленьких и больших, пушистых и не очень. Животные это чувствовали. Они тянулись к ней. Даже чужие собаки виляли хвостом, когда она проходила мимо.

 Она любила людей. Даже тех, кто этого не заслуживал. Даже тех, кто делал ей больно. Она умела прощать. Она умела видеть в каждом что-то хорошее.
А теперь я хочу, чтобы ты её увидел.

У неё  зелёные глаза. Настоящие зелёные. Не серые, не голубые с оттенком, а именно зелёные. Как трава. Как листья после дождя. Как бутылочное стекло на солнце. Я мог смотреть в эти глаза вечно. Когда она злилась, они становились тёмными, как лес. Когда смеялась — загорались искорками. Когда грустила — в них хотелось прыгнуть, чтобы спасти её от этой грусти.
 Её  длинные русые волосы. Густые, тяжёлые. Когда она распускала их, они ложились на плечи, как вода. Я любил смотреть, как ветер играет с ними. Как они блестят на солнце. Как она поправляет их, когда они лезут в глаза.
 Её  густые ресницы. От природы. Ей не нужно было ничего с ними делать — они и так выглядели так, будто она только что накрасилась. Когда она моргала, эти ресницы взлетали и опускались, и это завораживало.
Её  густые брови. Тоже от природы. Она могла одним движением брови сказать то, что другие говорили часами. Поднимет одну — и ты уже знаешь, что она сомневается. Сдвинет — лучше не подходить.
 Щёки с лёгким румянцем. Естественным. Чуть розоватые. Этот румянец появлялся, когда она смущалась, когда смеялась, когда замерзала на морозе. Он делал её ещё живее, ещё настоящее.
 Её  светлая кожа. Не бледная, а именно светлая. Как фарфор. Как первый снег. На этой коже было видно всё — и лёгкие тени от ресниц, и то, как она краснеет, когда ей говорят комплименты.

Я смотрел на неё и не верил, что такое бывает. Что такая красота существует не в кино, не в журналах, а в моей жизни. Рядом со мной.
 Я видел в ней ангела. Солнце. Луну. Звёзды. Вселенную. Бесконечность.
Я видел в ней всё.
И я был счастлив, что она есть.
Глава 4. Я в её глазах:
соврал самому себе, но
так и не поверил

Знаешь, есть такое выражение: «Смотри на меня её глазами». Я никогда не умел этого делать. Не мог посмотреть на себя со стороны. Но если бы я мог увидеть себя её глазами… я бы, наверное, увидел того, кем хотел быть.
Я в её глазах был добрым.
Не потому что я старался. Не потому что играл роль. Просто рядом с ней невозможно было быть злым. Она светилась — и я отогревался. Она верила в добро — и я хотел соответствовать. Я помню, как она смотрела на меня, когда я делал что-то хорошее. Не для кого-то, а просто так. Она замечала. Она видела. И в её глазах загорался огонёк, ради которого хотелось становиться ещё лучше.
Я в её глазах был честным.
 Она знала: я не совру. Не предам. Не ударю в спину. С ней я мог быть любым — злым, уставшим, разбитым, слабым — и при этом не бояться, что меня осудят. Но главное: я никогда не врал ей. Даже когда правда была неудобной. Даже когда легче было промолчать. Потому что врать ей — это как врать самому себе. Бессмысленно и больно.
Я в её глазах был смышлёным.
Она часто смотрела на меня, когда я что-то рассказывал, и в её взгляде читалось: «Ты умный, ты справишься, ты разберёшься». Она верила в мой мозг больше, чем я сам. Когда я сомневался в себе, мне достаточно было вспомнить этот её взгляд — и я находил решение.
 Я в её глазах был весёлым.
 Потому что с ней я реально был весёлым. Не наигранно, не для галочки. Она умела вытаскивать из меня то, что другие не видели. Рядом с ней я шутил, дурачился, ржал до слёз. Она была моим зрителем, моим соавтором, моим критиком и моим фанатом одновременно. И когда она смеялась над моими шутками, я чувствовал себя звездой эстрады.
Я в её глазах был интересным.
 Ей было со мной не скучно. Мы могли говорить часами — и время пролетало незаметно. О чём угодно. О жизни, о людях, о книгах, о фильмах, о всякой ерунде. Ей было важно моё мнение. Она спрашивала: «А ты как думаешь?» — и правда слушала. Не делала вид, а слушала.
Я в её глазах был тем, кто всегда поддерживает.
 Она знала: если у неё беда — я приду. Если радость — я разделю. Если страх — я заслоню. Я не знаю, откуда во мне это бралось, но рядом с ней я становился её личной стеной. Не бетонной, не холодной, а живой. Тёплой. Которая обнимет, а не просто защитит.
 Я звал её гулять. Каждый раз. Снова и снова. Даже когда она отказывалась, даже когда уставала, даже когда у неё было плохое настроение. Я звал, потому что знал: если она выйдет — день станет лучше. У неё — точно. У меня — гарантированно.
Я обнимал её. Часто. Много. Просто так. Потому что обнимать её было так же естественно, как дышать. Она помещалась в моих руках целиком. И в эти моменты мир останавливался. Не было никого, кроме нас. Только тепло, только тишина, только её голова на моём плече.
Я целовал её. В щёку.  Иногда — в губы, когда мы дурачились и границы стирались. Это были не те поцелуи, о которых пишут в романах. Это было что-то другое. Что-то большее. Поцелуи, которыми говорили: «Ты моя. Я твой. Мы есть друг у друга».
Я даже предлагал ей встречаться.
 Не раз. Не два. Я предлагал. Потому что любил. Потому что хотел быть с ней не только другом. Потому что казалось: ну как можно быть такими близкими и не быть вместе?
Она отказывала. Мягко, аккуратно, чтобы не разбить мне сердце. Говорила: «Ты слишком дорог мне, чтобы рисковать». И я принимал. Потому что понимал: лучше быть её другом, чем никем.
 Я в её глазах был тем человеком, который есть сегодня.
 И завтра.
 И послезавтра.
 И всегда.

 Она не сомневалась во мне. Ни разу. Ни одной секунды. Я был спутником в её жизни. Тем, что не меняется. Тем, на что можно опереться, когда всё рушится. Тем, кто ответит на звонок в три часа ночи.
 Я помню, как она ждала меня на остановке. Я выходил из автобуса, а она уже смотрела в ту сторону, откуда я должен был появиться. Она видела меня за километры. За километры, среди толпы, в темноте, в дождь — она всегда знала, что я иду к ней.
 Я шёл, а она улыбалаясь бежала ко мне навстречу.
Я в её глазах был тем, кто есть всегда. И это наверное, самое страшное сейчас. Потому что всегда закончилось. Потому что тот, кто был сегодня, завтра и послезавтра, вдруг перестал быть нужным.
Но тогда, в те годы, в её глазах я был всем.
И я был счастлив быть этим всем для неё.

Глава 5. Первый камень преткновения

Знаешь, что самое подлое в детстве? Что ты ещё не понимаешь последствий. Ты просто живёшь, берёшь то, что хочешь, делаешь то, что хочется, и тебе кажется, что так и надо. А потом вырастаешь и понимаешь: некоторые твои поступки — это камни, которые ты сам себе кладёшь в рюкзак. Идти с ними тяжело. А выбросить нельзя.
Я не был идеальным ребёнком. Сейчас, оглядываясь назад, я вижу себя таким, какой я есть. Без прикрас. И в этой картине есть место вещам, за которые стыдно. Не смертельно стыдно, но… противно. Как будто съел что-то несвежее и не можешь забыть этот привкус.
В детском саду я иногда воровал у неё игрушки. По-мелкому. Какую-нибудь фигурку, брелок. Не потому что мне нужно было. А просто так. Дурацкая детская привычка брать чужое, потому что оно чужое и потому что можно.
Взрослые смотрели на это сквозь пальцы: мол, дети, сами разберутся. Да и она не особо злилась. Отнимет обратно, шлёпнет меня по руке и через пять минут уже смеётся. Всё списывалось на возраст. На то, что мы маленькие. На то, что пройдёт.
Но оно не прошло. Просто стало другим.
 Я помню тот день, когда родители купили ей самокат. Ей было лет двенадцать, мне, наверное, столько же. Самокат был красивым. Новым. Блестящим. Она каталась на нём во дворе, а я смотрел и завидовал. По-хорошему, по-детски, но завидовал.
Я подошёл к ней:
 — Дай покататься.
Она посмотрела на меня, улыбнулась и протянула руль:
 — Держи. Только аккуратно.

 Я взял. Разогнался. И поехал. Просто поехал вперёд, не оборачиваясь. Сначала медленно, потом быстрее. Потом я услышал, как она кричит:
— Даня! Стой! Куда ты?!
 Я оглянулся. Она бежала за мной.
Маленькая, в своих смешных штанишках, с растрёпанными волосами, она бежала изо всех сил, чтобы догнать меня. Чтобы отобрать свою вещь. Которую ей подарили. Которую она доверила мне просто покататься.
 Я не остановился. Я поехал дальше.
 Я не знаю, что у меня было в голове. Может, дурацкий детский азарт. Может, желание почувствовать власть. Может, просто глупость.
Но я уезжал, а она бежала. Бежала и плакала.
 Я вспоминаю это сейчас и чувствую, как внутри что-то переворачивается. Не стыд даже. Что-то хуже. Понимание, что я мог сделать ей больно уже тогда. И делал.
Она догнала меня только через полквартала, запыхавшаяся, красная, со слезами на глазах. Вырвала самокат из моих рук и ничего не сказала. Просто стояла и смотрела на меня. В её глазах было столько всего: обида, злость, непонимание. И ещё что-то, чего я тогда не разглядел. Разочарование?
Я не извинился. Я просто пожал плечами и сказал:
 — Ну чего ты? Я же пошутил.
 Она не ответила. Развернулась и пошла домой, ведя самокат за руль.Я смотрел ей вслед и почему-то не бежал за ней. Не догонял. Не просил прощения.
 Просто стоял.
 А потом был день рождения. Мне исполнялось четырнадцать. Я позвал её. Она пришла. Пришла, хотя, наверное, уже тогда во мне что-то сломалось для неё. Но она пришла.

 Я помню, как она протянула мне конверт. Там были пятьсот рублей. Для тринадцатилетней девочки это были огромные деньги. Накопленные, отложенные, выстраданные. Она копила их на что-то своё, но решила подарить мне. Потому что день рождения. Потому что я позвал. Потому что мы друзья.
Я взял конверт. Положил его на полку. Обнял ее.
 А потом, через какое-то время, я увидел у неё новую игрушку. Какую-то фигурку, не помню уже. Мягкую, красивую. Она носила её с собой, потому что та была дорога ей. Может, подарок от родителей. Может, просто любимая вещь.
 Я попросил посмотреть. Она дала.
 И я не вернул.
Я не знаю, зачем я это сделал. Просто взял и спрятал. Как в детском саду. Как с самокатом. Привычка брать чужое въелась в меня так глубоко, что я не замечал, как это выглядит со стороны.
 А потом я взял ещё одну. Вторую. Ту, что лежала рядом. Просто так. Потому что мог.
 Она заметила не сразу. А когда она пришла домой поняла что игрушка пропала.
 Она искала. Перерыла всю комнату. Заглянула под диван, за шкаф, в коридор. Она не верила, что они могли просто исчезнуть. Она знала, что не теряла.

  Родители ругали её за то, что она потеряла дорогие вещи. Не понимали, как можно быть такой рассеянной. Она плакала и не могла объяснить, куда они делись. Потому что сама не понимала. Потому что не могла поверить, что я мог так поступить. Я молчал.
А потом правда всплыла. Как всегда всплывает.
Я сам ей и рассказал после разговора с мамой. 
И всё.
 Мы перестали общаться. На шесть лет.
 Она не хотела меня видеть. Не отвечала на сообщения, если мы уже тогда писали. Не подходила в школе, если случайно встречались в коридоре. Проходила мимо, как будто меня не существует.
А я… я не знал, что делать. Мне было стыдно. По-настоящему стыдно.Впервые в жизни я понял, что сделал что-то непоправимое. Что слова «прости» недостаточно. Что игрушки можно купить новые, а доверие — нельзя.
 Я не бежал за ней. Не пытался объясниться. Я просто ушёл в себя и ждал, что всё само рассосётся. Но оно не рассасывалось. Шли месяцы, потом годы, а между нами была стена, которую я сам построил.
 Иногда, очень редко, наши общения всплывали. Короткие, случайные. Как сеансы связи с тем, кто находится на другой планете. Мы перекидывались парой фраз, и снова тишина на месяцы. Она не простила. Я не умел просить прощения по-настоящему.
Сейчас, когда я пишу эти строки, у меня нет того стыда, который был тогда. Время притупляет острые углы. Но осадок остался. Как песок на дне стакана. Вроде и вода чистая, а чуть взболтаешь — и всё мутнеет.
Я не знаю, простила ли она меня на самом деле за те игрушки. За самокат. За те шесть лет, которые мы могли провести вместе, но провели порознь.Я знаю только, что мы снова начали общаться. Как-то само собой. Медленно, осторожно, как ходят по тонкому льду.
Но тот камень — он остался. Первый камень преткновения. Игрушки, которые я украл. Доверие, которое я сломал. И шесть лет молчания, которые я никогда себе не прощу до конца.


Глава 6. Появление «третьего лишнего»

Знаешь, как бывает? Ты чинишь то, что сломал. Годами. Аккуратно, по кусочкам, как реставратор собирает разбитую вазу. Ты уже почти забыл, что она была разбита. Трещины ещё видны, но они не режут. Они просто часть узора.
Мы помирились.После тех шести лет общения сквозь пальцы, после игрушек, после самоката, после всего — мы снова стали общаться. Я восстанавливал доверие. Медленно, осторожно, как ходят по тонкому льду. Она снова начала мне улыбаться. Снова звонить. Снова писать «привет, как дела?» просто так, без повода.
У нас было хорошо. По-настоящему хорошо.
 А потом появился он.
 Он не возник вдруг. Он был рядом всегда. Мой дядя. Человек, который по крови должен быть ближе многих. Но с ним всегда было что-то не так.
Я не любил об этом думать, но сейчас, вспоминая, понимаю: он никогда не был мне другом. Даже близко.
 В тот вечер мы сидели на кухне. Он пил чай, я просто сидел рядом, думал о своём. И вдруг он начал говорить. Говорить о том, что его бросила девушка. Но я знал об этом раньше, его девушка ушла, потому что он ее оскорблял, материл и доставал звонками даже тогда, когда она сидела на парах в колледже и физически не могла ответить. А она взяла и ушла.
Я слушал и не знал, что сказать. Мне не было его жалко. Честно. Когда человек сам сломал то, что могло быть хорошим, жалеть его — значит врать себе. — Скучно мне, — сказал он. — Гулять не с кем. Дружить не с кем. Может, я с вами пойду?
Я тогда не понял, к чему это. Пожал плечами.
— Ну пойдём.
 И мы пошли втроём. Я, Вероника и он. Сначала всё было нормально. Мы гуляли, болтали, смеялись. Он вроде старался быть нормальным. Шутил, поддерживал разговор. Я даже подумал: может, я зря к нему так? Может, он просто другой, но не плохой?
 Я ошибся.
 Через какое-то время я начал замечать. Мелочи. Сначала незначительные. Она чаще на него смотрела. Чаще смеялась его шуткам. Чаще отвечала, когда он писал.
 Потом мелочи стали крупнее.
 Они начали гулять вдвоём. Без меня.
 Я узнавал об этом случайно. От неё, мельком. От него, ещё реже. Они как будто договаривались не говорить мне лишнего. Как будто я был не частью их компании, а кем-то посторонним.
 — А вы вчера где были? — спросил я как-то.
 — Да так, гуляли немного, — ответила она, отводя глаза.
 — С ним?
 — Ну да.
 Я промолчал. Но внутри что-то ёкнуло. Потом это стало системой. Они гуляли, переписывались, обсуждали что-то. Я чувствовал себя лишним. В компании, где должны быть мы двое, я стал третьим.
 Я начал ревновать. Не по-собственнически, не как мужчина женщину. По-другому. Я ревновал её время. Её внимание. Её улыбки, которые теперь доставались не только мне. Её секреты, которыми она делилась с ним, но не со мной.
Мы начали ругаться.
 — Ты чего бесишься? — спрашивала она. — Мы просто гуляем.
 — Просто гуляете? А почему без меня? Почему вы скрываете?
— Мы не скрываем.
 — А почему я узнаю последним?
 Она вздыхала, закатывала глаза, говорила что-то вроде «ты всё придумываешь». Мы мирились. А потом всё повторялось снова.
 Я не понимал, почему она не видит. Почему не чувствует, что происходит что-то не то. Почему для неё это просто «гуляем», а для меня — потеря. Однажды я не выдержал.
 — Скажи честно, — спросил я. — Вы обо мне говорите? Когда меня нет?
Она замолчала. Слишком долго для простого «нет».
 — Он просто волнуется за тебя, — сказала она наконец. — Он тебя любит.
 Я рассмеялся. Не потому что было смешно. Потому что это было настолько далеко от правды, что я даже не знал, как на это реагировать.
 — Любит? — переспросил я. — Он меня любит?
— Ну да. Он же твой дядя.
Я смотрел на неё и не верил своим ушам. Она правда так думала? Или он ей это внушил?
 — Ты знаешь, как он ко мне относится? — сказал я тихо. — Ты знаешь, что он меня материт? Что он может оскорбить, унизить словесно, просто потому что настроение плохое? Ты видела, как он со мной разговаривает?
 Она молчала.
 — Он не умеет дружить, — продолжал я. — Он все секреты, которые я ему доверял, рассказывал чужим людям. Я не могу ему верить. Я не хочу с ним общаться. А ты…
Я замолчал. Потому что дальше было страшно говорить.
 А потом я узнал, что он ей говорил.
Не сразу. По кусочкам, по фразам, по случайно оброненным словам.
 Он говорил ей, что со мной лучше не общаться. Что я плохой человек. Что я неинтересный. Что я ничего интересного не расскажу, не покажу, не дам. Что я пустой.
 Он говорил ей это. Моему самому близкому человеку. Моей Веронике.
 Я не знаю, зачем он это делал. Может, хотел быть единственным. Может, просто завидовал. Может, ему нравилось разрушать. Я до сих пор не знаю.
 Но я знаю другое: она слушала. Слушала и, кажется, начинала верить.
Потому что однажды, в очередной ссоре, она сказала:
— А может, он прав?
  — Что?
 — Ну… может, ты действительно не такой уж интересный? Может, я просто привыкла?
 Эти слова я не забуду никогда. Она не сказала «ты плохой». Она сказала хуже. Она сказала «может, ты просто привычка».
Я смотрел на неё и не узнавал. Куда делась та девочка, которая видела во мне всё?
Которая ждала на остановке и узнавала за километры? Которая верила в меня, когда я сам в себя не верил?
 Она была рядом. Но уже не со мной.
 А он был где-то там. За кулисами. Дёргал за ниточки. Говорил нужные слова. Улыбался в лицо и поливал грязью за спиной. Я не знал, как с этим бороться. Как доказать, что я не пустой. Что я не плохой. Что я стою её времени, её внимания, её жизни.
Я просто чувствовал, как земля уходит из-под ног. Как человек, которого я восстанавливал годами, снова отдаляется. И виноват в этом не я. В этот раз не я.
 А он.
Мой дядя.
 Который по крови должен быть ближе всех. Который на деле оказался тем, кто украл у меня самое дорогое.

Я не знаю, верила ли она ему до конца. Наверное, нет. Иначе мы бы совсем перестали общаться. Но те слова, те разговоры за моей спиной, те прогулки вдвоём — они делали своё дело. Медленно, но верно.
Трещина, которая появилась после тех игрушек, заросла. Но появилась новая. Глубже. Страшнее. Потому что в этот раз её создавали не мои руки.
Я смотрел на неё и понимал: я её теряю. Снова.
И ничего не мог с этим сделать.
Глава 7. Смещение фокуса

Всё началось не со взрыва. Не со скандала. Не с её слов «знаешь, я, наверное, больше не хочу с тобой дружить».
Всё началось с мелких, почти незаметных вещей. С щелчков, которые сначала не слышишь, а потом понимаешь: механизм уже сломался.
 Они общались уже месяц. Я не придавал этому значения. Ну общаются и общаются. Мало ли с кем она общается. Я же не ревновал её к каждому столбу.
 А потом был тот день на лавочке у качель.
 Мы сидели с Вероникой. Обычный день, обычная прогулка. Мы разговаривали, смеялись, всё было как всегда. Она сказала, что Вася должен подойти. Минут через пятнадцать. Я кивнул: ну ладно, подождём.
 Он пришёл ровно через пятнадцать минут. Подошёл, поздоровался, и почти сразу повернулся ко мне:
 — Отойди ненадолго. Нам поговорить надо.
Не спросил. Не предложил. Просто поставил перед фактом.
 Я посмотрел на Веронику. Она молчала. Опустила глаза и молчала.
Я встал и пошёл к пруду.

Сел на покосившийся мостик. Смотрел на воду и ждал. Минута, пять, десять. Я считал про себя, чтобы не сойти с ума. Двадцать минут. Я просидел там двадцать минут, пока они разговаривали.
О чём? Я не знаю. Мне позвонил Вася и сказал что они уже идут в сторону пруда.
И вот тогда, сидя у этого пруда, я впервые почувствовал: что-то не так. Не в том смысле, что я ревную. А в том, что меня начинают вычеркивать. Что я становлюсь лишним. Тем, кого можно отправить посидеть в сторонке, пока важные люди решают важные вопросы.
 Они поговорили, дошли до пруда где сидел я, мы пошли дальше. Всё было как будто нормально. Но осадок остался. Как песок в обуви — вроде мелко, а натирает.
Прошло недели три. Может, чуть больше.
 Мы стали реже общаться.

 Сначала я не придавал значения. Ну бывает, у всех свои дела, он её отвлекает, я тоже не подарок. Но потом я начал замечать закономерность.
 Мы общались, но очень поверхностно.
Раньше мы могли переписываться часами — про всё на свете, про ерунду, про важное, про смешное. Теперь диалоги стали похожи на сухие сводки:
 — Как дела?
 — Нормально.
 У тебя?
 — Тоже нормально.
 И всё. Точка. Ни тебе «а помнишь», ни «смотри, что я нашёл», ни просто глупых смайликов.
 Она отвечала не сразу. Иногда через час, иногда через три, иногда вообще на следующий день. Я понимал: люди заняты. Но внутри уже зудело: раньше было иначе.

 Я заходил в мессенджер и смотрел, кто в сети. Она — в сети. Он — в сети. Они всегда были в сети вместе. Как будто подключены к одному проводу. Как будто их присутствие в сети было синхронизировано.
 Я не хотел быть тем, кто следит. Но я смотрел. И каждый раз, видя их зелёные точки рядом, чувствовал, как внутри что-то сжимается.
 Мы стали реже видеться. Если раньше я мог позвать её гулять и она почти всегда соглашалась, то теперь всё чаще слышал:
 — Сегодня не могу.
 — Давай в другой раз.
 — У меня дела.
 А потом я узнавал, что в этот самый «не могу» она гуляла с ним.
Я не лез с расспросами. Не устраивал сцен. Но внутри всё кипело. Это было невыносимо — знать, что тебя заменили. Что твоё место занято. Что ты больше не первый, к кому она идёт. Когда мы всё-таки встречались, я пытался говорить.
Аккуратно, чтобы не спугнуть, чтобы не выглядеть параноиком.
 — Слушай, мы стали реже общаться. Мне обидно. Только всё начало налаживаться, и снова…
Она смотрела на меня с лёгким недоумением.
 — Тебе кажется, — говорила она. — Я общаюсь с тобой столько же, сколько и с ним. Просто ты замечаешь, потому что ревнуешь. Может, я действительно замечал? Может, мне казалось?
Я хотел верить ей. Очень хотел.
 Но факты были упрямы.
Когда я звал её гулять, она отказывалась. Когда звал он — соглашалась. Я не знал этого наверняка, но чувствовал. Чувствовал кожей, каждой клеткой. Она выбирала его. Снова и снова.
Я не винил её. Ну, почти не винил. Я винил себя. Думал: может, я правда стал скучным? Может, мне нечего ей дать? Может, он интереснее, умнее, лучше?
Но была ещё одна мысль. Та, что я гнал от себя, но она возвращалась.
Он делал это специально.
Он забирал её у меня. Не потому что она ему нужна была как человек. А потому что мог. Потому что ему нравилось побеждать.
 Потому что я для него всегда был мелким, никчёмным, неинтересным. И он доказывал это — забирая единственное, что у меня было по-настоящему дорогого.
 Я не знаю, правда ли это. До сих пор не знаю. Но тогда я чувствовал именно это.
 И вот однажды, лёжа ночью без сна, я понял. Не головой — всем телом.
 Я теряю её.

 Не в будущем. Не когда-нибудь. Прямо сейчас. С каждым днём, с каждым её молчанием, с каждой прогулкой с ним, с каждым разом, когда она выбирала не меня.
 Я теряю Веронику.
 Ту самую, что ждала меня на остановке и узнавала за километры. Ту, с которой мы смеялись до слёз. Ту, ради которой я готов был на всё.
 Она была рядом. Но уже не со мной.
 А я ничего не мог сделать.
Только сидеть у пруда и ждать, пока они наговорятся.
Глава 8. Мои попытки удержать тепло

Знаешь, как тонут люди? Сначала они барахтаются. Хватаются за воздух, за воду, за всё, что попадётся. Потом силы заканчиваются, и они уходят на дно. Я барахтался долго. Очень долго. Я хватался за неё, за нас, за каждую мелочь, которая могла бы её удержать.
 Я пытался говорить с ней. Много раз.
 — Послушай, — говорил я. — Я понимаю, ты думаешь, что я просто ревную. Но дело не в ревности. Он не тот, за кого себя выдаёт.
 Она вздыхала.
— Дань, ну опять ты за своё.
 — Я не за своё. Я за тебя. Я знаю его лучше, чем ты. Он мой дядя. Я видел, как он с людьми. Он притворяется. Он умеет быть милым, когда ему что-то нужно. А потом…
— А потом что?
 — А потом он показывает своё настоящее лицо.
 Она молчала. Я видел, что она не верит. Или не хочет верить.
 — Хорошо, — говорила она. — Я поняла.
 Но ничего не менялось.

 Разговор с Соней
 Однажды приехала моя подруга Соня. Та самая, с которой он встречался восемь лет. Восемь лет, представляешь? Она знала его лучше, чем кто-либо. Мы встретились втроём — я, Соня и Вероника — и пошли гулять в соседний посёлок. Тёплый вечер, тихие улицы, мы шли и разговаривали.
 И зашла речь о нём.
 — Вероник, — начала Соня осторожно. — Я знаю, ты общаешься с Васей. Я не лезу, но… я хочу, чтобы ты знала.
Вероника насторожилась.
 — Что знала?
 — Я с ним встречалась. Восемь лет. Я знаю его лучше, чем кто-либо.
Она сделала паузу, собираясь с мыслями.
 — Он притворяется, — сказала Соня. — Всё время. Когда ему что-то надо, он может быть кем угодно. Добрым, заботливым, понимающим. А когда получает своё… он показывает зубы. Я через это прошла. Восемь лет, Вероник. Я не хочу, чтобы ты попалась в ту же ловушку.
Вероника молчала, глядя себе под ноги.
— Он не умеет любить, — продолжила Соня. — Он умеет только брать. И делать вид, что даёт. — Но он… — начала Вероника.
 — Он что? — перебила Соня. — Он кажется тебе хорошим? Конечно. Он умеет казаться. Я тоже так думала. Восемь лет.
В этот момент у Вероники зазвонил телефон.
 Я мельком увидел экран. Вася.
Она посмотрела на меня, на Соню, снова на экран. Не взяла.
 
Телефон затих. Потом зазвонил снова. И снова. Три раза подряд.
Он звонил, а она не брала. Впервые, кажется, она действительно сомневалась.
Мы пошли дальше. Соня ещё что-то говорила, объясняла, приводила примеры. А я смотрел на Веронику и видел: она слушает. По-настоящему слушает.
 Но надолго ли?
 История с углом сараев
 — А помнишь тот случай? — сказал я, когда мы проходили мимо старых сараев на окраине посёлка. — Мы тогда гуляли втроём. Он вдруг забежал за угол, сказал, что ему плохо.
 Вероника кивнула.
 — Помню. Сказал, что тошнит.
 — Да. И знаешь, что было дальше?
 — я остановился, чтобы она видела мои глаза. — Прошло десять секунд. Я специально запомнил. Десять секунд, Вероник. Он выбегает оттуда и говорит: «Ну всё, нормально, пошли дальше».
Она молчала.
— Человек, которого реально тошнит, так не делает, — сказал я. — Он идёт домой. Он ложится. Он не бежит дальше гулять. И уж точно не закуривает сигарету через пять минут.
 — Он курил? — тихо спросила она.
 — Сразу после этого. Ты разве не помнишь? Мы ещё отошли метров двадцать, и он достал сигарету. Спокойно закурил, как будто ничего не случилось.
 Она молчала. Но по глазам было видно — помнит.
 — Зачем ему это? — спросила она, хотя, кажется, уже знала ответ.
 — Затем, чтобы ты его пожалела. Чтобы ты увидела, какой он бедный, несчастный, больной. Чтобы ты подумала: «Ой, бедный Вася, надо его поддержать». Это игра. Он играет с тобой.
 Она ничего не ответила. Просто шла и смотрела вперёд.

Подарки и конспекты
Я не только говорил. Я делал. Всё, что мог.
 У неё были проблемы с кожей. Акне, средней степени тяжести. Я знал, как она переживает из-за этого. Знал, что она пробовала кучу всего, но ничего не помогало.
Я купил ей косметику. Хорошую, проверенную, качественную. Не какую-то дешёвку, а то, что реально работает. Потратил время, изучил, посоветовался с людьми, которые разбираются.
 Она просила блеск для губ — я купил. Просила тени — купил. Мелочь? Может быть. Но она просила, и я делал.
Я помогал с учёбой. Помню, как перед экзаменом просидел пол ночи, расписывая ей билеты. Строчка за строчкой, вопрос за вопросом. Я устал, глаза слипались, но я писал. Потому что знал: ей это нужно.
 Она говорила спасибо. Она ценила. Я видел это в её глазах.
Но этого было мало.
  С Васей я не говорил
Многие спросят: а ты пробовал поговорить с ним? Объяснить? Попросить?
 Нет. Не пробовал.
 Потому что знал: бесполезно. С ним нельзя договориться. Он не понимает языка, на котором говорят нормальные люди.
 Я уже проходил это. С Соней.
 Он тогда увёл её у меня точно так же. Те же приёмы, те же слова, та же игра. Я потерял подругу на восемь лет. Мы не общались, не виделись, не знали друг о друге ничего. А когда они расстались, Соня вернулась. И мы снова стали дружить, как будто этих лет не было.
 Но они были.
 И я знал: с Васей бесполезно. Он не прекратит. Ему нравится побеждать.
  Когда я опустил руки
 Это случилось недавно.
Мы снова поругались. В очередной раз речь зашла о нём, и она снова встала на его сторону. Я говорил, она не слушала. Я доказывал, она не верила.
 А потом она сказала:
 — Я не хочу больше с тобой общаться.
 И заблокировала меня везде.
Везде. Во всех мессенджерах, во всех соцсетях. Просто щёлк — и меня не стало.

 Знаешь, что странно? Я не плакал. Я хотел, но не мог. Слёз не было. Было что-то другое. Что-то тяжёлое, горячее, оно давило изнутри. На грудь, на горло, на глаза. Но наружу не выходило.
 Я просто сидел и смотрел в одну точку.
 Я опустил руки.
 Потому что понял: всё. Барахтаться больше нельзя. Вода сомкнулась над головой, и дна не видно.
 Я пытался. Я правда пытался. Говорил, дарил, помогал, доказывал, ждал, надеялся.
 Но её уже не было со мной.
 Она была с ним.
А я остался один.
Глава 9. Тот самый день
 
Октябрь. Конец октября.
 Мы уже почти не общались. Не так, как раньше. Редкие сообщения, короткие фразы, никаких прогулок. Я чувствовал, что она далеко, но всё ещё надеялся. Глупо, наверное. Но надеялся.
 В тот вечер я сидел дома, смотрел телевизор. Шёл фильм «Три мушкетёра». Старый, добрый, сто раз виденный. И вдруг мне в голову пришла дурацкая идея. Сделать фото экрана, подставить под лица мушкетёров наши лица — моё, её, Васино. И отправить ей.
 Зачем? Не знаю. Может, хотел пошутить. Может, хотел как-то привлечь её внимание, напомнить о себе. Может, просто дурак.
 Я сделал. Отправил.
 Она ответила не сразу. А когда ответила, я понял: зря.
— Ты зачем это сделал? — написала она.
 — Да пошутить хотел, — ответил я. — Прикол же.
 — Я просила тебя больше так не делать. Ты помнишь? Я просила не делать из меня стикеры, не фотографировать, не трогать мои фото.
 Я помнил. Действительно помнил. Она говорила об этом раньше. Я просто… забыл? Нет, не забыл. Я подумал: «Ну это же мелочь, она не будет злиться».
 Она злилась.
 — Ты вообще слушаешь, что я говорю?
 — продолжала она. — Тебе плевать на мои просьбы?
— Да не плевать, просто…
 — Просто ничего. Я устала.
 И всё. Через минуту я обнаружил, что меня нет в её списке контактов. Заблокировала.
 Я сидел перед телевизором, где всё ещё шли мушкетёры, и смотрел в одну точку. Какого чёрта? Из-за какой-то дурацкой картинки?
 Но дело было не в картинке. Я понимал это даже тогда. Дело было во всём сразу.
 До этого
Чтобы понять, почему она так отреагировала, надо рассказать, что было до.
 Я поругался с дядей. С Васей. Перестал с ним общаться совсем. А вслед за ним — с бабушкой и дедушкой.
 Ситуация была паршивая.
 Я работал, и мне нужно было съехать от родителей. Ненадолго, пока не найду квартиру. Попросился к бабушке с дедушкой. Сначала они согласились. Я выдохнул. А через день перезвонили:
 — Нет, не приезжай. У нас места нет, есть нечего, сам как-нибудь решай свои проблемы.
 Я не сразу понял, что случилось. А потом до меня дошло: Вася. Это он сказал им, что не хочет со мной жить. Что мы не уживёмся. Что он против.
 Я предлагал ему снять квартиру вместе. Не раз. Он отказывался. Говорил: «Мы не уживёмся по характерам». А сам при этом полгода жил у нас. Когда ему было нужно — можно. Когда мне — нет.
 Меня это взбесило. Не то чтобы я ждал помощи. Но отношение… Полгода он жил у нас, никто слова не сказал. А как только я попросился — сразу от ворот поворот. И бабушка с дедушкой выбрали его. Как всегда.
 Я вспомнил детство. Как бабушка не хотела со мной сидеть. Как я сидел в одной комнате, она в другой, смотрела телевизор. Как я подходил обнять её, а она говорила: «Ой, не надо, я устала». Это мне потом рассказали, когда я вырос. Но я сам помнил это чувство — когда ты лишний.
 Я перестал с ними общаться. С бабушкой, с дедушкой, с Васей. Просто вычеркнул. Потому что надоело быть тем, кого терпят, а не любят.
 Она говорила
Вероника знала эту историю. Я рассказывал. Думал, она поймёт.
 — Попробуй поговорить с ними, — сказала она тогда. — Может, они передумают.
 Я усмехнулся. — Ты серьёзно? Они уже сказали нет. Вася им всё решил. Они его слушают, не меня.
 — Но это же твои бабушка и дедушка.
 — Ага. Которые не хотят меня знать. Которые не звонят, не пишут, не интересуются, как я. Скажи, какая тут любовь?
 Она молчала.

 — Вот и я молчу.
 Потом, уже после ссоры с фотографиями, она сказала мне в лицо:
 — Ты эгоист. Ты не ценишь никого. Бабушку, дедушку, меня… Ты думаешь только о себе.
 Я смотрел на неё и не верил своим ушам. Она правда так думает? Или это он ей внушил?
 — Это он тебе сказал? — спросил я. — Вася?
 — При чём здесь Вася? Я сама вижу.
 — Ты видишь то, что он тебе показывает.
 Мы стояли друг напротив друга, и между нами была пропасть. Я не знал, как через неё перейти. Она, кажется, и не хотела.
 Сейчас
 Прошло четыре месяца. Ноябрь, декабрь, январь, февраль… Завтра первое марта.
 Мы уже не общаемся совсем.
Были моменты, когда я писал: «Давай помиримся, давай выйдем, поговорим». Мы выходили. Разговаривали. Мирились. А через неделю всё повторялось. Она снова выбирала его. Снова называла меня эгоистом. Снова говорила, что я не ценю тех, кто меня любит.


 А я не знал, что ей ответить. Потому что тех, кто меня любит, в её списке не было. Там были только те, кого она считала любящими. Бабушка, которая не звонит. Дед, который молчит. Вася, который отнял у меня всё.
 Я не общаюсь с ними до сих пор. И не собираюсь. Потому что любовь — это когда интересуются. Когда пишут. Когда звонят. Когда пытаются понять. А они не делают ничего.
 Она говорит: «Помирись с ними, они тебя любят».
 Я отвечаю: «Если бы любили — давно бы уже набрали мой номер».
 Разговор заканчивается. И мы снова не общаемся.
 Четыре месяца. С перерывами на короткие «давай попробуем ещё раз». Которые ничем не заканчиваются.
 И знаешь, что самое обидное? Я до сих пор не знаю, где правда, а где его слова. Где её мысли, а где то, что он вложил ей в голову.
 Я знаю только одно: ту девочку, которая ждала меня на остановке и узнавала за километры, больше нет.

 Осталась та, которая смотрит на меня и видит эгоиста. А я просто хотел, чтобы меня любили.
Глава 10. Слова, которые режут

Знаешь, есть слова, которые забываются через минуту. А есть те, что врезаются в память навсегда. Их не вытравить. Не выжечь. Они остаются с тобой и звучат в голове снова и снова, особенно ночью, когда ты один.
 Я собрал здесь все её слова. Те, что ранили больнее всего. Не потому что хочу жаловаться. А потому что это — документ. Доказательство того, что я не сошёл с ума. Что это было на самом деле.
 Имя
Наверное, надо объяснить про имя.
 Меня зовут Елисей. Я сменил имя сам, по собственному желанию. Сменил документы, привык к новому звучанию. Для всего мира я Елисей.
 Но для неё я всегда был Даней. Тем самым Даней из детского сада. И когда она звала меня по-старому, внутри что-то теплело. Значит, помнит. Значит, я для неё тот самый.
 Потом она перестала звать меня вообще.


 Через подругу
 После того как мы перестали общаться, я не мог просто взять и забыть. Я просил свою девушку (она училась с Вероникой в одной группе) узнавать через её подругу, как там Вероника. Что с ней. Всё ли в порядке.
 До меня доходили обрывки. Слова, переданные по цепочке. Как испорченный телефон, только больнее.
 «Скажи ему, что я не хочу с ним общаться. И вообще, передай, что он придурок».
 Я сидел и перечитывал это сообщение, пересланное моей девушкой. Придурок. Она назвала меня придурком.
 Потом было ещё: «Мало ли что я во всём виновата и плохая, как он считает. Не говори про него больше. Про этого придурка Елисея».
Она называла меня по новому имени. Но не как друг — как враг.
 Моя девушка пыталась её переубедить:
 — Почему ты так о нём? Он же хороший.
 — Да потому что он такой и есть, — отвечала Вероника. — Он со всеми порвал. С бабушкой, с дедушкой, с родной мамой не общается. А ты ещё с ним встречаешься? Непонятно зачем. Мало тебе того, что он сделал осенью? Хочешь дальше страдать от невзаимной любви?
Тут надо пояснить. Осенью я предлагал своей девушке встречаться. А потом сказал: давай пока не будем, я не разобрался в себе, испугался. Она обиделась. Вероника её утешала и, видимо, наговорила тогда про меня всякого.
 Хотя я не давал ложных надежд. Я сказал честно: «Давай попробуем, но я боюсь». Не получилось. Испугался. Человек я такой — боюсь, что меня бросят.
 Сейчас, с января, мы встречаемся. И всё хорошо. Слава богу, она меня любит, и я её люблю.
 Но осадок от тех слов остался.
 Без доверия нет дружбы
Она говорила это не раз:
 — Без доверия нет дружбы.
И я понимал: она мне больше не доверяет. С какого-то момента перестала. Наверное, после той истории осенью. Или после всего, что Вася наговорил. Или после того, как я порвал с родными.
 Она говорила про них:
 — Тебя все любят. Бабушка, дедушка, мама — все тебя любят. Просто ты этого не видишь. Ты не ценишь. Ты ничего не ценишь.
 Я слушал и не понимал. Где эта любовь? Где она проявляется?
 Я не видел ни одного намёка на то, что мне желают добра. Я видел только одно: постоянно я виноват. Вечно я что-то не так делаю. Вечно я кого-то обижаю. Вечно я неправильно говорю.
 А где они? Где их звонки? Где их вопросы: «Как ты? Чем живёшь? Нужна ли помощь?»
Тишина.
 Но она говорила: «Они тебя любят». И я начинал сомневаться в себе. Может, правда любят? Может, я слепой?
Встреча у дома
 Был один момент. Мы тогда уже почти не общались. Я позвонил ей:
 — Вероник, давай встретимся. Поговорим. Подойди к моему дому.
 — Хорошо, — сказала она. — Подойду.
 — Только одна, — попросил я. — Без него.
Она пришла. С ним.
 Я вышел, увидел их двоих, и внутри всё опустилось. Она не смогла прийти одна. Не смогла или не захотела. Он был рядом, как приклеенный.

 Мы начали разговаривать. Я просил прощения, звал мириться, говорил, что не хочу терять её. Она молчала, слушала. А он стоял и кривился.
 Потом ему это надоело. Он развернулся и на весь дом, на всю улицу, заорал:
 — Да п****** ты!
Я замолчал. Посмотрел на неё. Она отвела глаза.
 — Всё, — сказал я. — До свидания.
 И ушёл.
 Больше я не пытался мириться в тот день.
Она про него
 Странно, но она часто говорила про него хорошее. Защищала.
— Он заботится обо мне, — говорила она. — Он переживает. Он не такой, как ты думаешь.
— Ты знаешь, что он про меня говорит? — спрашивал я. — Что я плохой, неинтересный, что со мной не надо общаться?
 — Он просто за тебя волнуется. Он тебя любит.
 Я не верил своим ушам. Любит? Человек, который отнял у меня всё, который настроил против меня всю семью, который орал на меня матом при ней, — он меня любит?

 — Он адекватный, — продолжала она. — Он о тебе беспокоится. Просто ты не видишь.
 Я не видел. Потому что этого не было.
 Мама
 Самое больное — это мама.
 Когда я пытался связаться с Вероникой, мама вдруг начинала писать мне. Как будто кто-то ей сигнализировал. Как будто Вероника ставила всех на уши.
 — Не тревожь Веронику, — писала мама. — Не пиши ей. Она не хочет с тобой общаться.
 Я отвечал. Пытался объяснить. А мама давила. Снова и снова:
 — Прекрати её беспокоить. Я даже читать эту переписку не могу. Мне тяжело. Просто перестань.
 Я смотрел на экран и чувствовал, как внутри всё закипает. Почему она на её стороне? Почему не на моей? Я её сын. Я.
 Но мама, как и бабушка, как и дедушка, как и Вася, — все были против меня. Все считали, что я виноват. Что я плохой. Что я эгоист.
 Я их всех ненавижу.
 Не хочу мириться. Не хочу ничего слышать про «они тебя любят». Если любят — докажите. Позвоните. Напишите. Придите.
 Они не придут.

 Фраза, которая ранила больше всего
Их было много. Но одна — самая страшная.
 Я узнал, что она сказала про меня своей подруге, а та передала моей девушке:
 «Не хочу с ним общаться. Я ему отвечать ничего не стану».
 Не стану.
 Не буду.
 Не хочу.
 Ты мне никто.
 В этих словах не было злости. Не было ненависти. Было что-то хуже — равнодушие. Полное, абсолютное. Когда человек настолько чужой, что даже отвечать не хочешь.
 Я прочитал это и понял: всё. Точка. Раньше я ещё надеялся. Думал, может, пройдёт, может, одумается, может, вспомнит, как мы смеялись, как ждали друг друга, как были счастливы.
 А теперь — нет.
 Потому что против равнодушия нет оружия.
 
Эпилог к главе
 Сейчас конец февраля. Завтра первое марта. Четыре месяца мы почти не общаемся. Были попытки, короткие перемирия, но они ничем не кончались. Она всегда выбирала его. Всегда.
 И я устал.
 Я не хочу больше мириться. Не хочу ничего доказывать. Не хочу слушать, какой я плохой, какой неблагодарный, какой эгоист.
 Я просто хочу, чтобы все эти слова перестали звучать у меня в голове.
 Но они звучат.
 И будут звучать, наверное, всегда.
Глава 11. Агония первой недели
Это случилось не в один миг. Не как удар молнии. Это нарастало постепенно, как снежный ком, который катится с горы и с каждым метром становится всё больше, пока не накрывает тебя с головой.
 Она ушла.
 Не хлопнула дверью, не кричала, не устраивала сцен. Просто перестала быть в моей жизни. Заблокировала везде, где можно, и исчезла. Как будто её никогда и не было.
 Я смотрел на телефон и не верил. Только что мы существовали в одной вселенной, а теперь меня для неё нет. Чёрный экран, пустота, тишина.
 Мысли разбегались, как тараканы от света. Я пытался собрать их в кучу, но не мог. Слишком больно, слишком много, слишком всё сразу.
 Почему?
 За что?
 Как так?
 Мы же помирились. В мае. После шести лет молчания, после всего, что было, мы снова стали общаться. И это было счастье. Кратковременное, но счастье. Я думал, что теперь всё будет хорошо. Что мы наверстаем. Что эти шесть лет забудутся, сотрутся, станут просто плохим сном.
 А оказалось — это был всего лишь перерыв. Антракт. А потом занавес упал окончательно.
 Октябрь. Четыре месяца назад. Четыре месяца счастья — и снова пустота. Только теперь уже навсегда.
 Ирина
 Когда я рассказал обо всём Ирине, она посмотрела на меня с лёгкой усмешкой. Ирина — бывшая подруга моей мамы, женщина взрослая, видавшая виды. Она всегда говорила мне правду в глаза, даже если эта правда была не сахар.

 — Слышь, — сказала она. — Не парься ты так. Что, на этой Веронике свет клином сошёлся? Она что, единственная девушка на планете? У тебя ещё таких много будет, поверь мне.
 Я слушал и понимал: она права. По-своему, по-житейски, но права. Мир не рухнул. Солнце продолжает светить. Люди ходят на работу, едят, пьют, смеются. И я тоже должен как-то жить дальше.
 Но внутри всё равно болело.
 Потому что дело было не в том, что она «девушка». Дело было в том, что это Вероника. Моя Вероника. Та, с которой мы 16 лет. Та, которая видела меня разным. Та, которая ждала на остановке и узнавала за километры.
 Заменить её нельзя. Даже если будет тысяча других.
 Слёзы
Я плакал.
 Не сразу. Сначала был шок. Оцепенение. А потом накатило. Сидел и плакал, как ребёнок. Давно я так не плакал. Очень давно. Слёзы текли сами, я их даже не вытирал. Просто сидел и давал им течь.
 Потом было хуже.

 Я не хочу об этом говорить, но, наверное, надо. Потому что это было. Потому что это часть правды.
 У меня была попытка самоубийства.
Одна.
 Я не буду описывать, как и что. Не потому что стыдно. А потому что не хочу, чтобы это звучало как «решение» или как «выход». Это не выход. Это тупик. Это момент, когда боль настолько сильная, что ты готов на всё, лишь бы она прекратилась. Но она не прекращается. Она просто сменяется другой болью.
 Я выжил. Слава богу, выжил. И сейчас, когда пишу эти строки, я понимаю, как близко был к краю. Как легко можно было сорваться.
 Но я не сорвался.Остался.
Первая ночь
Она была ужасной.
 Я лёг, но спать не мог. Ворочался, смотрел в потолок, снова ворочался. Мысли лезли в голову, как тараканы. Я пытался их гнать, но они возвращались.
 Знаешь, как это бывает? Днём ты чем-то занят, отвлекаешься, у тебя нет времени думать о боли. А вечером, когда ты остаёшься один, она накрывает с головой. Как волна. Как цунами.
 Я думал о ней. О нас. О том, что могло бы быть. О том, что уже никогда не будет.
 Я хотел вернуться назад. В май. В те четыре месяца, когда мы были счастливы. Я перематывал в голове каждый день, каждый разговор, каждую прогулку. И не мог понять, где мы ошиблись. Где свернули не туда.
Может, нигде. Может, просто время пришло.
 Но от этого не легче.
 Телефон
 Я заходил к ней на страницу.
 Каждый день. По несколько раз. В ВК, в Telegram, везде, где мог увидеть хоть что-то. Я смотрел фотографии, читал старые переписки (те, что сохранились), смотрел на её аватарку и пытался угадать, что она чувствует, о чём думает, счастлива ли она.
 Я не писал ей. Ни разу. Рука тянулась, но я себя останавливал. Потому что знал: бесполезно. Она заблокировала. Она не хочет. Я только сделаю хуже.
Но смотреть — смотрел. Как наркоман, который знает, что доза убьёт, но всё равно ищет.
Кому я рассказывал
 Я не молчал. Рассказывал друзьям. Тем, кто был рядом. Говорил: «Вот такая фигня, она меня бросила, мы больше не общаемся». Они слушали, сочувствовали, говорили что-то типа «всё наладится», «забей», «найдешь другую».
 Я кивал, но внутри понимал: они не понимают. Никто не понимает, кроме меня. Потому что для них это просто «девушка бросила». А для меня это — 16 лет. Полжизни.
Маме я не рассказывал. Бабушке — нет. Дедушке — нет. Дяде — тем более.
 Я вообще с ними не общаюсь. С января месяца. Ни одного слова. Полная тишина.
 Они все на её стороне. Все считают, что я виноват. Что я эгоист. Что я не ценю. Я не хочу ничего им доказывать. Не хочу объяснять. Не хочу слышать их «мы же тебе добра желаем».
Если это добро — я пас.
Еда и выходы из дома
 Я ел. Странно, но аппетит не пропадал. У меня никогда не было такого, чтобы я отказывался от еды из-за переживаний. Организм требовал своё, и я ел.
 А вот сидеть дома — не мог. Если я остаюсь в четырёх стенах, у меня начинается депрессия. Я это знаю по себе. Поэтому я выходил. Гулял, ездил по делам, искал любую возможность не застрять в мыслях.
 Потом я устроился на работу. Это спасло. Работа, дорога, люди — всё это отвлекало. Я перестал думать о ней 24/7. Перестал залипать в её страницы. Начал жить.
 И книгу начал писать. Это тоже помогает. Выгружать всё сюда, в текст. Как будто я говорю с кем-то, кто слушает.
Сейчас
Сейчас конец февраля. Почти четыре месяца прошло. Четыре месяца с того дня, как она меня заблокировала.
 Я не могу сказать, что мне стало легко. Нет. Но я больше не хочу умирать. Не хочу возвращаться в тот октябрьский вечер, когда мир рухнул.
 Я просто живу.
 Работаю, пишу книгу, встречаюсь с девушкой, которая меня любит. И которую люблю я.
 А Вероника… она осталась там. В прошлом. В тех четырёх месяцах счастья. В тех 16 годах, которые теперь просто воспоминание.
 Я не знаю, будем ли мы когда-нибудь общаться. Не знаю, простит ли она меня. Не знаю, прощу ли я её.
 Но я знаю одно: первую неделю я пережил. И это было самое страшное, что со мной случалось.
 Дальше было легче.
Глава 12. Триггеры
 Есть места, которые перестают быть просто местами. Они становятся декорациями. Карточным домиком, который вот-вот рухнет от одного твоего шага.
Я иду по поселку и вижу их. Пруд, где мы сидели вечерами. Поле, где бегали и смеялись. Остановка, где она ждала меня и узнавала за километры.
 Сейчас эти места — другие. Они как будто выцвели. Как старая фотография, на которой уже не разобрать лиц. Я захожу туда и чувствую: что-то не так. Атмосфера не та. Раньше здесь было тепло, светло, по-настоящему. А теперь — пустота. Как будто декорации остались, а жизнь ушла.
 И сидишь там, смотришь на воду или на траву, и тебе не по себе. Потому что всё напоминает. Всё кричит о том, чего больше нет.
 Наша песня
 У нас была одна любимая песня. Она называлась «Будь моим огнём или водопадом». Мот и Jony.
 Я не знаю, почему именно она. Может, потому что там были слова про то, что хочется быть с человеком несмотря ни на что. Может, потому что мы слушали её, когда гуляли у пруда, и она навсегда привязалась к тем вечерам.
 Сейчас, если она случайно играет где-то, я вздрагиваю. Внутри всё сжимается. Я не могу её выключить — рука не поднимается. Но и слушать спокойно не могу. Слишком много всего за ней стоит.
  Пруд и поле
 Мы очень любили ходить на пруд. Там было тихо, спокойно, вода блестела на закате. Мы сидели на траве, болтали, ели чипсы, пили газировку. Иногда брали алкоголь, чтобы расслабиться, и тогда разговоры становились ещё длиннее, ещё откровеннее.
 Поле — тоже наше место. Там мы носились, дурачились, падали в траву и смеялись до слёз. Там было много пространства и мало людей. Только мы.
 Теперь я прохожу мимо и стараюсь не смотреть. Потому что если посмотрю — начну вспоминать. А воспоминания всё ещё болят.
Еда
 Она любила простые вещи. Шоколадки, чипсы, газировку, мороженое. Когда мы гуляли, почти всегда заходили в магазин и брали одно и то же. Чипсы со вкусом сметаны и лука, колу, какое-нибудь мороженое в стаканчике.
 Сейчас я вижу эти чипсы на полке и на секунду замираю. Рука тянется взять, но я одёргиваю себя. Потому что это не просто еда. Это ритуал. Который больше не повторится.
 Фотографии
 У меня было две её фотографии. Я долго хранил их, смотрел иногда, когда становилось совсем невмоготу. А потом взял и выкинул.
 Не потому что разлюбил. А потому что слишком больно. Слишком тяжело каждый раз видеть её лицо и понимать, что его больше нет в моей жизни. Что та улыбка, тот взгляд — они остались только на снимках.
 Я пожалел потом. Но было поздно.
Её запах
 От неё всегда пахло цветами. Лавандой, наверное. Такой нежный, спокойный аромат. Когда мы обнимались, я вдыхал этот запах и чувствовал себя в безопасности. Как будто всё хорошо, как будто я дома.
 Сейчас, если где-то пахнет лавандой, я оборачиваюсь. Глупо, конечно. Но вдруг? Вдруг это она? Вдруг судьба даёт ещё один шанс?
 Не даёт.
Лето
Лето — это отдельный триггер.
 Потому что летом она улыбалась чаще. Летом мы гуляли дольше. Летом её глаза становились ярче, а волосы светлее. Летом мы были счастливы.
 Теперь, когда наступает июнь, я чувствую какую-то тоску. Как будто природа радуется, а я не могу. Как будто солнце светит не для меня. Оно, наверное, и не для меня.
Фильмы
 Мы хотели посмотреть вместе «Чебурашку». Нового, который вышел недавно. Договаривались, планировали, но так и не собрались.
 А вот «Милые кости» посмотрели. Фильм тяжёлый, грустный, но мы сидели и смотрели вместе. Я помню, как она прижалась ко мне в самый страшный момент. Как я гладил её по голове и говорил, что всё хорошо.
 Хорошо не было. Ни тогда, ни сейчас.
Время вместе
  Мы любили носиться. Просто бегать друг за другом, дурачиться, падать, вставать и снова бежать. Как дети. Нам не надо было ничего особенного — лишь бы быть вместе.
 Потому что когда мы были вместе, всё проходило хорошо. Даже ссоры заканчивались миром. Даже обиды таяли. Даже время летело незаметно.
 А теперь его нет.
Этого времени.
 Этой лёгкости.
 Этой радости.
 Остались только триггеры. Места, песни, запахи, еда — всё то, что напоминает и не даёт забыть.
Иногда я думаю: может, лучше забыть? Выкинуть всё из головы, как те фотографии, и жить дальше?
 Но не получается.
 Потому что 16 лет не выкинешь. Потому что она везде. В каждом чипсе, в каждой ноте песни, в каждом солнечном дне.
 Она стала частью меня.
 И даже сейчас, когда её нет, эта часть никуда не делась. Она просто болит.
Глава 13. Социальные сети как пытка
 Знаешь, есть такая пытка — когда человек, которого ты любишь, есть у тебя в телефоне. Ты видишь его аватарку, его последний визит, его «онлайн». Ты знаешь, что он жив, что он где-то там, в нескольких сантиметрах от экрана. Но написать нельзя. Подойти нельзя. Сказать ничего нельзя.
 Это как стоять перед стеклянной стеной. Ты видишь всё, но не можешь дотронуться.
 После того как она меня заблокировала, я не мог просто взять и перестать смотреть. Я заходил на её страницы. В ВК, в Telegram, везде, где можно было хоть что-то увидеть. Это было как наркотик. Ты знаешь, что будет больно, но всё равно заходишь.
 Она постила немного. В основном цветы. Фотографии цветов, иногда свои фото. И музыку. Часто добавляла новую музыку в плейлисты. Я заходил, смотрел, слушал, пытался угадать, о чём она думает, что чувствует, кому посвящает эти песни.
 Цветы. Странно, да? Раньше она не особо увлекалась цветами. А тут вдруг начала постить. Может, это он её научил? Может, они вместе сажали что-то? Я не знал. Я только смотрел на эти фотографии и думал: «А раньше мы вместе гуляли, а теперь ты цветы фоткаешь».
Онлайн
 Самое страшное — это зелёная точка.
 Когда ты видишь, что она была в сети 5 минут назад, внутри всё переворачивается. Рука сама тянется к клавиатуре. Хочется написать. Позвонить. Спросить: «Как ты? Где ты? Что ты делаешь? Давай встретимся, поговорим, помиримся».
 Но ты не пишешь. Потому что знаешь: бесполезно. Она либо не ответит, либо ответит так, что станет ещё больнее. Либо просто отправит в чёрный список, если ты ещё не там.
 И ты сидишь и смотришь на эту точку. Минуту, две, десять. А потом она гаснет. И ты остаёшься один с телефоном в руках и с мыслью: «Она была здесь. Совсем рядом. И я ничего не могу сделать».
Что ранило больше всего
Не фотографии. Не музыка. Не цветы.
 Больнее всего было понимание.
 Понимание того, что мы никогда больше не будем вместе. Не в смысле любви, а в смысле дружбы. Никогда не пойдём гулять. Никогда не сядем на траве у пруда. Никогда не будем смеяться до слёз над какой-то ерундой.
Это понимание приходило не сразу. Сначала была надежда. Иллюзия, что всё ещё можно вернуть. Что она одумается, напишет, позвонит, скажет: «Даня, прости, я была дура».
 Но шли дни, недели, месяцы. Иллюзия таяла. А потом я понял: всё, что я придумываю в голове — это только в моей голове. Это не реальность. Это картинка, которую я сам себе рисую, чтобы не сойти с ума.
 Она не вернётся. Не напишет. Не позвонит.
 И с этим надо было как-то жить.
Удалить нельзя оставить
 Я удалил её из друзей.
 Не знаю, зачем. Может, думал, что так будет легче. Может, надеялся, что она заметит и спросит: «Ты чего меня удалил?»
 Она не спросила.
 Но я всё равно заходил. Просто теперь через поиск, через общих знакомых, через сохранённые ссылки. Технически это ничего не меняло. Я всё так же видел её страницу, всё так же смотрел на цветы и слушал музыку.
 Удалить из друзей — легко. Удалить из головы — невозможно.
 Я сравнивал
 Не её жизнь со своей. Я сравнивал другое.
 Я пытался снова и снова объяснить ей, что Вася — не тот человек, которому можно доверять. Я напоминал ей, как он себя вёл. Как от него ушла девушка, которую он просто довёл до состояния, когда она не могла быть рядом. Как он притворялся, врал, манипулировал.
 — Ему нет веры, — говорил я. — Он может бросить в любой момент. И ты потом ничего не сделаешь, потому что уже будешь любить его. Ты будешь страдать. Ты будешь плакать. Я не хочу, чтобы ты через это проходила.
 Она не слушала.
 Или слушала, но не слышала. Или слышала, но не верила.
 А я всё писал. Снова и снова. Как дурак, который надеется, что его услышат.
Сообщения
 Я не удалял свои сообщения. Никогда.
 Если я писал — я писал. И ждал. Ждал ответа. Ждал, что она прочитает и что-то ответит. Ждал, что окажусь в чёрном списке — это хотя бы была бы какая-то реакция.
 Чаще всего было ничего. Тишина. Пустота.
 Она не следила за мной. Не заходила на мою страницу. Не проявляла интереса. Для неё меня просто не существовало.
А я существовал. И каждый день заходил и смотрел на зелёную точку.
Сейчас
 Сейчас я реже захожу. Не каждый день, не каждую ночь. Но иногда рука сама тянется к телефону, и я ловлю себя на том, что снова смотрю на её страницу.
 Там всё те же цветы. Та же музыка. Та же тишина.
 И зелёная точка, которая зажигается и гаснет, зажигается и гаснет.
 Как маяк, на который нельзя плыть.
Глава 14. Злость
Знаешь, говорят, что злость — это вторичное чувство. Что сначала идёт боль, а потом уже она переплавляется в гнев. Наверное, это правда. Но когда боль длится слишком долго, злость становится твоим вторым дыханием. Твоей броней. Твоим способом не сдохнуть.
 Я злился. Сильно. Очень сильно.
 Я злился на неё. На Веронику. Материл её, посылал мысленно, а иногда и вслух, когда оставался один. Как можно? Как можно после 16 лет дружбы — даже с учётом тех шести лет, когда мы почти не общались, — как можно взять и всё разрушить?
 Я пытался сохранить. Цеплялся зубами за каждую ниточку. Уговаривал, объяснял, доказывал, просил. А она взяла и растоптала всё это ногами. С помощью Васи. Конечно, с его помощью. Он помог ей очень хорошо в этом плане. Профессионально просто.
 И знаешь, что обиднее всего? Что она не видела. Не понимала. Или не хотела видеть. Что человек, с которым ты прошёл огонь и воду, просто берёт и выбрасывает тебя на помойку. Как старую, ненужную вещь.
 Ты не живёшь после этого. Ты существуешь. Ты встаёшь по утрам, ешь, работаешь, говоришь с людьми. Но внутри — пустота. Потому что ты не знаешь, как жить без неё. Тебя этому не учили. 16 лет она была частью тебя. А теперь этой части нет, и на её месте кровоточащая рана.
 Я злюсь на неё до сих пор.

Он
 Но больше всего я злюсь на него. На Васю.
 На этого человека с куриным мозгом, который своими действиями, своим тупым эгоизмом отобрал у меня самое ценное, что у меня было.
 Он врал. Всем. Мне, ей, маме, бабушке, дедушке. Он врал и продолжает врать до сих пор. Они уже встречаются, и он её запрограммировал. Как робота. Она смотрит на него и видит то, чего нет. Она как глупая девчонка, которая никогда не узнает правду. Которая никогда не поймёт, что он её обманывает. Что он будет обманывать её всегда. Высасывать из неё все соки, все жизненные силы, пока не насытится. А потом бросит. Как обглоданную кость. Пустую, без души, без наполнения, без внешней оболочки.
 Я это вижу. Я это знаю. И ничего не могу сделать.
 Он настроил против меня всех. Маму, бабушку, дедушку, её. Он манипулировал так искусно, что никто не заметил. Все до сих пор думают, что он молодец. А я — эгоист, который всех бросил, всех послал и никого не хочет видеть.
 Если бы они знали… Если бы они хоть на секунду представили, что происходит на самом деле… Но они не хотят. Им удобно так думать.
 Я злюсь на него до сих пор. И эта злость не проходит.
Я
 На себя я тоже злюсь. Но по-другому.
 Я злюсь, что познакомил их. Тот вечер на кухне, когда он сидел и ныл, что ему одиноко, что его бросила девушка, что ему не с кем гулять. Я пожалел его. Сказал: «Пошли с нами».
 Идиот.
 Надо было послать его. Сказать: «Это твои проблемы, решай сам». И всё. Ничего бы этого не было. Ни этих прогулок в секрете, ни обсуждений за моей спиной, ни 16 лет, превратившихся в пыль.
 Я жалею об этом. Сильно жалею.
 А про фотографии, которые выкинул, — не жалею. Может, где-то в глубине души есть обида на себя, но она маленькая. Незначительная. По сравнению с тем, что сделали они, это капля в море.
Мама, бабушка, дедушка
Я до сих пор безумно злюсь на них.
 На маму. На бабушку с дедушкой.
 Они выставили меня так, будто я эгоист. Будто я человек, который не достоин дружбы. Не достоин права голоса. Который должен молчать и глотать это дерьмо до конца своих дней.
 Они не спросили меня. Не попытались понять. Просто поверили ему. Потому что так удобно. Потому что он умеет убеждать. Потому что я всегда был для них неудобным, а он — свой. Чувство несправедливости — оно до сих пор во мне. Я не понимаю, почему люди выбирают не тех, кто искренний. Не тех, кто готов помочь, выслушать, защитить. Почему они выбирают подлых? Тех, кто ради своей выгоды сделает всё, чтобы на них посмотрели, чтобы им похлопали, чтобы отметили, какие они молодцы?
 А по факту они не добились ничего. Они просто отобрали. Отобрали у тех, кто строил сам. Своими силами, своим поведением, своей душой.
Отомстить
 Хотелось ли отомстить?
 Да. Хотелось.
Я пытался объяснить ей. Говорил: «Ты разве не видишь, как он себя ведёт? Ты разве не понимаешь?» И однажды она мне написала. Помню это сообщение. Короткое, всего несколько слов:
 «Данил, мне кажется, ты был прав насчёт Васи».
У меня сердце остановилось. Я подумал: «Всё. Дошло. Поняла. Сейчас всё наладится».
 А на следующий день она меня заблокировала.

Я не знаю, что он ей сказал. Не знаю, как он её переубедил. Но факт остаётся фактом: она выбрала его. Снова. И заблокировала меня.
Наверное, это была самая большая месть с его стороны. Не явная, не грубая. А такая, после которой уже ничего не исправить.
Сейчас
 Злость не уходит полностью.
 Она становится менее сильной, да. Ты привыкаешь жить с ней. Она уже не бьёт током каждую секунду, не застилает глаза, не заставляет кричать по ночам.
 Но она есть. Она будет всегда.
 Потому что такие вещи не проходят бесследно. 16 лет дружбы, предательство, манипуляции, потеря семьи, потеря её — это не выкинуть из себя. Это становится частью тебя. Как шрам, который уже не болит, но ты его чувствуешь, когда проводишь рукой.
 Я не знаю, прощу ли я их когда-нибудь. Наверное, нет. Не потому что я злопамятный. А потому что они не заслужили прощения. Они не сделали ничего, чтобы его заслужить.
 Они просто живут свою жизнь. Счастливо, наверное. А я живу свою. Со злостью внутри. Которая стала тише, но никуда не делась.
 И знаешь что? Пусть будет.
 Эта злость — единственное, что напоминает мне: я был прав. Я не сошёл с ума. Это всё было на самом деле.
И я имею право злиться.
Глава 15. Диалоги с ней в пустоту
 Она не придёт. Я это знаю. Но иногда, особенно ночью, когда в комнате тихо и только свет от фонаря падает на стену, я сажусь и представляю, что она напротив. Что мы снова разговариваем. Что я могу сказать ей всё, что накопилось.
 Я не знаю, с чего бы начал. Наверное, с самого простого.
 — Ты совершила самую огромную ошибку в своей жизни.
 Да, так бы и сказал. Без злости, без крика. Просто констатация факта.
 Тебе восемнадцать лет. Всего восемнадцать. И ты до сих пор не умеешь выбирать людей. Не умеешь квалифицировать их. Делить на тех, на кого можно положиться, кто тебя уважает, любит, ценит, — и на тех, кто только создаёт видимость. Кто носит маску, а под ней пустота.
Ты выбрала его. Человека, который носит маску. Который умеет быть милым ровно до тех пор, пока ему что-то нужно. А когда получит своё — сбросит её и покажет, какой он на самом деле.
И ты держишься за него. А такие, как он, специально держатся за таких, как ты. Знаешь зачем? Чтобы социализироваться. Чтобы быть не одним. Чтобы было кем похвастаться: «Смотрите, у меня есть девушка, я могу больше, чем вы». Им плевать на тебя. Им важно только то, как ты выглядишь в их руках.
Вопрос, который мучает
 Если бы ты сидела напротив, я бы спросил. Обязательно спросил бы.
 — Почему он? Почему ты выбрала его, а не меня?
 Не в смысле любви. Не в смысле «будь моей девушкой». А в смысле — почему ему ты веришь, а мне нет? Почему его слова для тебя важнее? Почему его присутствие в твоей жизни ценнее, чем 16 лет нашей дружбы?
 Он что, лучше относится к тебе? Он что, добрее? Честнее? Надёжнее?
 Или я где-то ошибся? Сделал что-то не так, из-за чего ты перестала мне верить? Из-за чего ты сейчас молчишь и не хочешь даже слышать мой голос?
Я не понимаю. И это непонимание жжёт меня изнутри каждый день.
О нём
 Я бы сказал тебе про него. Всё, что думаю.
 — Ты выбираешь моральных уродов. Тех, кто морально убит. Кто не умеет общаться. Кто не даст тебе ничего, кроме психологических травм.
 Он ничего не добьётся в жизни. С таким отношением, с таким характером, с таким поведением — ничего. Ты думаешь, он особенный? Ты думаешь, он лучше других? Он просто умеет притворяться. Он умеет быть тем, кого ты хочешь видеть. Ровно до тех пор, пока ты не привыкнешь. А потом начнётся другое.
Он не умеет дружить. Не умеет любить. Не умеет быть в обществе. У него нет друзей. Ты никогда не задумывалась, почему? Потому что люди его раскусили. Потому что с ним невозможно находиться рядом долго. Он высасывает, а потом выбрасывает.
 Я не хочу пугать тебя, но знаешь, что бывает с такими людьми? Рано или поздно находятся те, кто сильнее. Те, кто не будет терпеть его выходки. Те, кто умнее, адекватнее, жёстче. И тогда…
 Не хочу об этом думать. Но ты должна понимать: он не вечный. И то, что он строит сейчас, рассыплется. Вопрос только — успеешь ли ты выпрыгнуть до того, как это случится.
Мысль, которую я хочу донести
 Если бы я мог вложить в тебя только одну мысль за все эти месяцы, я бы сказал:
 — Ему нельзя доверять. Совсем.
 Не тому человеку, с которым можно строить планы. Не тому, с которым можно встречаться. Не тому, с кем можно думать о будущем. Он живёт сегодняшним днём. А завтра он просто исчезнет. Или сделает больно. Или бросит. И ты останешься одна с этим опытом. С опытом жестокого обращения. С опытом предательства. С опытом, который будет тебя преследовать.
 И ты ничего не сможешь сделать. Потому что это случится. Это неизбежно.
 Я не хочу, чтобы ты через это проходила. Но, кажется, уже поздно.
Если бы она попросила прощения
 Я бы простил.
 Но с условием. С очень чётким условием.
 — Ты никогда в жизни больше с ним не пересечёшься. Никак. Ни общения, ни переписок, ни случайных встреч. Для тебя он должен умереть.
 Если мы начинаем общаться заново — для него траур. Полный. Абсолютный. Ты должна понять, что сделала ошибку, и исправлять её каждый день. Не словами, а действиями.
Сможешь? Не знаю.
 Но простил бы.
Про 16 лет
Знаешь, я бы сказал тебе про эти 16 лет.
 — Это хороший опыт. Несмотря ни на что.
Да, я делал плохие вещи. Да, ты поступала нехорошо. Но эти 16 лет дали нам что-то, что никто не отнимет. Они сделали нас сильнее. Мы научились распознавать враньё друг в друге. Мы старались не врать. Мы въелись друг в друга так, что знаем себя как две капли воды.
 Это дорогого стоит.
 Жаль только, что сейчас это знание не работает. Потому что ты выбрала смотреть в другую сторону.
Про себя
 Я бы сказал тебе про себя.
 — Я был вспыльчив. Я злился. Я нервничал. Я писал тебе навязчиво, предупреждал, просил быть осторожной. Я очень сильно переживал за тебя.
 И мои переживания подтвердились.

 К сожалению, закончилось всё плачевно. Для меня. И для тебя — скоро. Я это знаю. Я чувствую.
 Он не может долго носить маску. Он покажет своё истинное лицо. Вопрос только — как. Что он сделает? Что скажет? Может, начнёт бить? Может, просто исчезнет? Кто будет вытаскивать тебя потом?
 Я бы хотел быть тем, кто вытащит. Но ты меня не пустишь.
Прощание
 В конце разговора, если бы он вообще мог закончиться, я бы обнял тебя.
 Просто подошёл и обнял. Как раньше. Как тогда, когда всё было хорошо.
  — Будь осторожна, — сказал бы я. — Обращай внимание на его поведение. Если он стал резче, если чаще пропадает, если врёт — беги. Беги сразу. Не жди, пока станет поздно.
 Если уж так случилось, что мы не можем быть вместе, если ты выбрала его — хотя бы будь осторожна. Хотя бы попытайся спасти себя, когда всё начнёт рушиться.
 Я бы ещё раз посмотрел на неё. На ту, которую знал 16 лет. На ту, которая сейчас сидит напротив, но уже не со мной.
 — Я люблю тебя. Не как девушку. Как ту, без которой я не представлял жизни. И, наверное, уже не научусь.
Прощай.
Глава 16. Размер катастрофы
 Когда умирает близкий человек, говорят: «Время лечит». Наверное, это правда. Но когда умирает дружба длиной в 16 лет, время лечит по-другому. Медленно. С ожогами. С рубцами, которые останутся навсегда.
 Я сижу и пытаюсь понять масштаб катастрофы. Не сразу осознаёшь, что именно потерял. Сначала просто больно, просто пусто, просто невыносимо. А потом начинаешь перебирать — как старые фотографии, как вещи в шкафу, как воспоминания, которые теперь будут только в голове.
Что мы делали только вдвоём
 Я мог разговаривать с ней на откровенные темы. На такие, о которых не расскажешь никому. О страхах, о мечтах, о том, что стыдно, о том, что глупо. Она слушала. Не перебивала. Не осуждала. Просто была рядом.
 Мы гуляли дольше, чем с другими людьми. Часами. Пока не начинало темнеть, пока ноги не начинали гудеть, пока не замерзали или не уставали до состояния, когда уже не можешь идти, но всё равно идёшь.
 У неё, кроме меня, тогда никого не было в посёлке. Я был её единственным человеком. А потом появился Вася.
 И всё рухнуло.
Бобровая плотина и кукурузное поле
 Я сейчас вспомнил то, о чём не писал в книге. Мы ходили на бобровую плотину. Там, где лес переходит в воду, где бобры строят свои домики, где тихо и пахнет сыростью. Мы шли вдоль плотины, разговаривали, молчали, слушали природу.
 А потом выходили в кукурузное поле.
 Огромное, бескрайнее, с высокими стеблями, в которых можно заблудиться. Мы заходили туда и чувствовали себя маленькими. И одновременно — огромными. Потому что были вместе.
 Сейчас я пишу эту книгу. И знаешь зачем? Чтобы потом перечитывать. Чтобы вспоминать. Даже если всё закончилось так плохо, даже если больно — я хочу помнить те моменты. Хочу снова оказаться в том кукурузном поле, хотя бы в мыслях.


 Хочется вместе с ней раствориться там. Остаться навсегда между стеблей, под солнцем, в тишине.
 Но нельзя.
Кем она была
 Она была для меня лучшей подругой. Не просто «подругой» — лучшей.
 Она была живой поддержкой. Когда мне было плохо, я знал, что есть человек, который поймёт. Который не скажет «соберись» или «не парься». Который просто будет рядом и даст чувство, что ты не один.
 Она была счастливой эмоцией. Когда я видел её, внутри зажигался свет. Даже если день не задался, даже если устал, даже если злился на весь мир — она появлялась, и становилось легче.
 Она была свидетельницей моей жизни. Как огромная страница, исписанная историями моего существования. Всё, что со мной происходило, всё, что я чувствовал, всё, о чём думал, — она была рядом. Она видела. Она помнила.
 А когда она исчезла из моей жизни, исчезла и эта страница.
 Вырвали. Без спроса. Без предупреждения. Просто раз — и дыра.
 И я до сих пор не знаю, что будет на месте этой вырванной страницы. Будет ли вообще что-то? Или так и останется пустота?
Что я потерял вместе с ней
 Я потерял веру.
 Веру в то, что в жизни есть настоящая радость. Та, ради которой ты просыпаешься утром. Та, ради которой ты ждёшь вечера, потому что знаешь — скоро увидишь этот свет. Та, в которую хочешь погружаться снова и снова, даже зная, что потом придётся выходить.
 Я потерял чувство, что я не один. Раньше я знал: в любой момент могу написать, позвонить, прийти. И она будет. Всегда. А теперь этого нет. И я снова один, хотя вокруг люди.
 Я потерял уверенность в завтрашнем дне. Потому что завтрашний день был с ней. Мы строили планы, пусть даже маленькие, пусть даже на ближайшие выходные. А теперь планов нет. Есть просто дни, которые нужно как-то прожить.
Чего больше никогда не будет
 Мы больше никогда не погуляем.
 Никогда не поговорим по душам.
 Не сходим на наш пруд.
 Не пойдём через кукурузное поле.
Не будем вместе смотреть фильмы и смеяться до слёз.
 Не встретим рассвет.
 Не проводим закат.
 Не будем молчать вдвоём — тем особенным молчанием, которое бывает только между своими.
 Никогда.
 Это слово теперь звучит во мне каждый день. 

Что осталось
На её месте осталась боль.
Она уменьшается со временем, да. Но для этого нужно очень много времени. Так много, что, наверное, и жизни не хватит. Потому что 16 лет — это не месяцы и не годы. Это эпоха. И рана от такой потери не заживает до конца.
 Осталась пустота. Но пустота странная. Я могу выходить из неё в мир — работать, общаться, улыбаться, жить. А потом возвращаться обратно. И там снова тихо и больно.
 Часть моих воспоминаний умерла вместе с этой дружбой. Не сами воспоминания — они живы. Умерло то, что я мог делиться ими с ней. Что я мог сказать: «Помнишь, как мы тогда?..» И она бы помнила. И мы бы смеялись. Теперь это просто картинки в голове.

Скончание
 Если бы нужно было одним словом описать этот крах, я бы сказал:
 Скончание.
 Не смерть. Не конец. Не финал. Скончание. Когда что-то длилось, длилось, а потом взяло и скончалось. Не умерло — именно скончалось. Как будто просто перестало дышать.
 16 лет дружбы скончались.
 И я пока не знаю, будет ли у этой истории продолжение. Или это действительно всё.
 Я просто живу дальше. По крайней мере, стараюсь.
 А в голове — кукурузное поле, бобровая плотина, её смех и чувство, что мы навсегда.
 Мы не навсегда.
 Мы скончались.
Глава 17. Инвентаризация «Мы»
 Когда боль немного отпускает, наступает время вопросов. Ты начинаешь перебирать прошлое, как старые вещи на чердаке. Смотришь на них при свете дня и думаешь: «А что это было на самом деле? Не придумал ли я себе половину?»
 Я решил провести инвентаризацию. Честно. Без слёз, без злости, без попыток оправдать себя или её. Просто посмотреть на то, что было.
 Идеальной не была
 Если смотреть честно — наша дружба не была идеальной.
 Мы ругались. Сильно. У нас были эти шесть лет, когда мы вообще не общались. И я поступал с ней плохо. Тот самокат, та игрушка, которую я украл… Она пришла домой, а игрушки нет. Она плакала, а я молчал.
 Мы ссорились. Иногда по делу, иногда из-за ерунды. Но ссорились.
 Так что да, идеальной не была. Идеального вообще не бывает, наверное.
Кто вкладывался
 Мы оба вкладывались в дружбу. Но по-разному.
 Я чаще звал гулять. Чаще писал. Чаще предлагал что-то придумать. Она тоже писала, тоже звала, но не так часто.
 А вот мирился — почти всегда я. Я был инициатором. Я приходил, просил прощения, предлагал забыть, начать заново. Она… она особо не участвовала в этом процессе. Просто ждала, когда я сделаю первый шаг. Или не ждала — просто жила дальше.
 Переживал, наверное, тоже я больше. Потому что для меня она была важнее, чем я для неё. Сейчас, оглядываясь, я это понимаю.

Что я прощал
 Было, конечно. Что-то я прощал.
 Например, когда она врала или недоговаривала. Особенно про Васю. Когда они начали гулять вдвоём, а я об этом не знал. Я узнавал случайно, или через кого-то, или вообще не узнавал, а просто чувствовал.
 Поначалу я это прощал. Думал: «Ну мало ли, у неё свои дела, она не обязана всё рассказывать». Потом начал злиться. Потом понял, что злюсь не просто так. Потом потерял её.
 Я боялся потерять. И потерял.
Что она не простила
 Она не простила мне, скорее всего, мою семью. То, что я не общаюсь с бабушкой, с дедушкой, с мамой.

 Она считала, что я не уважаю их. Что уважаю только себя. Что я эгоист, который бросил всех и думает только о себе.
 Она не понимала, почему я так поступил. Не хотела понимать. Или не могла.
 Это она мне не простила. И, наверное, до сих пор не прощает.
Замалчивала
 Да, она умела замалчивать обиды.
 Молчала, улыбалась, делала вид, что всё хорошо. А потом, в какой-то момент, это вылезало наружу. Иногда неожиданно. Иногда — в самый неподходящий момент.
Я не любил это. Потому что не понимал, что происходит. Мне казалось, что всё нормально, а она вдруг взрывалась. И я не успевал среагировать.

Что бы я изменил
Одно.
 Я бы не знакомил её с Васей.
 Тот вечер на кухне, когда он ныл, что ему одиноко, что его бросила девушка, что ему не с кем гулять. Я пожалел его. Сказал: «Пошли с нами».
 Если бы я мог вернуться в прошлое, я бы сказал по-другому. Я бы сказал: «Это твои проблемы, решай сам. Она моя подруга, и я не буду вас знакомить».
 Он стал основным инициатором того, что мы сейчас не общаемся. Не единственным, но основным. Если бы не он, может быть, всё было бы иначе.
 Может быть.
Мы
 Мы были скорее дополнением друг друга. Не похожими, а разными, которые вместе становились целым.
 Кто был главным? Оба. Мы не делили власть, не выясняли, кто круче. Просто были вместе.
 Но я придумал себе идеализированную картинку. Думал, что наша дружба — это что-то особенное, нерушимое, вечное. А она оказалась просто картинкой. Которая рассыпалась, когда подул ветер.
Сейчас
 Оглядываясь назад, я всё равно вижу её прежней.
 Той, с которой мы гуляли у пруда. Той, которая ждала меня на остановке. Той, которая смеялась до слёз и пахла лавандой.
 Я знаю, что это неправда. Что она изменилась. Что она уже не та. Но в моей голове она осталась той. Наверное, потому что я не хочу видеть другой.
 Инвентаризация показала: наша дружба была не идеальной. Я был не прав во многом. Она тоже.
 Но это была наша дружба.
 Другой у меня не будет.
 И эту я уже не верну.
Глава 18. Поддержка
Когда тонешь, важно, чтобы рядом оказалась рука. Не обязательно сильная, не обязательно спасатель с лодкой. Просто рука, за которую можно ухватиться и почувствовать: я не один. У меня такая рука была.
Ирина
 Есть люди, которые появляются в жизни случайно. А есть те, кого посылает судьба. Ирина — из вторых.
 Я называю её знакомой. Но на самом деле она стала мне мамой. Новой мамой. Той, которая заменила ту, что оказалась по ту сторону баррикад.
 Когда всё рухнуло, она была рядом. Всегда. Я мог позвонить в любое время, написать, прийти. Она слушала. Не перебивала. Не говорила дежурных фраз.
 Она говорила то, что работало.
 — Слышь, — сказала она однажды. — Не парься ты так. Что, на этой Веронике свет клином сошёлся? Она что, единственная девушка на планете? У тебя ещё таких много будет.
 Я злился, когда слышал это. Думал: «Ты не понимаешь, она особенная». А сейчас понимаю: она понимала. Просто знала, что боль пройдёт. И говорила мне это, чтобы я держался.
 Мы гуляли с ней. Просто ходили по улицам, разговаривали, молчали. Она не пыталась меня развлекать — она просто была. И этого хватало, чтобы я отвлекался от мыслей о Веронике. Хотя бы на время.
 Всё, что она делала, — работало. Потому что она делала это с душой.
Те, кто разочаровал
 А были другие.
 Бабушка. Дедушка. Мама.
 Те, кто должен быть рядом по крови. Те, кто обязан поддерживать, даже если не понимают. Они выбрали другую сторону. Или не выбрали никакую — просто сделали вид, что ничего не происходит.
 Им было плевать. На меня, на мою боль, на то, что я разваливаюсь на части. У них своя жизнь, свои проблемы, свои "правильные" люди, с которыми нужно дружить.
 Я не хочу использовать грубые слова. Но ты, читатель, и так поймёшь: эти люди просто прошли мимо. Не оглянулись.
 И это, наверное, больнее, чем предательство Вероники. Потому что от друзей можно ждать чего угодно. А от матери? От бабушки? От тех, кто носил тебя на руках?
 Они разочаровали. Сильно.
Что помогло больше всего
 Работа.
 Звучит странно, но это правда. Когда я работал, у меня не было времени думать. Руки заняты, голова занята, тело устаёт. Вечером падаешь и просто засыпаешь — без мыслей, без воспоминаний, без боли.
 А ещё — эта книга.
 Ты, читатель, сейчас держишь её в руках. Или читаешь с экрана. Так вот: эта книга спасла меня. Каждая глава, каждая строчка, каждое слово — это не просто текст. Это терапия. Это способ вытащить из себя всё, что гнило и болело, и положить на бумагу.
 Спасибо тебе, кто придумал этот диалог со мной. Спасибо, что дал выговориться.



Как я поддерживал себя сам
 Я понимал: надо отпускать.
 Не сразу. Сначала казалось, что это невозможно. Что без неё я не смогу. Что воздух закончится, свет погаснет, жизнь остановится.
 Но я говорил себе:
 — Отпусти. Ты не можешь держаться за того, кто уже ушёл. Ты не можешь любить того, кто тебя предал. Ты не можешь жить прошлым.
 Я заставлял себя вставать по утрам. Заставлял есть. Заставлял выходить из дома. Делал маленькие шаги, которые никто не замечал, но которые спасали мне жизнь.
Новые люди
 После разрыва в моей жизни появилась она. Её одногруппница. Та самая, с которой я сейчас встречаюсь.
 Она знает Веронику. Учится с ней. И она говорит мне то, что я и так чувствовал:
 — Вероника очень изменилась. В поведении, в отношении, во всём.
 Я слушаю и понимаю: та девочка, которую я любил, осталась в прошлом. Та, что сейчас живёт свою жизнь, — уже не она. Или уже не для меня.
 Моя новая девушка поддерживает меня. Не ревнует к прошлому. Не пытается заменить Веронику. Она просто есть. И этого достаточно.

Тем, кто проходит через такое же
 Я хочу сказать вам, кто читает это и узнаёт себя.
Постарайтесь этого не допустить. Если человек вам дорог — держитесь за него. Всеми силами. Даже если кажется, что уже поздно. Даже если гордость шепчет: "Отойди". Боритесь.
 Но если всё же случилось — живите дальше.
Такое бывает. Не только с вами. Миллионы людей проходят через это. Просто каждый проживает по-своему. Кто-то плачет. Кто-то впадает в апатию. Кто-то лежит лицом в стену и не встаёт. А кто-то пишет книгу.
 Выбирайте свой способ. Но не останавливайтесь.
 Потому что жизнь — она одна. И даже если сейчас кажется, что она кончилась, — нет. Она просто берёт паузу, чтобы ты выдохнул и пошёл дальше.
Итог
 Ирина, работа, книга, новая девушка — вот что меня вытащило.
 И я благодарен каждому, кто был рядом. Даже тем, кто просто сказал: "Держись".
 Вы не представляете, как иногда важны эти два слова.
Глава 19. Место встречи
Я часто думаю об этом. О том, что будет, если мы когда-нибудь встретимся. Не специально, не договорившись, а просто — случайно. На улице, в магазине, у пруда, на том самом поле, где мы гуляли.
 Что я сделаю?
 Я не отведу глаза. Не замедлю шаг. Не подойду.
 Я просто пройду мимо.
 Не потому что злюсь. Не потому что обида ещё жива. А потому что не вижу смысла. Она сделала свой выбор. Тот самый, который перечеркнул 16 лет. И этот выбор уже не отменить.
 Если она заговорит первой, скажет короткое «привет» — я отвечу так же. Коротко. Без продолжения.
 Если она захочет поговорить, разговаривать не стану. Не потому что гордость. А потому что не готов. Не могу. Слишком глубоко внутри всё ещё болит, хотя снаружи уже заросло.
 Я просто пожелаю ей счастья.
 Искренне. Без злости, без подтекста. Просто: «Будь счастлива».
 Надеюсь, она пожалеет о своём выборе. Не потому что я злорадствую. А потому что если она пожалеет — значит, она поняла. Значит, тот свет, который я в ней видел, не погас окончательно. Значит, она всё-таки была той самой девочкой из детского сада.
 А во мне она увидит того, кем я стал.
Успешного. Счастливого. Спокойного. С новыми людьми рядом. С новой жизнью, в которой ей больше нет места.

 Я не хочу, чтобы она видела мою боль.
 Она её не заслужила.
Как закончится эта встреча
 Я закончу её быстро. Максимально быстро.
 Пожелаю удачи. Скажу «прощай» — не «до свидания», а именно «прощай». Потому что «до свидания» предполагает новую встречу. А новой встречи не будет.
 И разойдусь.
 Без объятий. Без слёз. Без долгих взглядов.
Просто уйду.
Хочу ли я её видеть
 Честно? Не хочу.
 Не хочу видеть её на поле, где мы бегали. Не хочу встречать у пруда, где сидели вечерами. Не хочу, чтобы эти места, которые хранят тёплые воспоминания, стали свидетелями холодной случайной встречи.
 Пусть они остаются только нашими. Только теми, где мы были счастливы.
 А если увижу её с Васей?
 Пройду мимо. Не остановлюсь. Не посмотрю.
Просто пройду.
 Потому что это уже не моя история. Это их история. А моя закончилась.
Эпилог к главе
Знаешь, в чём парадокс? Я до сих пор люблю ту девочку. Ту, что ждала меня на остановке. Ту, что пахла лавандой. Ту, что смеялась до слёз в кукурузном поле.
 Но та девочка умерла. Или ушла. Или спряталась так глубоко, что я её больше не вижу.
 Та, что живёт сейчас, — не она.
 Поэтому встречаться нам не о чем.
 Мы уже попрощались. Тогда, в октябре. Просто не все это поняли.
Глава 20. Эпилог. Письмо, которое не будет отправлено
 Вероника,
 Я пишу это письмо не для того, чтобы отправить. Ты его не прочитаешь. Я пишу его для себя. Чтобы поставить точку. Чтобы закрыть эту дверь и больше никогда в неё не стучаться.
Я долго вспоминал, с чего всё началось. С того дня, когда ты появилась в нашей группе в розовой куртке, с двумя смешными хвостиками и растерянным взглядом. Ты смотрела в пол, а я смотрел на тебя и чувствовал что-то, чего раньше не чувствовал. Мне захотелось защитить тебя от всего мира. Я подошёл в тихий час и сказал: «Хочешь, покажу хомяка?» Ты улыбнулась. И с этой улыбки начались 16 лет.
 16 лет, Вероника.
 Ты была для меня всем. Я видел в тебе ангела, который прилетел с небес, чтобы дружить со мной. Я видел в тебе солнце, луну, звёзды, всю вселенную. Я видел бесконечность в твоих глазах. И я был счастлив просто от того, что ты есть.
 Я помню твои зелёные глаза, твои длинные тёмные волосы, твой смех, от которого морщился нос. Помню запах лаванды, который всегда был с тобой. Помню, как ты ждала меня на остановке и узнавала за километры. Помню наши прогулки у пруда, на поле, у бобровой плотины. Помню кукурузное поле, где мы чувствовали себя маленькими и огромными одновременно.
 Помню нашу песню — «Будь моим огнём или водопадом». Помню чипсы и газировку, которые мы всегда покупали. Помню, как я щекотал тебя, и ты смеялась до слёз. Помню, как мы смотрели «Милые кости» и ты прижималась ко мне в страшные моменты.
 Я помню всё.
 Я знаю, что не был идеальным. Я врал тебе в детстве, воровал игрушки, уехал на твоём самокате, а ты бежала за мной и плакала. Я был вспыльчивым, навязчивым, злился, ревновал, писал слишком много, когда переживал. Я ошибался. Много. Сильно.
 Прости меня за это.
 Но знаешь, что я понял за эти месяцы? Что 16 лет дружбы — это не про идеальность. Это про то, что мы были настоящими. Мы ссорились и мирились. Мы теряли друг друга на шесть лет и снова находили. Мы въелись друг в друга так, что знали как две капли воды.
 А потом появился он.
 Я до сих пор не понимаю, как ты могла выбрать его. Человека, который врал всем. Который манипулировал, притворялся, настраивал против меня всех, кого мог. Который отнял у меня не только тебя, но и бабушку, и дедушку, и маму. Который сделал так, что я остался один.
 Ты говорила, что я эгоист. Что не ценю тех, кто меня любит. А где были они? Где были их звонки, их вопросы, их попытки понять? Их не было. Была только тишина.
 Я не прощу его. Никогда. Не за то, что отнял тебя — это ты сделала сама. А за то, как он это делал. За каждую ложь, за каждую манипуляцию, за каждый раз, когда ты смотрела на меня его глазами.
 Но тебя я отпускаю.
 Не потому что мне легко. Потому что держать дальше — значит убивать себя. А я не хочу умирать. Я хочу жить.
 Я благодарен тебе. За всё. За 16 лет. За каждую прогулку, за каждый смех, за каждое объятие. За то, что ты была. Ты сделала меня тем, кто я есть. Ты научила меня любить, верить, надеяться. Ты показала мне, каким может быть человек.
 Я желаю тебе счастья. Честно. Пусть у тебя всё будет хорошо. Пусть ты будешь здорова, счастлива, любима. Пусть твоя жизнь сложится.
 Но я надеюсь, что однажды ты поймёшь. Поймёшь, кем он был на самом деле. Поймёшь, что я не врал. Поймёшь, что та девочка в розовой куртке заслуживает лучшего.

 Если это случится — я буду рад. Но искать тебя не стану.
 Я остаюсь тем Даней, кем был для тебя всегда.             
Прощай.