Атеистов на войне нет

Было это под Харьковом, в сорок третьем. Наш взвод третью ночь сидел в окопах — немцы били без передышки, земля ходуном ходила, а от порохового дыма нечем было дышать. Небо затянуло свинцовой хмарью, и казалось, что сама земля стонет под ногами.

Среди нас был Ваня-механик, парень упрямый, насмешливый. Он ещё в училище слыл вольнодумцем: на все разговоры о Боге только усмехался да крутил пальцем у виска. «Какие боги, какие ангелы? — говаривал он. — Пули да снаряды — вот и вся правда. А молитвы — это для старушек да слабых духом». Мы только головой качали: не время, мол, такие речи вести, да и не место.

А в ту ночь начался такой обстрел, что, кажись, сам ад разверзся. Снаряды рвались слева, справа, прямо над головой свистело так, что закладывало уши. Кто-то крестился, кто-то шептал молитву, кто-то просто вжался в стенку окопа и глаза закрыл, приговаривая: «Матушка, спаси…»

Командир, старшина Прохоров, хрипло выкрикивал команды, но его голос тонул в грохоте взрывов. Я прижался к земляной стенке, чувствуя, как дрожит под ногами земля, и вдруг услышал рядом голос Вани:

— Ну что, брат, дошутились? Где твой Бог теперь?

Но не успел я ответить, как раздался оглушительный взрыв совсем рядом. Землю подкинуло, нас засыпало комьями, и на мгновение всё вокруг погрузилось в кромешную тьму и грохот.

Когда очнулся, голова гудела, в ушах звенело, а во рту был вкус земли и крови. Я с трудом приподнялся на локтях и огляделся. Вокруг всё было разворочено: бруствер осыпался, доски от настила разбросало по окопу, а рядом… Ваня лежит, лицом вниз, не шевелится.

«Всё, — думаю, — погиб Ваня». Подполз к нему, перевернул… а он глаза открывает и шепчет, губы трясутся:

— Ты видел? Видел его?

— Кого? — спрашиваю, ещё не придя в себя.

— Солдата в старой шинели. Высокий такой, лицо доброе. Он меня за плечо схватил и вбок толкнул — прямо перед тем, как снаряд в то место, где я стоял, угодил. Я даже руку его почувствовал — холодную, твёрдую… Будто из камня. И взгляд — строгий, но добрый.

Мы оба на то место смотрим — воронка дымится, а вокруг — щепки от бруствера, комья земли… Если бы Ваня там остался — не было бы его.

Ваня сел, голову руками обхватил, голос дрожит:
— Всю жизнь смеялся над молитвами, а он… он меня спас. Кто он был, дед какой погибший? Или ангел? Не знаю. Но теперь я верю: в окопах атеистов нет. Там каждый знает — кто;то смотрит сверху, кто;то руку протягивает, когда смерть уже за плечом стоит.

В тот момент обстрел вдруг стих — так же внезапно, как и начался. В наступившей тишине было слышно, как кто-то неподалёку стонет, как кто-то читает «Отче наш», а где-то вдали — перекличка солдат.

С той ночи Ваня больше не шутил про веру. Перед каждым боем он доставал из кармана потрёпанную иконку Богородицы, которую ему мать дала перед отправкой на фронт, прижимал её к губам и шептал что;то тихо — то ли «Господи, помилуй», то ли «Спасибо».

И дошёл до Берлина, между прочим. После войны рассказывал, что в самые страшные минуты чувствовал, будто кто-то ведёт его за руку: «Он меня бережёт, — говорил. — Тот солдат в шинели. Я его потом ещё не раз видел — в дыму, в тени окопа… Он не даёт мне погибнуть».

А мы, кто с ним воевал, только переглядывались да кивали. Война — она многое меняет. И если в мирной жизни можно спорить о вере, то когда смерть дышит в затылок, понимаешь: есть что-то большее, чем мы сами. Что-то, что спасает, когда кажется — всё кончено.