Лекция 3

          Лекция №3. Пространство перехода: "Вдали над пылью переулочной, / Над скукой загородных дач"


          Цитата:

          Вдали над пылью переулочной,
          Над скукой загородных дач


          Вступление


          Всякое путешествие в неведомое начинается с порога, который необходимо переступить. Для лирического героя Александра Блока таким порогом становится взгляд, устремлённый прочь от пошлости ресторанного быта с его пьяными окриками и испытанными остряками. Две строки, вынесенные в заглавие нашей лекции, фиксируют момент этого решительного отстранения от мира, где даже небесный диск "бессмысленно кривится". Мы оказываемся в точке, где реальность начинает расслаиваться на "здесь", в душном ресторане, и "там", в загадочной дали, откуда должно явиться чудо. Поэт готовит нас к явлению таинственной Незнакомки, создавая для неё необходимую смысловую и эмоциональную пустоту, которая только и может быть заполнена высоким видением. Важно понять механику этого взгляда, который способен преображать обыденность, превращать пыль переулков в материал для мифа. Анализ этих строк потребует от нас внимания к каждому слову и предлогу, к каждому звуку и ритмическому ходу, ибо у Блока нет ничего случайного. Мы должны увидеть, как из непритязательной на первый взгляд пейзажной зарисовки рождается метафизическая вертикаль, соединяющая землю с небом, пошлость с красотой, временное с вечным. Путь этот будет долгим, но только пройдя его до конца, мы сможем понять, как именно совершается чудо преображения в поэтическом мире Блока.

          Прежде чем явится таинственная Незнакомка, поэт должен очистить пространство видения от всего, что может его замутнить или исказить. Это очищение происходит через дистанцирование от всего, что мешает душе воспарить, через мысленное отторжение той реальности, которая окружает героя за столиком ресторана. Взгляд героя поднимается над пылью и скукой, преодолевая их власть над собой и как бы стряхивая с души их мертвящий налёт. Анализируемые строки представляют собой первый, но уже решительный шаг к преображению мира, которое совершается не во внешней реальности, а в сознании поэта. Блок использует приём контраста, чтобы сильнее обозначить грядущий идеал, и чем безысходнее будет фон, тем ярче засияет на нем фигура Незнакомки. Даже в самом названии стихотворения, в слове "Незнакомка", уже заложена эта антитеза повседневности и тайны, ибо незнакомка — это та, кто приходит извне, из иного, неведомого мира. Герой ещё не видит Её, но уже готовится к встрече, отвергая окружающее как недостойное его внимания и души. Этот процесс можно назвать духовной аскезой, добровольным отказом от участия в пошлой жизни ради подготовки к откровению, которое должно снизойти свыше. Он напоминает настройку музыкального инструмента перед исполнением сложнейшей симфонии, где каждая нота должна зазвучать чисто и сильно.

          Мы должны понять, почему именно эти образы выбраны Блоком для создания столь необходимого ему контраста между миром дольним и миром горним. "Пыль переулочная" и "скука загородных дач" — не просто случайные детали пейзажа, подмеченные поэтом во время летних скитаний по петербургским окраинам. Они становятся символами того бездуховного существования, которое герой стремится превозмочь, того мира, где "ломают котелки" и кричат "In vino veritas". Важно увидеть, как поэт использует даже отрицательные явления для построения моста к идеалу, извлекая из самой бездны пошлости материал для своего высокого искусства. Пыль символизирует всё низменное, временное, то, что легко развеивается, не оставляя следа, — всё то, чему не место в вечности. Скука же оказывается едва ли не главным врагом поэта, убивающим всякое живое чувство, всякое движение души, превращающим жизнь в бессмысленное и тоскливое прозябание. Эти образы работают на создание того фона, без которого фигура Незнакомки не была бы так рельефна и так необходима, ибо только на контрасте с тьмой свет обретает свою подлинную силу. Чем безысходнее "здесь", тем желаннее и прекраснее "там", тем острее потребность в чуде, способном разорвать этот порочный круг. Именно эта потребность и движет героем, заставляя его вновь и вновь вглядываться в даль, где за пылью и скукой мерцает обещание иной жизни.

          Наше исследование будет посвящено тому, как из прозы рождается поэзия, как из низкого вырастает высокое и как обыденность становится мифом. Мы проследим за движением взгляда, которое задано предлогом "над", и увидим, как этот маленький предлог организует всё пространство стихотворения. Мы углубимся в природу "пыли" и "скуки", поняв их символическое наполнение не только в контексте блоковского творчества, но и в широкой перспективе мировой культуры. Мы рассмотрим топографию "переулочной" окраины и "загородных дач" в контексте Петербургского текста русской литературы, установив связи с традицией Гоголя, Достоевского и Некрасова. Нам предстоит соединить филологический анализ с философским осмыслением блоковского мифа, чтобы понять, какие глубинные смыслы скрыты за, казалось бы, простыми словами. Особое внимание будет уделено тому, как эти две строки ритмически и интонационно готовят появление Незнакомки, как их звукопись и стихотворный размер создают необходимую атмосферу ожидания. Мы увидим, что перед нами не просто описание, а сложно организованное пространство инициации, через которое должен пройти герой, чтобы удостоиться видения. Войдём же в это пространство, чтобы понять, как именно совершается чудо преображения в поэтическом мире одного из величайших русских лириков ХХ века.


          Часть 1. Наивный взгляд: Что видит читатель впервые

         
          Неискушённый читатель, впервые открывающий блоковскую "Незнакомку", видит в анализируемых строках лишь беглую зарисовку дачного пригорода начала века. Перед его мысленным взором возникает довольно унылая картина пыльных, не мощённых камнем улочек и унылых деревянных дач, где летом селился петербургский средний класс. Эти строки кажутся сугубо описательными, лишёнными какой-либо глубинной символики, и воспринимаются как естественный фон для последующего развития сюжета. Всё внимание читателя пока сосредоточено на внешних, почти фотографических деталях, которые должны создать ощущение достоверности происходящего. Читатель ощущает легкую, разлитую в воздухе тоску, которую навевает этот непритязательный пейзаж, но не более того, не вдаваясь в причины этой тоски. Слово "вдали" просто указывает на удаленность описываемых мест от ресторана, где сидит герой, и не несет, по мнению наивного читателя, никакой дополнительной нагрузки. Повтор предлога "над" воспринимается как чисто стилистический прием, призванный сделать описание более плавным и музыкальным. В целом, весь этот отрывок кажется спокойным, даже несколько затянутым вступлением перед более драматичными сценами, которые должны последовать за появлением загадочной героини.

          Однако даже при самом первом, самом поверхностном чтении обращает на себя внимание некоторая странность сочетаний, которая настораживает внимательного читателя. Фраза "над пылью" звучит не вполне обычно и даже несколько неестественно, ведь пыль по определению стелется по земле, а не поднимается над ней, и находиться над ней можно разве что в переносном смысле. Читатель интуитивно чувствует здесь нарушение привычной, бытовой логики, но пока не может объяснить, с чем оно связано. "Скука загородных дач" — это тоже не прямое наблюдение, а эмоциональная оценка, приписанная неодушевлённому месту, что выдаёт присутствие оценивающего субъекта. Возникает смутное ощущение, что поэт не просто описывает окружающую действительность, но уже оценивает её, накладывает на неё свой внутренний мир. Эта оценка пока ещё очень смутна и неопределённа, но она уже задаёт тон всему последующему повествованию, окрашивая его в тона личного переживания. Даже в этих простых, казалось бы, строках начинает неявно проступать личное отношение автора к изображаемому миру. Мир перестаёт быть нейтральным объектом описания, он окрашивается чувством героя, его тоской и его надеждой.

          Читатель-новичок, следуя за сюжетом, может задаться вполне резонным вопросом: зачем так подробно и, главное, так мрачно описывать эту скуку и эту пыль. Ведь дальше в стихотворении появится прекрасная Незнакомка, ради которой, собственно, всё и затевалось, и можно было бы сразу перейти к ней. Наивное восприятие, воспитанное на более прямолинейной поэзии, ещё не умеет связывать эти контрастные планы в единое художественное целое. Ему кажется, что подробное описание дачной скуки и переулочной пыли — лишь дань реалистической манере письма, ненужная, затягивающая действие подробность. Он не понимает главного: без этого унылого и пошлого фона явление Незнакомки было бы невозможно, оно потеряло бы всю свою силу и значимость. Прекрасное в искусстве очень часто требует безобразного как своей необходимой тени, своего контраста, ибо только на фоне тьмы свет обретает своё истинное сияние. Наивный читатель хочет сразу перейти к "главному", нетерпеливо пропуская "второстепенное", не догадываясь, что именно в этом "второстепенном" и скрыт ключ к пониманию всего стихотворения. Он подобен человеку, который приходит в театр к середине спектакля и потом удивляется, почему он ничего не понимает в происходящем на сцене.

          ВременнАя и пространственная отнесенность слова "вдали" тоже воспринимается наивным читателем совершенно поверхностно и однозначно. Читатель думает, что речь идёт просто об отдалённых от ресторана кварталах, о тех местах, которые видны из окна или с веранды. Он не придаёт ни малейшего значения тому, что это "вдали" может быть не только пространственным, но и временным, и даже метафизическим понятием. Ему не приходит в голову, что взгляд героя может быть устремлён не просто в пространственную даль, а вглубь собственной души, в иные миры и измерения. Пространство для такого читателя плоско и одномерно, оно лишено того вертикального измерения, которое придаёт ему Блок. Он ещё не готов к тому, что блоковский мир многомерен и глубоко символичен, что за каждым словом здесь может скрываться бездна смыслов. Всё происходящее в стихотворении пока воспринимается им исключительно как бытовая, жанровая зарисовка, лишённая какого-либо философского подтекста. Но именно это наивное недоумение, этот вопрос "зачем всё это?" и является лучшей отправной точкой для настоящего, глубокого филологического анализа. Оно фиксирует ту точку непонимания, с которой начинается путь к пониманию истинному.

          Рифма "переулочной — булочной", которую читатель слышит в следующей, четвертой строфе, кажется ему нарочито прозаичной и даже несколько корявой. Он невольно отмечает это резкое снижение поэтической лексики до уровня обыденной, почти кухонной речи, что диссонирует с привычными представлениями о высокой поэзии. Такая рифма, основанная на бытовых, "непоэтических" словах, может показаться даже некрасивой, почти намеренно непоэтичной, вызывая у читателя чувство стилистического дискомфорта. Наивный читатель, воспитанный на классических образцах, ждёт от поэзии прежде всего возвышенного, а здесь вдруг сталкивается с прозой жизни в её самом неприглядном виде. Он не понимает, что Блок намеренно, с полным сознанием дела впускает в стихотворение грубую прозу жизни, чтобы затем тем разительнее был контраст с поэзией явившейся Незнакомки. Это столкновение высокого и низкого, поэзии и прозы, и будет тем двигателем, который приведёт в движение весь лирический сюжет стихотворения. Рифма становится первым сигналом того, что мир, в котором находится герой, глубоко расколот, и этот мучительный раскол необходимо преодолеть. Пока же для неискушённого читателя она воспринимается лишь как стилистическая неловкость, досадная шероховатость текста, которую он готов простить поэту ради грядущих красот.

          Детский плач, упомянутый в следующей же, четвёртой строке, тоже проходит мимо сознания наивного читателя, не задерживаясь в нём. Он принимает это как ещё одну реалистическую, бытовую деталь дачной жизни, которых в стихотворении и так уже немало. Ему совершенно невдомёк, что этот звук, этот плач ребёнка, является знаком глубокого страдания, разлитого в самом воздухе этого, казалось бы, мирного дачного пейзажа. Плач ребёнка, существа беззащитного и чистого, становится своего рода лейтмотивом этого безрадостного мира, его самой пронзительной звуковой эмблемой. Читатель слышит его краем уха, но не вслушивается в него по-настоящему, не впускает в свою душу этот крик о помощи. А ведь именно слух, так же как и зрение, готовится здесь, в этих первых строфах, к восприятию иного, высшего мира, который явится в образе Незнакомки. Тишина, та особенная, значимая тишина, которая потом окружит появление загадочной женщины, станет разительным контрастом к этому бессмысленному и беспричинному плачу. Но для наивного взгляда, скользящего по поверхности, всё это богатство звуковых и смысловых обертонов остаётся за пределами понимания и восприятия.

          Таким образом, первое впечатление от анализируемых строк оказывается обманчиво простым и неглубоким, как рябь на воде. Читатель видит лишь то, что лежит на самой поверхности, не пытаясь проникнуть вглубь, в те подводные течения, которые определяют движение всего текста. Он остается в плену у буквального значения слов, не чувствуя и не видя той символической ауры, которая окружает каждое из них в поэтическом контексте. Его восприятие плоскостно и одномерно, он не видит той вертикали, которую начинает исподволь выстраивать Блок уже в этих строках. Он готовится к встрече с Незнакомкой, весь обращён в будущее, не понимая, что эта встреча уже фактически началась. Она началась с этого первого акта отстранения, с этого решительного взгляда "вдали" и "над", который отделил героя от пошлой толпы. Наивный читатель продолжает ждать чуда где-то там, впереди, не замечая, что чудо преображения реальности уже совершается на его глазах, прямо здесь и сейчас. Именно это фундаментальное непонимание и делает наше дальнейшее, гораздо более глубокое погружение в текст не просто желательным, но абсолютно необходимым.

          Выход из состояния наивности, из плена первого, поверхностного впечатления — это самый первый и самый важный шаг на пути к подлинному постижению поэзии Александра Блока. Мы должны научиться видеть за бытовой, на первый взгляд, деталью глубокий символ, а за, казалось бы, простым пейзажем — сложное и противоречивое состояние души лирического героя. Строки о пыли переулочной и скуке загородных дач — это не просто вступление к основному действию, это настоящая увертюра ко всей лирической драме, в которой уже заявлены все основные темы. В них, в свёрнутом, потенциальном виде, уже заложены все основные мотивы будущего преображения, которое произойдёт с появлением Незнакомки. Наивное прочтение ценно для нас тем, что оно чётко фиксирует ту самую точку, ту исходную позицию, с которой начинается наш долгий и увлекательный путь вглубь текста. От этого первого, поверхностного взгляда мы и будем отталкиваться в нашем анализе, последовательно углубляя и обогащая своё понимание. Теперь, когда мы ясно увидели, как эти строки выглядят для новичка, для человека, только открывающего книгу, мы можем смело идти дальше. Мы отправляемся в увлекательное путешествие к самым истокам блоковского мифа, путешествие, которое начинается с этих двух, навеки теперь для нас не простых, строк.


          Часть 2. Топография чуда: Где находится это "вдали"


          Место действия блоковского стихотворения, вопреки распространённому мнению о "туманности" символистов, имеет вполне реальные и даже конкретные географические координаты. Исследователи творчества поэта, в частности, автор фундаментального комментария к "Незнакомке" З.Г. Минц, не раз указывали на то, что Блок с удивительной точностью описывает петербургские пригороды начала ХХ века. Ресторан, где сидит лирический герой, созерцая своё отражение в стакане, находился, по всей вероятности, в Озерках или на станции "Шувалово" Финляндской железной дороги. Это были излюбленные места дачного отдыха самой разной петербургской публики — от интеллигенции до купцов и чиновников средней руки. "Загородные дачи" в блоковском тексте — это не абстрактный, отвлечённый образ, а совершенно конкретная, узнаваемая реальность Северной столицы того времени. Блок, который много скитался по этим местам в летние месяцы, прекрасно знал этот пейзаж, этот быт и эту публику по собственным, порой очень тягостным, наблюдениям. Топографическая точность нужна поэту не для достижения эффекта фотографизма, а для создания совершенно особого ощущения подлинности, реальности происходящего. Чудо, которое должно произойти, обязано войти в самую сердцевину пошлой и скучной жизни, чтобы преобразить её изнутри, и для этого оно должно быть укоренено в самой что ни на есть конкретной реальности.

          "Переулочная пыль" — это характерная, невыдуманная примета именно дачных, непарадных петербургских окраин того времени. Здесь, в отличие от центральных проспектов, вымощенных брусчаткой или торцами, не было никаких мостовых, здесь были обычные грунтовые дороги, покрытые в сухую погоду толстым слоем мельчайшей пыли. В жаркое и сухое лето, которое, видимо, и описывает Блок, эта пыль поднималась облаками при малейшем движении, оседая толстым слоем на листве деревьев, на заборах и на одежде прохожих. Эта деталь становится у Блока символом непрочности, зыбкости, эфемерности всего этого дачного, временного быта. Всё здесь не вечно и непрочно, всё будет смыто первым же дождём или развеяно первым же сильным ветром, не оставив после себя и следа. Герой смотрит на этот пыльный, утопающий в прахе мир как бы уже со стороны, ясно осознавая, что более не принадлежит ему духовно. Его внутренний взгляд, его душа парит в некоей вышине, в то время как пыль, символ всего земного и тленного, остаётся где-то далеко внизу. Пространство в стихотворении с самого начала чётко разделено на сферу низкого (пыль, скука, пошлость) и сферу высокого (взгляд, мечта, грядущее видение).

          Важно отметить, что слово "вдали" означает в контексте стихотворения не просто пассивную констатацию удалённости, но прежде всего активное направление взгляда лирического героя. Герой смотрит не вокруг себя, не на соседей по ресторану, а именно вдаль, туда, где линия горизонта смыкается с небом, где кончается власть этого "тлетворного духа". Этот взгляд решительно устремлён в бесконечность, он настойчиво пытается прорвать своими лучами плотную пелену обыденности, за которой, возможно, скрывается иной мир. "Вдали" в поэтической системе Блока становится пространством надежды, сакральным пространством, где только и возможно явление чуда, нисхождение Вечной Женственности. Оно решительно противопоставлено тесному, душному и прокуренному пространству ресторана с его пьяными окриками и испытанными остряками, где даже луна кривится "бессмысленно". Взгляд вдаль, в бесконечность — это всегда в искусстве попытка вырваться за пределы замкнутого круга наличного бытия, за границы постылой действительности. Герой Блока настойчиво ищет выхода из этого порочного круга пошлости и скуки, и этот выход ему даёт сама пространственная структура стихотворения. Даль манит и зовет его, обещая долгожданное освобождение от гнёта "весеннего и тлетворного духа", отравляющего всё вокруг.

          Примечательно, что Блок использует предлог "над" дважды в пределах одной, сравнительно короткой синтаксической конструкции. Это настойчивое повторение создает мощный эффект семантического и интонационного нагнетания, всячески подчёркивает вертикальное измерение взгляда лирического героя. Герой не просто смотрит вдаль, он именно возвышается над пылью переулков, над скукой дач, надо всей этой низменной, недостойной человека мыслящего жизнью. Его душа совершает определённое усилие, чтобы оторваться от земного притяжения и воспарить в горние сферы, откуда только и может открыться истинная красота. Повтор предлога работает в тексте как своего рода заклинание, как магическая формула отстранения от постылой действительности и призыва иной, высшей реальности. В этом энергичном "над", дважды повторенном, отчётливо слышится вызов, который поэт бросает окружающему миру, желание преодолеть силу притяжения пошлости. Без этого мучительного усилия, без этого решительного "над" само явление Незнакомки, этого хрупкого и прекрасного видения, было бы попросту невозможным. Вертикаль, заданная этим маленьким, но чрезвычайно важным предлогом, становится главной осью, вокруг которой выстраивается вся сложная архитектоника стихотворения.

          Пространство, обозначенное словом "вдали", отнюдь не является однородной пустотой, оно наполнено самыми разными, в основном малоприятными, звуками и запахами. Оттуда, из этой дали, доносится до героя детский плач, скрип уключин на озере и раздаётся пронзительный женский визг, заглушающий всё вокруг. Это мир, казалось бы, полный жизни, но жизни низкой, плотской, суетной, совершенно лишённой какой-либо одухотворённости и высшего смысла. Герой отчётливо слышит все эти звуки, но они уже не задевают его глубоко, не проникают в душу, оставаясь где-то далеко внизу, под ним. Он парит над ними, подобно птице, которую не может достать и ранить шум бессмысленной толпы, копошащейся где-то далеко внизу. Однако полного, окончательного разрыва с этим миром у героя ещё не произошло, он всё ещё продолжает его видеть и слышать, и это причиняет ему боль. Это особое состояние подвешенности, мучительной переходности, когда одно, низменное, уже оставлено и отвергнуто, а другое, высокое, ещё не обретено и не стало реальностью. "Вдали" в блоковском стихотворении становится не просто некой точкой в физическом пространстве, но особым, пограничным состоянием души, разрывающейся между двумя мирами.

          В этом сложном и многозначном контексте "загородные дачи" обретают дополнительный, очень важный символический смысл. Дача в русской культуре — это всегда временное пристанище, место лишь летнего отдыха, нечто несерьёзное, ненастоящее, не имеющее корней. Жизнь на даче, какой бы продолжительной она ни была, воспринимается как жизнь на отшибе от настоящей, городской, серьёзной, деловой жизни. Но для Блока, с его обострённым чувством бытия, эта временность становится выразительной метафорой всего земного, человеческого существования. Вся наша жизнь на этой земле, с этой точки зрения, — это как бы дача, временное и непрочное прибежище перед лицом вечности, которая одна только и подлинна. Скука, царящая на этих дачах, на этих временных пристанищах, — это, в сущности, скука самого бытия, не находящего себе высшего, метафизического оправдания и смысла. Герой Блока томится и тоскует по настоящему, по вечному и незыблемому дому, а не по этим жалким временным пристанищам, где люди только делают вид, что живут. Его решительный взгляд "над" этими дачами — это взгляд, настойчиво устремлённый к небесному, истинному отечеству, где нет ни пыли, ни скуки, ни суеты.

          Место действия в блоковском стихотворении оказывается принципиально двойственным: это и совершенно конкретные Озерки или Шувалово, и одновременно весь грешный земной мир в целом. Блок с гениальной простотой совмещает в своих строках бытовую, узнаваемую конкретику с метафизической, философской глубиной, достигая редкой объёмности изображения. Пыль переулков — это и реальная дорожная пыль петербургских пригородов, и библейский, вселенский "прах земной", к которому всё живое неизбежно возвращается. Скука дач — это и специфическое, хорошо знакомое многим настроение дачного сезона, и мировая, экзистенциальная тоска по идеалу, по утраченному смыслу бытия. Именно такое уникальное совмещение различных смысловых планов и создаёт тот удивительный объём, ту многомерность, которая отличает великую поэзию от простого стихотворчества. Читатель, в зависимости от своего уровня подготовки и душевной чуткости, волен выбирать тот уровень прочтения, который ему ближе и понятнее. Но истинное, глубокое понимание блоковского текста приходит только тогда, когда мы научаемся видеть оба этих плана одновременно, не разделяя их. "Вдали" блоковского стихотворения чудесным образом вмещает в себя всю вселенную, всю полноту бытия, сжатую до размеров петербургского пригорода.

          Топография чуда у Александра Блока всегда, от ранних стихов о Прекрасной Даме до поздней "Двенадцати", отличается удивительной конкретностью и одновременно глубокой символичностью. Незнакомка является лирическому герою не в сказочном лесу и не в зачарованном замке, а в самом что ни на есть пошлом ресторане на захолустной дачной окраине. Это парадоксальное снижение высокого образа, его нарочитая укорененность в грязном и скучном быте, парадоксальным же образом только усиливает его художественную значимость. Чудо тем и ценно в искусстве, что оно приходит в самую гущу обыденной жизни, а не избегает её, не парит где-то в недосягаемых эмпиреях. "Вдали" анализируемых нами строк становится своего рода мостом, перекинутым между миром дольним, миром пыли и скуки, и миром горним, откуда является вестница иной реальности. Перейдя по этому хрупкому, зыбкому мосту вслед за взглядом поэта, мы оказываемся уже не просто в дачном пригороде, а на самом пороге иной, высшей реальности. Теперь, поняв и осознав, где именно находится это сакральное "вдали", мы должны задать себе следующий вопрос: что же именно там, в этой дали, видит и различает пристальный взор поэта. Ответ на этот неизбежный вопрос приведёт нас к новым, ещё более глубоким и сложным слоям этого гениального поэтического текста.


          Часть 3. Вертикаль бытия: Смысл предлога "над"


          Предлог "над" в русском языке, помимо своего основного пространственного значения, неизменно указывает на превосходство, возвышение одного предмета или явления над другим. Блок, поэт чрезвычайно чуткий к тончайшим смысловым и грамматическим нюансам, мастерски использует это значение для создания в стихотворении четкой пространственной иерархии. Герой не просто смотрит вдаль, пассивно созерцая открывающийся пейзаж, он смотрит именно сверху вниз, занимая по отношению к наблюдаемому миру господствующее, привилегированное положение. Это позиция внимательного наблюдателя, бесстрастного судьи, даже пророка, который возвышается над не видящей ничего толпой и способен разглядеть то, что другим недоступно. "Над" в этом контексте решительно отделяет его от низменного мира пыли и скуки, создает ту необходимую дистанцию, без которой невозможен объективный и ясный взгляд на вещи. Без этого мучительного возвышения, без этого внутреннего усилия герой сам бы увяз в этой пыли, сам бы разделил всеобщую скуку и пошлость, растворившись в серой массе. Этот маленький предлог, таким образом, становится действенным инструментом духовного освобождения, первой и необходимой ступенью на пути к преображению. Он задает ту самую вертикальную ось координат, по которой будет напряженно двигаться всё стихотворение от низшего к высшему, от земли к небу.

          Чрезвычайно важно при этом подчеркнуть, что герой находится именно "над", но отнюдь не вне этого грешного, погрязшего в пошлости мира. Он не улетает, подобно библейскому Илии, в заоблачные выси на огненной колеснице, а продолжает сидеть за своим столиком в душном и прокуренном ресторане. Его возвышение — это не физическое перемещение в пространстве, а особое, напряженное состояние души, торжество духа над косной материей. Тело его, его физическая оболочка, остается внизу, в миру, среди пьяных и пошлых остряков, но дух его, его внутреннее "я", уже воспарил над постылой обыденностью. Это создает мучительное, трагическое напряжение между "здесь", где находится его тело, и "там", куда устремлена его душа, которое и является главной, движущей темой всего стихотворения. "Над" точно фиксирует момент этого трагического раздвоения, этой болезненной разорванности единого человеческого сознания. Герой одновременно принадлежит этому низменному миру и уже не принадлежит ему, он и внутри, и снаружи, что и порождает его глубокий внутренний конфликт. Эта двойственность, это раздвоение и порождает впоследствии ту самую "странную близость", которая возникнет у него с таинственной Незнакомкой, также принадлежащей двум мирам.

          Предлог "над" в блоковском стихотворении организует не только сложное художественное пространство, но и, что не менее важно, время. Взгляд, устремленный "над" пылью, суетой и тленом, — это, по существу, взгляд из вечности на бренное, текучее время. Пыль, как мы уже говорили, — это символ всего тленного, преходящего, того, что неизбежно рассыпается во времени, не оставляя следа. Герой пристально смотрит на эту бренность с высоты своего бессмертного духа, который, напротив, жаждет вечного и непреходящего. "Скука", в свою очередь, — это тоже глубоко временная категория, это бесконечно длящееся, тягучее, лишенное событий настоящее, которое не переходит ни в прошлое, ни в будущее. Возвышаясь над этой бессмысленной, остановившейся скукой, герой получает возможность прорваться к иному, событийному, насыщенному времени. В этом сакральном, качественно ином времени и должно произойти долгожданное событие — встреча с Незнакомкой, которая разорвет порочный круг повседневности. Таким образом, маленький предлог "над" становится в стихотворении важнейшим мостом, соединяющим время земное, текучее, с вечностью небесной, остановленной.

          В истории мировой культуры мотив возвышения, парения над миром прочно связан с высоким образом поэта-пророка, которому открыта истина. Пушкинский пророк, которому серафим отверзает "вещие зеницы", тоже смотрит на суетный мир с недоступной обычным людям высоты. Блок, безусловно, наследует эту великую традицию, но существенно переосмысляет ее в более трагическом, безысходном ключе. Его лирический герой — это вовсе не пророк, несущий людям божественную истину и призывающий их к очищению, а одинокий мечтатель, спасающийся от людей в мире своих грез. Его возвышение — это не исполнение высокой миссии, а скорее бегство, эскапизм, попытка укрыться от несовершенства мира. Он не обращается к толпе с пламенной проповедью, а лишь молча наблюдает за ней из своего угла, зафиксированного предлогом "над". "Над" для него становится не трибуной, а защитой, своеобразным коконом, в который он укутывается от пошлости и грязи окружающей жизни. Но этот спасительный кокон одновременно оказывается и тюрьмой, из которой его душа так и не сможет вырваться до самого финала стихотворения.

          Сама синтаксическая конструкция с двойным, настойчиво повторенным "над" создает у читателя отчетливое ощущение парения, невесомости. Фраза как бы теряет свою твердую грамматическую опору, она словно повисает в воздухе, не касаясь грешной земли и не имея под собой прочной основы. Это ощущение невесомости и полета многократно усиливается полным отсутствием глагола: в строке нет действия, есть только длящееся состояние, статика. Герой в этой конструкции не делает ровным счетом ничего, он просто парит над миром, созерцая его с высоты своего одинокого полета. Эта пассивность, эта полная отстраненность от какого-либо активного действия — важнейшая, определяющая черта блоковского лирического героя этого периода. Его удел не борьба и не активное преобразование действительности, а лишь созерцание и томительное ожидание чуда. Он терпеливо ждет, что мир вокруг него сам, без его участия, изменится, что чудо само снизойдет на него, как благодать. И это томительное ожидание, эта страстная обращенность ввысь и есть то единственное "действие", на которое его душа, в сущности, способна.

          Предлог "над" в стихотворении напряжённо работает в неразрывной паре с предлогом "в", который появляется в самых первых строках. "В ресторанах" — это указание на замкнутое, душное, беспросветное пространство, из которого, казалось бы, нет и не может быть выхода. "Над" — это отчаянная попытка такого выхода, мучительный прорыв из замкнутого, дурного круга в открытое, бесконечное пространство надежды. Вся лирическая драма стихотворения напряженно разворачивается именно между этими двумя полюсами: "в" и "над", между пребыванием в пошлости и возвышением над ней. Герой физически сидит "в" ресторане, он прикован к этому месту, но его внутренний взор, его душа устремлены "над" его окрестностями, в иную реальность. Он физически находится внутри этого душного и пошлого мира, но ментально, духовно он уже снаружи, он уже над всем этим, над пылью и скукой. Это глубочайшее противоречие, по сути, неразрешимо рациональными средствами, и оно будет мучить героя до самого финала стихотворения. И даже в финале, отчаянно провозглашая "истину в вине", он остается "в" этом мире, так до конца и не вырвавшись из него "над".

          "Над" у Блока — это не только пространственный или философский, но еще и музыкальный термин, обозначающий верхний, самый чистый регистр звучания. Строки, в которых появляется этот ключевой предлог, звучат неизмеримо выше, чище, прозрачнее и воздушнее, чем все предыдущие. Они решительно контрастируют с низкими, почти прозаическими, нарочито сниженными интонациями первых строф, полных бытовых деталей. Поэт как бы настойчиво настраивает свой внутренний камертон на нужную, предельно высокую частоту, готовясь к восприятию чуда. Эта заданная высота и станет той главной тональностью, в которой прозвучит явление Незнакомки. Музыка стиха, его ритмико-интонационный строй, начинает меняться задолго до того, как меняется его тема или появляются новые образы. Предлог "над" становится не только пространственным, но и важнейшим звуковысотным ориентиром в этой симфонии. Мы явственно слышим, как чистый и одинокий голос поэта поднимается всё выше и выше, готовясь к долгожданной встрече с чудом.

          Итак, мы убедились, что самое простое, казалось бы, служебное слово, грамматический предлог "над", оказывается одним из ключей ко всей сложной образной системе стихотворения. Оно решительно задает вертикальное, сакральное измерение бытия, четко разделяет два непримиримых мира и определяет трагическую позицию героя. Без глубокого понимания исключительной роли этого маленького предлога невозможно до конца понять ни трагедии отчуждения, в которой пребывает герой, ни его хрупкой надежды на преображение. "Над" — это та единственная точка в пространстве, из которой лирическому герою только и может открыться заветная "очарованная даль". Это необходимое, обязательное условие для явления Незнакомки, которая сама вся, всем своим существом — воплощенная вертикаль, существо из иного мира. Она непременно придет из той самой горней вышины, куда так настойчиво и томительно устремлен взгляд героя. Этот маленький предлог подготавливает и расчищает для нее место в пространстве стихотворения, делает возможным ее появление. Мы воочию видим, как из самой обычной грамматики рождается великий поэтический миф, а из самого заурядного служебного слова — высокая поэзия.


          Часть 4. Прародительница забвения: Символика пыли


          Пыль в мировой культуре и, в особенности, в библейской традиции — это один из древнейших и наиболее устойчивых символов конечности, бренности человеческого бытия. "Ибо прах ты и в прах возвратишься" — эти грозные слова из Книги Бытия, обращенные Богом к согрешившему Адаму, на многие тысячелетия определили отношение к пыли как к материи смерти, к тому, во что всё живое неизбежно превращается. Блок, поэт глубоко укорененный в европейской культуре, безусловно, наследует и творчески переосмысляет эту мощную библейскую традицию в своем стихотворении. Пыль переулочная, пыль захолустных дачных окраин — это в блоковском контексте грозное напоминание о тленности всего земного, о неизбежном и скором конце, который ждет каждого. Всё, что покрыто этой серой, безликой пылью, всё, к чему она пристает, обречено на скорое исчезновение, на полное забвение, на переход в небытие. Лирический герой Блока пристально смотрит на мир, который, в сущности, уже как бы умер духовно, который еще при жизни превратился в прах, в серую, безликую массу. Пыль в этой системе координат становится выразительной метафорой той всеобщей духовной смерти, которая, по мысли поэта, царит вокруг, не оставляя живой душе никакой надежды. И именно из этого мертвого праха, из этого состояния всеобщего распада и должно, по странной логике искусства, произойти чудо воскресения в высоком образе Незнакомки.

          Пыль — это не только символ смерти и тления, но также и символ смешения, полной утраты индивидуальных, неповторимых очертаний. Всё живое, всё движущееся рано или поздно покрывается одинаковым, безразличным серым налетом, всё становится безликим, неразличимым в этой серой массе. Испытанные остряки, заламывающие котелки, дамы, с которыми они гуляют по канавам, пьяницы с бессмысленными глазами кроликов — все они в стихотворении Блока словно припорошены одной и той же мертвящей пылью. Эта все уравнивающая пыль неумолимо стирает все различия между людьми, превращает их в однородную, безликую, лишенную мысли толпу. Лирический герой, напротив, изо всех сил стремится сохранить свою драгоценную индивидуальность, свое единственное и неповторимое человеческое лицо. Именно для этого ему и нужно совершить мучительное усилие и подняться "над пылью", чтобы ни в коем случае не смешаться с этой безликой толпой, не раствориться в ней без остатка. Его глубочайшая трагедия, однако, заключается в том, что он всё равно дышит тем же самым воздухом, который полон этой летучей, вездесущей пыли. Пыль, хотим мы того или нет, проникает в самую душу, и герой, как и все окружающие, вынужден заглушать ее гнетущее присутствие терпким и таинственным вином.

          В восточной поэзии, которую Александр Блок, обладавший широким кругозором, хорошо знал и ценил, пыль очень часто символизирует суету, тщету и ничтожество земного мира. Суфийские поэты-мистики в своих стихах неоднократно призывали читателя отрясти прах суеты с ног своих, чтобы, очистившись, наконец вступить на истинный путь познания Бога. Блоковский лирический герой тоже предпринимает отчаянную попытку отрясти с души эту липкую, вездесущую пыль, но, увы, у него это плохо получается. Он слишком сильно привязан к этому грешному миру, слишком глубоко погружен в его заботы и соблазны, чтобы полностью, раз и навсегда от него освободиться. Пыль этих безымянных переулков неумолимо липнет к его душе точно так же, как и к душам тех, кого он в глубине души презирает. Мучительное осознание этой общей, родовой причастности к праху, к тлению и смерти и рождает впоследствии ту самую "странную близость", о которой будет говориться в кульминационной части стихотворения. Незнакомка, это дивное видение, тоже появляется в стихотворении из этой пыли, из этого пошлого мира, а вовсе не падает с неба, как ангел. Она — дитя того же самого праха, того же тленного мира, но праха, чудесным образом преображенного пристальным и вдохновенным поэтическим взглядом.

          Пыль в поэтической системе стихотворения неразрывно связана с устойчивым мотивом дороги, бесконечного и бесцельного пути. Переулки, покрытые толстым слоем серой пыли, — это, в сущности, дороги, по которым кто-то постоянно ходит, ездит, движется, не зная покоя. Но это бесконечное движение, однако, совершенно лишено какой-либо высокой цели, оно бессмысленно и бесплодно, как бессмысленны пустые прогулки "испытанных остряков". Пыль на этих бесцельных дорогах — это зримый, осязаемый след бесцельно и бессмысленно прожитой человеческой жизни, пустых, никуда не ведущих шагов. Лирический герой Блока, в отличие от всей этой суетящейся массы, не движется по этим пыльным дорогам, он парит над ними, не касаясь земли. Его путь в корне иной, не горизонтальный, как у всех, а мучительно-вертикальный, направленный вверх, к небу. Он не ходит, подобно другим, по пыльным переулкам, а возносится над ними своим одиноким и гордым духом. Но этот избранный путь, увы, ведет его не к Богу и не к спасению, а лишь к иллюзии, к призраку, искусственно созданному терпким и таинственным вином.

          В реальном, историческом Петербурге начала ХХ века пыль была отнюдь не только поэтическим образом, но и суровой, невыдуманной реальностью, особенно для обитателей окраин. Немощеные улицы и переулки Озерков, Шувалова и других дачных мест в сухое лето буквально утопали в густых облаках мельчайшей, все проникающей пыли. Многие современники Блока оставили в своих мемуарах воспоминания о том, что после даже недолгой прогулки по таким местам одежда становилась совершенно серой и требовала тщательной чистки. Блок, будучи человеком своего времени и хорошо знавшим этот быт, прекрасно понимал этот реальный, бытовой контекст. Но он, как истинный поэт-символист, обладал уникальной способностью за самой обыденной, бытовой деталью разглядеть метафизическую бездну. Пыль в его гениальном стихотворении — это одновременно и реальная, до боли знакомая пыль петербургских дачных пригородов, и вселенский, библейский прах. Именно это уникальное совмещение двух планов — бытового и метафизического — и создает ту неповторимую магию, которая завораживает читателей уже на протяжении более чем ста лет. Мы, читатели, искренне верим в реальность этой пыли и одновременно глубоко чувствуем ее огромный символический вес.

          Пыль в художественном мире блоковского стихотворения решительно противопоставлена таким образам-символам, как "шелк", "кольца", "перья". Шелк, из которого сшито платье Незнакомки, — это материя, которая органически не терпит пыли, которая сияет первозданной чистотой и не позволяет грязи к себе приставать. Незнакомка словно пришла из какого-то иного, неведомого мира, где нет и не может быть места этой всепроникающей серости и грязи. Но в этом и заключается главный парадокс стихотворения, что она, такая чистая и неземная, садится за столик в том же самом пыльном и прокуренном ресторане, дышит тем же самым спертым воздухом. Ее "упругие шелка" — это дерзкий вызов, брошенный пыли, пусть даже иллюзорная, мнимая победа над ней, над ее мертвящей властью. Пыль всеми силами пытается стереть, уничтожить любые яркие краски, сделать всё серым и безликим, шелк же упруго сохраняет свою форму, свою фактуру, сопротивляется исчезновению. Эта напряженная борьба пыли и шелка — это, в сущности, борьба смерти и жизни, забвения и вечной памяти, хаоса и гармонии. И в этом трагическом противостоянии побеждает покамест, по воле поэта, иллюзия, прекрасный и манящий мираж.

          Глаголы, производные от существительного "пыль", в русском языке очень часто имеют устойчивую негативную, даже уничижительную окраску: "пылить", то есть создавать помеху, сор, замутнять чистоту и ясность. Мир, окружающий лирического героя, постоянно и настойчиво "пылит", поднимая пыль, мешая ему видеть ясно и отчетливо то, что происходит вокруг и в его собственной душе. Его собственный внутренний взгляд должен приложить немалое усилие, чтобы пробиться сквозь эту плотную пыльную завесу, сквозь пелену обыденности. Другой глагол — "распылять" — означает уничтожать, разбивать на мельчайшие, уже неразличимые частицы, лишать целостности. Души несчастных обитателей этого пыльного мира распылены на множество мелких, суетливых желаний и страстишек, они совершенно лишены драгоценной цельности. И только одна Незнакомка в этом стихотворении являет собой удивительный образ полной цельности, внутренней собранности, что подчёркнуто её "станом, шелками схваченным". Она — полный и совершенный антипод распылённого, хаотичного, пыльного существования, которое ведут все окружающие.

          Таким образом, пыль у Блока предстает перед нами как исключительно сложный, многозначный художественный символ, который невозможно свести к какой-то одной, единственной идее. Это одновременно и тленность всего земного, и все уравнивающая суета, и полная безликость, и совершенно реальная, бытовая примета дачного пригорода. Подняться "над пылью", преодолеть ее власть — значит для лирического героя преодолеть в себе самом всё это, выйти за тесные пределы конечного, временного существования. Герой Блока совершает это титаническое усилие, но платит за него, как мы уже говорили, страшной ценой — полным одиночеством и отчуждением от людей. Он парит над пылью, над пошлостью мира, но не может стряхнуть ее со своей собственной души окончательно, до конца. Пыль так или иначе остается в нем, и это трагическое обстоятельство делает явление Незнакомки еще более прекрасным и одновременно безнадежным. Чудо в этом мире, по Блоку, совершается не в стерильной, очищенной от всего пустоте, а прямо посреди пыли и грязи самой что ни на есть обыденной жизни. И в этом, пожалуй, заключается главный, горький и мудрый, урок этого гениального стихотворения.


          Часть 5. Лабиринты повседневности: Образ "переулочной"


          Переулок, в отличие от широкого и парадного проспекта, — это небольшой, обычно второстепенный, извилистый проулок, ответвление от главной улицы. В сложной топографии Петербурга и его пригородов переулки составляли густую сеть, словно тонкими нитями опутывавшую парадные, прямые проспекты. Блок для своего описания выбирает именно этот, а отнюдь не более "поэтический" на первый взгляд образ улицы или тем более проспекта. Переулок совершенно лишен какой бы то ни было парадности, официальности, он интимен, но интимен своей особой, почти оскорбительной пошлостью и неустроенностью. Это именно то место, где частная, непарадная жизнь протекает не на публику, не напоказ, а сама по себе, в своей неприглядной, будничной наготе. Здесь, в переулке, нет посторонних зрителей, здесь можно не притворяться и не играть никаких ролей, здесь, собственно, и царят те самые "окрики пьяные" и "женский визг", о которых говорит поэт. Переулок, в отличие от фасадов, обнажает перед нами изнанку человеческой жизни, ее скрытую от посторонних глаз, теневую сторону. Лирический герой Блока пристально смотрит именно на эту неприглядную изнанку, не желая больше обманываться парадными, ничего не значащими фасадами.

          Переулок в обыденном сознании очень часто ассоциируется с запутанностью, с лабиринтом, из которого, если не знать дороги, трудно найти выход. В этом лабиринте кривых и пыльных переулочек легко можно заблудиться, потерять правильную ориентацию в пространстве. Эту верную ориентацию, этот компас теряют, по мысли Блока, и незадачливые обитатели дачных мест, бесцельно блуждающие в потемках своей бессмысленной, никому не нужной скуки. Лирический герой, в отличие от них, не блуждает по этим переулкам, он смотрит на них с высокой, недоступной другим точки, видя весь запутанный лабиринт как на ладони, с высоты своего полета. Его взгляд, его духовное зрение обретает ту недоступную другим целостность, которой начисто лишены жалкие, блуждающие внизу люди. Но это горькое знание, эта способность видеть всю картину целиком не дает ему счастья, а лишь еще больше усугубляет его трагическое одиночество. Видеть запутанный лабиринт мировой пошлости целиком и при этом не иметь ни малейшей возможности выйти из него — вот трагический удел блоковского лирического героя. Переулок, таким образом, становится в стихотворении выразительным символом тупика, из которого нет иного выхода, кроме иллюзорного, призрачного прорыва ввысь, в мир грез и видений.

          Уменьшительно-уничижительный суффикс "-очн-" в слове "переулочной" придает ему отчетливый оттенок не просто уменьшительности, но даже некоторой пренебрежительности, уничижения. Это уже не просто переулок, а какой-то совершенно захолустный, пыльный, ничтожный, Богом забытый переулочек, в котором ничего значительного произойти не может. Блок мастерски использует этот суффикс, чтобы предельно усилить ощущение незначительности, второсортности, ничтожности описываемого места. В таком ничтожном, пыльном, захудалом переулочке, казалось бы, ну просто не может произойти ничего значительного, ничего великого, ничего, достойного быть воспетым в поэзии. И тем более парадоксальным, невероятным и чудесным становится в этом контексте явление Незнакомки, которая приходит к герою именно из этого ничтожества и захолустья. Великое в поэтическом мире Блока неизменно является в самом малом, ничтожном, незаметном, а вечное — в самом временном, преходящем и бренном. Этот суффикс, таким образом, работает на создание резкого контраста, подготавливая читателя к чуду преображения низкого в высокое, грязного в чистое. Поэтика Александра Блока — это, вне всякого сомнения, поэтика парадокса, где подлинное величие вырастает из пыли и праха, из самого, казалось бы, ничтожного материала.

          Слово "переулочной" вступает в тесную рифмическую связь со словом "булочной", что создает почти нарочито прозаический, бытовой, даже кухонный звуковой ряд. Эта рифма неразрывно связывает воедино два образа низовой, периферийной, непарадной жизни дачного пригорода. Булочная — это тоже характерная, узнаваемая примета повседневности, место, где обыватели покупают свой хлеб насущный, необходимый для поддержания телесного существования. Хлеб, который продается в этой булочной, — это хлеб бездуховный, лишенный какого бы то ни было высокого символического значения евхаристии, хлеб как простая, грубая еда. Это просто пища, необходимое утоление телесного, физиологического голода, тогда как дух лирического героя алчет и жаждет совершенно иной, духовной пищи. Прочная связка "пыль — булочная" в рифме настойчиво подчеркивает замкнутость этого мира исключительно на материальных, плотских, низменных потребностях человека. Дух, высокая духовность в этом мире задыхается, не находя себе никакого применения и понимания. И только вино, которое тоже в изобилии продается в ресторане, способно подарить измученной душе хотя бы призрачную, иллюзорную надежду на иную, духовную жизнь.

          Переулок в художественном пространстве Блока — это еще и пространство исключительно случайных, мимолетных, ничего не значащих встреч. В отличие от прямого, как стрела, проспекта, где люди обычно движутся целенаправленно, по делам, в переулке они бродят бесцельно, просто так, от нечего делать. Эти бесцельные, бессмысленные блуждания и создают ту самую гнетущую атмосферу томительной, давящей скуки, которая так угнетает, так мучит чуткого лирического героя. Встречи в переулке, если они и происходят, ровным счетом ничего не значат, они так же случайны и бессмысленны, как и всё остальное в этой жизни. Герой Блока всеми силами избегает этих пустых, ничего не значащих встреч, он предпочитает полное одиночество за столиком прокуренного ресторана. Но даже там, в ресторане, его неотвратимо настигает "друг единственный", отраженный в стакане с терпким вином. Это, однако, не настоящая, живая встреча с другим человеком, а лишь встреча с самим собой, со своим собственным, искаженным отражением. Переулок в этом контексте, таким образом, учит избегать людей, учит горькому, но, видимо, единственно возможному для поэта самодостаточному одиночеству.

          В истории великой русской литературы образ переулка, особенно петербургского, очень часто и прочно связывался с именем Ф.М. Достоевского. Именно в мрачных, грязных петербургских переулках и на черных лестницах доходных домов у Достоевского происходят самые страшные, самые трагические и одновременно самые откровенные сцены. Блок, будучи наследником этой мощной литературной традиции, безусловно, наследует ее, но существенно переводит в иной, сугубо лирический регистр. У Достоевского мрачный переулок — это, как правило, место высокой человеческой трагедии, у Блока — место пошлой, низменной драмы, почти фарса. Высокая трагедия всегда предполагает величие человеческого духа даже в самом падении, пошлость же — это только серая скука и полное духовное ничтожество. Герой Блока всей душой тоскует по настоящей, высокой трагедии, а вокруг него, увы, одна лишь беспросветная пошлость. И когда в его жизни наконец появляется Незнакомка, она приносит с собой именно высокую трагедию, а не пошлую драму. Переулок со всей его грязью и скукой остается далеко внизу, а она является из какой-то иной, совершенно не переулочной, очарованной дали.

          Прилагательное "переулочной" стоит в родительном падеже, грамматически зависящем от предлога "над", и это чрезвычайно важно. Эта грамматическая конструкция настойчиво подчеркивает установленную дистанцию: герой парит над этими переулками, не соприкасаясь с ними непосредственно. Переулки со всей их неприглядной жизнью остаются далеко внизу, в том самом далеком, почти забытом мире, который герой стремится преодолеть. Но родительный падеж одновременно указывает и на принадлежность: эта пыль, над которой он парит, — именно переулочная, другого происхождения и качества у нее просто нет. Герой, при всем своем желании, не может отменить природу этой пыли, он может лишь, ценой больших усилий, временно отстраниться от нее. Отстранение, как бы сильно оно ни было, не есть окончательное преодоление, это лишь временное, иллюзорное, мнимое бегство от ненавистной реальности. Грамматика стихотворения точно и неумолимо фиксирует эту мучительную двойственность положения героя: он над ними, но они всё равно существуют и определяют саму природу этой пыли. Так внимательный грамматический анализ текста помогает нам еще глубже и полнее понять трагедию блоковского лирического героя.

          Итак, слово "переулочной" у Александра Блока — это не просто указание на конкретное место действия, а сложный, многосоставный символический комплекс. Это одновременно и запутанный лабиринт повседневности, из которого нет выхода, и символ ничтожества, захолустности человеческого существования, и важный знак, отсылающий к достоевской традиции в русской литературе. Переулок, во всей его неприглядности, формирует тот необходимый низкий фон, без которого в поэтическом мире Блока был бы невозможен высокий, одухотворенный полет. Герой пристально смотрит на этот переулок с недосягаемой высоты, но не может и никогда не сможет забыть о его существовании. Незнакомка, появившись в стихотворении, не отменяет магическим образом существования этих переулков, а лишь на короткое, драгоценное время заставляет о них забыть. Но после ее неизбежного ухода переулки, увы, останутся, и пыль по-прежнему будет стелиться по земле, ожидая нового вечера. Трагедия этого великого стихотворения, собственно, и заключается в том, что чудо явления красоты не преображает мир вокруг, а лишь дает измученной душе краткую иллюзию забвения и спасения. Переулок настойчиво напоминает о себе даже в самые, казалось бы, возвышенные минуты, и это горькое напоминание — неотъемлемая часть трагического блоковского гения.


          Часть 6. Небытие в квадрате: Семантика "скуки"


          Скука в этом стихотворении Александра Блока — это отнюдь не просто временное, преходящее настроение лирического героя, а фундаментальная, онтологическая категория. Это глубинное, экзистенциальное состояние самого мира, который оказался лишенным какого бы то ни было божественного присутствия и высшего смысла. "Скука загородных дач" — это в блоковском понимании скука самого по себе бытия, предоставленного самому себе и не находящего в себе никакого оправдания. В таком мире, по мысли поэта, не может быть никаких подлинных событий, никакого развития, есть только бесконечное, тоскливое повторение одного и того же. Каждый вечер, как подчеркивает Блок настойчивыми повторами, повторяется одно и то же: те же пьяные окрики, те же испытанные остряки, тот же пошлый женский визг. Скука в этом контексте предстает как время, мучительно остановившееся и превратившееся в дурную, бессмысленную бесконечность, из которой нет выхода. Лирический герой задыхается в этом безвоздушном пространстве безвременья, он жаждет подлинного события, которое наконец разорвет этот порочный, замкнутый круг. И таким долгожданным, единственно возможным событием и становится для него явление таинственной Незнакомки.

          Блоковская скука, изображённая в стихотворении с такой поразительной силой, во многом сродни экзистенциальной тоске, которая будет подробно описана философами ХХ века, в частности, Мартином Хайдеггером. Это, по существу, тоска по подлинному, настоящему бытию, по смыслу, который был безвозвратно утрачен современным человеком. Хайдеггер в своих работах различал скуку поверхностную, от которой можно избавиться каким-либо занятием, и скуку глубинную, фундаментальную, которая открывает человеку бездну Ничто. Блок, как гениальный художник, интуитивно подошел к этому важнейшему различению задолго до того, как оно было сформулировано философами. Его лирический герой погружен именно в эту глубинную, экзистенциальную скуку, которая безжалостно обнажает перед ним полную бессмысленность и пустоту существования. Эта скука — не просто отсутствие интереса к чему-либо, это подлинная, пугающая встреча с Ничто, с бездной, разверзшейся под ногами. Именно из этой страшной встречи с пустотой и рождается та отчаянная, почти болезненная потребность в чуде, которая движет героем. Скука, таким образом, становится в стихотворении своего рода негативным богословием, которое подготавливает истомившуюся душу к возможному приятию благодати.

          Чрезвычайно важно и показательно, что слово "скука" в стихотворении рифмуется со словом "рука", которое появится в последующих строфах, и это, конечно, не случайно. Рука Незнакомки, узкая, белая, в драгоценных кольцах, станет в стихотворении полной и совершенной антитезой этой всеобщей, всепроникающей скуке. Рука в мировой поэтической традиции — это символ деятельности, активного творчества, созидания, тогда как скука — символ абсолютной, мертвящей пассивности и бездействия. Мир, в котором безраздельно царит скука, ничего не создает и не творит, он лишь бессмысленно потребляет и медленно разлагается изнутри. Рука Незнакомки, этот символ творческого начала, явится из этого же самого мира скуки, но будет нести на себе явственную печать иного, высшего, творческого бытия. Рифма в данном случае прочно связывает эти, казалось бы, непримиримые противоположности, указывая на их глубинное, трагическое родство. Чудо в поэтическом мире Блока рождается из скуки и пошлости, как дивный цветок рождается из навоза, из самой, казалось бы, неблагодарной почвы. Рифма становится в этом контексте сжатой, афористичной формулой этого парадоксального, почти невозможного рождения.

          В контексте великой русской литературы XIX века понятие "скука" очень часто и прочно связывалось с патриархальным поместным, усадебным бытом. Скука "загородных дач" у Блока — это прямая и непосредственная наследница той самой скуки "дворянских гнезд", которую так подробно описывали Тургенев, Гончаров и другие классики. Гончаровский Илья Ильич Обломов, как известно, тоже томился скукой и бездельем, но его скука была какой-то уютной, почти домашней, она не мучила его, а скорее убаюкивала. Блоковская скука, в отличие от обломовской, совершенно лишена какого бы то ни было уюта, она агрессивна, наступательна и тлетворна, как ядовитый газ. Это скука не безобидной лени, а страшной метафизической пустоты, зияния в самом сердце бытия, которое ничем нельзя заполнить. Дачная публика, которую с таким презрением описывает Блок, не томится этой скукой, она ее даже не замечает, заполняя пустоту бессмысленным визгом, пьяными окриками и пустыми остротами. Герой замечает эту всеобщую скуку, и в этом его трагическое превосходство над бездумной толпой. Он становится для этой скуки своеобразным зеркалом, в котором она впервые, может быть, за всю историю мира видит свое истинное, страшное лицо.

          Скука в блоковском стихотворении самым тесным образом неразрывно связана с мотивом времени, с его мучительным переживанием. Время в этом мире, изображенном поэтом, принципиально циклично: настойчивый повтор "каждый вечер" подчеркивает, что одно и то же повторяется вновь и вновь. Этот бесконечный цикл, эта карусель не ведет никуда, она бессмысленно топчется на одном месте, как заезженная граммофонная пластинка. Герой всеми силами своей души пытается вырваться из этого замкнутого, дурного цикла в линейное, историческое время, где есть начало, развитие и неизбежный конец. Явление Незнакомки, этой загадочной вестницы, должно было бы стать таким началом, точкой отсчета новой, осмысленной жизни. Но финал стихотворения, как известно, оставляет этот важнейший вопрос мучительно открытым: произошло ли на самом деле это долгожданное событие или все это только "снится" герою. Может быть, и долгожданное появление Незнакомки, и встреча с ней — лишь часть того же самого бесконечного, бессмысленного цикла всеобщей скуки. Блок намеренно оставляет читателя в состоянии мучительной неопределенности, которая, собственно, и является главным, трагическим нервом этого гениального стихотворения.

          Блок сознательно и настойчиво использует слово "скука" в исключительно сильной позиции стиха — в самом конце строки, перед неизбежной ритмической паузой. Это заставляет читателя невольно вслушаться в это тяжелое, давящее слово, прочувствовать всю его смысловую тяжесть и безысходность. Оно звучит в контексте стихотворения как суровый приговор, как окончательный и бесповоротный вердикт, вынесенный этому миру поэтом. После такого убийственного вердикта, казалось бы, уже ничего хорошего не может быть и случиться, и тем более неожиданным, тем более чудесным становится последующее явление Незнакомки. Она появляется в стихотворении не вопреки этой всеобщей, давящей скуке, а как ее внутреннее, потаенное, скрытое от поверхностного взгляда содержание. Скука, доведенная в своем развитии до предела, до абсолюта, чудесным образом оборачивается своей собственной противоположностью. В самом, казалось бы, пустом и безнадежном месте вдруг неожиданно проступает неведомая доселе полнота. В этом заключается глубокая, трагическая диалектика блоковского поэтического мифа, понятая и воплощенная им самим с удивительной, пророческой глубиной.

          Скука у Александра Блока имеет в стихотворении почти физические, осязаемые характеристики: она, как и весенний воздух, "тлетворна". Тлен — это, как известно, процесс разложения, гниения, это смерть, наступившая еще при жизни, разложение заживо. Скука тлетворна — это значит, что она не просто давит на душу, но активно разлагает ее, убивает в ней всё живое, всё творческое, всё человеческое. "Весенний и тлетворный дух", о котором Блок говорит в самом начале стихотворения, — это, в сущности, и есть дух всеобщей скуки, который безраздельно правит бал в этом мире. Даже весна, прекрасное время года, традиционно символизирующее обновление и расцвет жизни, здесь становится тлетворной, то есть несущей с собой не жизнь, а смерть и разложение. Сама природа, по мысли поэта, участвует в этом всеобщем заговоре против человека, отравляя его своим горячим, спертым, "диким и глухим" воздухом. Скука незаметно, но неотвратимо проникает в сам воздух, которым дышат герои, отравляя каждое их движение, каждую мысль. И Незнакомка, это дивное видение, должна неизбежно принести с собой в этот душный мир иной, чистый и свежий воздух — "духами и туманами", воздух тайны и поэзии.

          Итак, мы с полным правом можем утверждать, что "скука" у Александра Блока — это не просто бытовая деталь или мимолетное настроение, а одна из центральных, фундаментальных категорий его поэтического мира. Это глубочайшее, экзистенциальное состояние мира, который оказался покинут Богом и предоставлен самому себе, и одновременно состояние души, этот страшный мир в себе отражающей. Подняться "над скукой", превозмочь ее в себе — значит для лирического героя прикоснуться к иному, подлинному, осмысленному бытию. Герой Блока совершает это нечеловеческое усилие, но цена, которую он за это платит, — это полное, абсолютное одиночество. Он возносится над пошлым миром, но мир этот, увы, продолжает существовать, и скука его никуда не исчезает, никуда не девается. Незнакомка — это лишь краткий, манящий просвет в этой сплошной, всеобъемлющей скуке, но просвет, который, увы, не отменяет и не побеждает тьмы. Она делает гнетущую скуку на какое-то время выносимой, терпимой, но не побеждает ее окончательно, навсегда. В этом трагическом, мучительном равновесии между всепобеждающей скукой и призрачным, манящим чудом и заключена, наверное, вечная, непреходящая правда этого гениального стихотворения.


          Часть 7. Иллюзия покоя: Мифологема "загородных дач"


          Дача в богатой и многообразной русской культуре — это явление совершенно уникальное, сложное и противоречивое, совмещающее в себе черты города и деревни, напряженного труда и праздного отдыха. Для значительной части петербургской интеллигенции начала ХХ века дача была желанным местом летнего побега от душного, каменного города, от его условностей и суеты. Но Александр Блок, со свойственным ему трагическим мироощущением, видит в этом массовом стремлении на лоно природы лишь очередную иллюзию свободы, новую, более изощренную форму зависимости. "Загородные дачи" в его стихотворении предстают отнюдь не как спасительное убежище от городской пошлости, а как ее прямое продолжение, ее новая, дачная ипостась. Та же самая пошлость, те же пьяные, бессмысленные окрики, те же пошлые ухаживания, только теперь уже на фоне, казалось бы, очищающей природы. Природа здесь, вопреки ожиданиям, не очищает человека, а сама, в свою очередь, заражается от него тлением и беспросветной скукой. Дача, таким образом, оказывается в стихотворении пространством двойного, особо изощренного плена: и городского, и одновременно природного. Лирический герой настойчиво ищет выхода за пределы и постылого города, и этих фальшивых дач — в чистую, ничем не замутненную, очарованную даль.

          Эпитет "загородных" указывает на некую пространственную границу, которую дачники, вроде бы, перешли, но которая, в сущности, ничего в их жизни не изменила. Они формально вышли за пределы города, покинули его, но город навсегда остался в них самих, в их привычках, в их плоских остротах, в их образе мысли и чувствования. Загород, таким образом, становится не местом духовного обновления и очищения, а лишь местом безудержного размножения той же самой пошлости, что царила и в городе. Черта города, которую они так старательно пересекли, оказывается мнимой, призрачной чертой, она не отделяет одно от другого, а лишь ловко маскирует глубинную суть вещей. Лирический герой Блока тоже находится за городом, на этой же даче, но он, в отличие от бездумной толпы, единственный, кто остро чувствует и осознает полную иллюзорность этой границы. Его пристальный взгляд устремлен еще дальше — за пределы и города, и дач, в ту самую "очарованную даль", где, как ему кажется, и скрывается истинная жизнь. Там, за этой последней, еще не перейденной чертой, и должно, по его глубокому убеждению, находиться истинное, подлинное, неискаженное бытие. Но достижимо ли оно вообще для смертного человека — вот тот главный, мучительный вопрос, на который стихотворение так и не дает никакого внятного ответа.

          Дача — это всегда, по определению, временное жилье, место, где люди, как правило, не пускают глубоких корней, не обзаводятся хозяйством всерьёз и надолго. Жизнь на даче протекает как бы на чемоданах, в постоянном, томительном ожидании скорого, неизбежного возвращения обратно в город, в нормальную, "настоящую" жизнь. Эта временность, эта неукоренённость становится в стихотворении Блока выразительной метафорой всего человеческого существования на земле. Мы все на этой земле, с точки зрения вечности, — как на даче, лишь временные, случайные постояльцы, не имеющие здесь своего постоянного дома. Но легкомысленные дачники, к которым принадлежит и толпа, окружающая героя, напрочь забыли об этой фундаментальной временности, они обустроились в ней, как если бы собирались жить здесь вечно. Лирический же герой, напротив, остро и мучительно ощущает эту всеобщую временность, эту глубокую неподлинность своего и чужого пребывания здесь, на этой даче-земле. Он категорически не хочет быть просто дачником в этом мире, он страстно ищет вечного, незыблемого дома, где его душа могла бы наконец обрести покой. Незнакомка, возможно, и есть в его воображении долгожданная вестница этого истинного дома, но и она, увы, лишь гостья, появляющаяся "в час назначенный" и так же таинственно исчезающая.

          В реальном, историческом Петербурге начала века дачные местности — такие как Озерки, Шувалово, Парголово — были излюбленным местом массовых летних увеселений самого разного толка. Там, в этих местах, располагались многочисленные рестораны с летними верандами, театры, места для гуляний и прочие развлекательные заведения. Публика самого разного достатка и положения съезжалась туда развлекаться, убегая от опостылевшей городской скуки, но, по иронии судьбы, попадала в еще большую, дачную скуку. Блок, как мы уже говорили, прекрасно знал и помнил этот быт, он сам неоднократно бывал в этих местах и внимательно наблюдал эту пеструю, разношерстную публику. Личный, непосредственный опыт поэта, безусловно, лег в основу этих пронзительных строк, придав им удивительную, почти документальную достоверность. Но из этого личного, конкретного опыта Блок, как истинный поэт-символист, сумел извлечь универсальный, общечеловеческий смысл. Конкретные, узнаваемые Озерки стали в его стихотворении обобщенным образом всякого человеческого поселения, лишенного благодати и высшего смысла. И именно в этой удивительной конкретности, в этой детализации и заключается огромная сила блоковского художественного обобщения.

          Слово "дач" в анализируемой нами строке стоит, как мы уже отмечали, в родительном падеже, что предельно усиливает значение принадлежности, неразрывной связи. Скука, о которой говорит поэт, — это не просто скука, которую случайно испытывают люди, находясь на дачах, а скука, которая органически присуща самим дачам, исходит от них, является их сущностью. Дачи в этом контексте как бы сами источают скуку, подобно тому, как зловонное болото источает ядовитые, удушливые испарения. Лирический герой поневоле вдыхает эту всепроникающую скуку вместе с воздухом, но изо всех сил пытается подняться над ней, преодолеть ее губительное воздействие. Он, разумеется, не может уничтожить сам источник скуки, но он может, ценой больших усилий, хотя бы временно отстраниться от него, возвыситься над ним. Родительный падеж в этой конструкции неумолимо фиксирует неразрывную, органическую связь самого явления (скуки) и его непосредственного носителя (дач). Скука не приходит в этот мир откуда-то извне, она коренится в самом устройстве этой жизни, в ее фундаментальных основах. Чтобы по-настоящему победить и уничтожить скуку, нужно было бы изменить саму жизнь, а это, увы, лирическому герою, да и никому другому, не под силу.

          "Загородные дачи" в стихотворении Блока отчетливо противопоставлены "городским ресторанам", с описания которых, собственно, и начинается это стихотворение. Ресторан, особенно вечером, — это место шумное, публичное, душное, прокуренное, наполненное пьяными криками и пошлыми разговорами. Дача же — это место, казалось бы, более интимное, уединенное, близкое к природе, но, как выясняется, не менее, а может быть, даже и более пошлое. Лирический герой мучительно перемещается между этими двумя пространствами, но ни в одном из них не может найти желанного покоя и успокоения для своей души. И там, в душном ресторане, и там, на этих дачах, его неотвратимо настигает одна и та же "скука" и тот же "тлетворный дух". Весь обитаемый мир, вся доступная человеку вселенная оказывается, по мысли Блока, заражена одной и той же неизлечимой болезнью пошлости. Нет на всей земле ни одного места, где можно было бы надежно укрыться от этой всепроникающей заразы, от этого духовного СПИДа. Остается для поэта только одно — отчаянное, мучительное бегство ввысь, в мечту, в иллюзию, в спасительное вино.

          В многозначном образе "загородных дач" отчетливо звучит и важная социальная нота: это мир самодовольного мещанства, узких обывателей, не знающих и не желающих знать ничего высокого. Блок, как и подавляющее большинство поэтов и художников Серебряного века, всем сердцем презирал мещанский уют и мещанские, потребительские ценности. Скука дач в его изображении — это скука сытой, вполне обеспеченной, но абсолютно бездуховной жизни, лишенной каких бы то ни было высоких целей и идеалов. Обитатели этих дач, по мысли поэта, ни в чем материально не нуждаются, но зато духовно они абсолютные нищие, нищие до полной пустоты. Их души покрыты тем же толстым слоем пыли, что и переулки, по которым они бесцельно гуляют со своими дамами. Лирический герой решительно противопоставляет себя этому чуждому, мещанскому миру, он — поэт, изгой, белая ворона в этой безликой толпе. Но и он, как мы постепенно начинаем понимать, — плоть от плоти этого мира, его неотъемлемая часть, его порождение. Отсюда, из этого мучительного осознания своего родства с ненавистным миром, и возникает та самая "странная близость", о которой речь пойдет дальше, в кульминации стихотворения.

          Итак, подведём предварительный итог: "загородные дачи" у Александра Блока — это емкий и точный символ неподлинного, иллюзорного существования, временного, случайного пристанища, мещанского, самодовольного рая для ограниченных людей. Это мир, который лишь наивному взгляду кажется свободой, а на деле представляет собой лишь новую, более изощренную форму рабства. Лирический герой пристально смотрит на этот чуждый ему мир сверху, с недосягаемой высоты своего одинокого духа, но не в силах его отменить или изменить. Дачи, увы, остаются, и скука их, их проклятие, остается, как неизбывный, вечный фон человеческой жизни. Незнакомка, это прекрасное видение, приходит к герою из-за пределов этого пошлого мира, чтобы хоть на миг напомнить ему о существовании иной, подлинной реальности. Но она неизбежно уходит, исчезает в тумане, и дачи с их вечной скукой вновь занимают свое законное, никем не оспариваемое место. Вечное, неотвратимое возвращение к одному и тому же — такова горькая, трагическая правда этого великого стихотворения. И только подлинная поэзия, только высокое искусство способно запечатлеть этот мимолетный миг прорыва и навеки оставить его в вечности, подарив нам, читателям, эту надежду.


          Часть 8. Ритмическое волшебство: Анализ стихотворного размера


          Стихотворение "Незнакомка", как известно, написано четырехстопным ямбом — классическим, наиболее распространенным размером русской поэзии, идущим еще от Ломоносова и Державина. Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Фет — все великие русские поэты использовали этот универсальный размер для создания своих бессмертных шедевров. Блок, поэт уже ХХ века, берет эту классическую, освященную традицией форму и наполняет ее совершенно новым, трагическим, во многом новаторским содержанием. Четырехстопный ямб, с его размеренным, почти монотонным ритмом, как нельзя лучше соответствует той "скуке" и той пошлости, которые царят в описываемом мире. Но внутри этого внешне ровного, почти скучного ритма Блок создает удивительные, ни на что не похожие ритмические перебои и сбои. Пиррихии, то есть пропуски метрических ударений, делают его стих необычайно гибким, приближают его к живой, естественной, разговорной речи. Тщательный анализ ритмики наших двух строк поможет нам глубже понять, как именно гениальный поэт добивается уникального эффекта парения и возвышения. Ритм в этом стихотворении, как мы увидим, работает не меньше, чем лексика, образы или синтаксис, он является полноправным носителем смысла.

          Первая из анализируемых нами строк: "Вдали над пылью переулочной" — содержит в своем составе целых два пиррихия, то есть пропуска метрических ударений. Ударения в этой строке, если следовать метру, падают только на второй и на седьмой слоги: "далИ" и, соответственно, "лОчной". Такая необычная, сильно разреженная ударность создает у читателя отчетливое ощущение медленного, плавного, почти невесомого движения. Строка как бы парит в воздухе, не торопясь, не спотыкаясь и не ускоряясь, подобно взгляду, устремленному в бесконечную даль. Это, без сомнения, идеальный, единственно возможный ритмический рисунок для взгляда, который так настойчиво и томительно устремлен вдаль, в неведомое. Мы, читатели, вместе с поэтом словно плывем по воздуху, не касаясь грешной земли, паря над пылью и скукой. Пиррихии в этой строке активно работают на создание того самого сакрального "над", о котором мы так подробно говорили в предыдущих частях. Ритм, таким образом, становится в этом стихотворении прямым, непосредственным звуковым воплощением вертикали, разрывающей горизонталь пошлого быта.

          Вторая строка, неразрывно связанная с первой: "Над скукой загородных дач" — ритмически устроена совершенно иначе, она гораздо более четкая и энергичная. Метрические ударения здесь падают на первое, третье, пятое и седьмое слова: "нАд", "скУкой", "загорОдных" и, наконец, "дАч". Таким образом, мы имеем четыре ударных слога из восьми возможных, что создает гораздо более энергичный, почти маршевый, утверждающий ритм. Эта строка, в отличие от первой, парящей, как бы утверждает, закрепляет, фиксирует то, что было лишь намечено, обещано первой строкой. Первая строка — это плавный, медленный взлет, вторая — моментальная фиксация в новой, достигнутой точке. Контраст между этими двумя ритмически столь непохожими строками, объединенными одной синтаксической конструкцией, чрезвычайно важен и выразителен. Он ясно показывает, что возвышение над пошлым миром — это не плавное, безоблачное парение, а усилие, требующее немалой духовной энергии. Блок с гениальной простотой использует тончайшие ритмические контрасты внутри единой синтаксической конструкции для передачи сложной динамики чувства.

          Рифма в этих строках, как и во всём стихотворении, — перекрёстная, что связывает их с последующими строками, в частности, с рифмой "переулочной — булочной". Эта рифма, как мы уже говорили, является одной из самых "непоэтических", самых сниженных во всей русской поэзии, почти прозаической. Она намеренно, демонстративно снижена автором, почти комична своей подчёркнутой прозаичностью, своей некрасивостью. Блок, разумеется, не боится использовать такую рискованную рифму, он совершенно сознательно идёт на этот художественный риск. Ему, как истинному поэту-новатору, важно показать, доказать, что даже в самом низком, самом прозаическом, самом непоэтическом материале может родиться высокая поэзия. Рифма "переулочной — булочной" — это своего рода дерзкий вызов, брошенный всей предшествующей поэтической традиции. Это настоящий манифест нового искусства, которое не гнушается никакой, даже самой неприглядной реальностью. И этот смелый манифест звучит именно в тех строках, где лирический герой торжественно возносится над этой прозаической, скучной реальностью, утверждая свою власть над ней.

          Женская рифма, использованная Блоком в слове "переулочной", с ударением на предпоследнем слоге, создаёт у читателя отчётливое ощущение незавершённости, открытости, длящегося движения. Мужская же рифма в слове "дач", с ударением на последнем слоге, в сочетании с рифмой "плач" из следующей, четвёртой строки, звучит гораздо более жёстко, завершённо, финально. Это закономерное чередование женских и мужских рифменных окончаний, характерное для русского стиха, задаёт особое, ритмическое дыхание стихотворения. Вдох, который приходится на женскую, более протяжную рифму, сменяется выдохом на мужской, более краткой и энергичной рифме. Это ритмическое дыхание удивительным образом совпадает с самим движением взгляда лирического героя: взгляд устремляется вдаль (вдох) и на мгновение останавливается, замирает на горизонте (выдох). Ритм дыхания, таким образом, становится в этом стихотворении ритмом самого видения, самого постижения мира. Поэт дышит в унисон со своим пристальным взглядом, и этот внутренний такт невольно передается внимательному читателю. Мы, читая, начинаем невольно дышать вместе с поэтом и вместе с ним всматриваться в ту самую заветную даль.

          Интонация анализируемых нами строк — нарочито спокойная, повествовательная, лишенная каких бы то ни было восклицаний или вопросов. Лирический герой спокойно, даже несколько отстраненно констатирует некий непреложный факт: там, вдали, есть пыль и есть скука, и это объективная реальность. Эта подчеркнуто спокойная, бесстрастная констатация в данном контексте страшнее любого, самого отчаянного крика. Она ясно говорит нам о том, что герой внутренне уже смирился с существованием этого мира, принял его как неизбежное, неотвратимое зло. Но это внешнее, показное спокойствие, как мы догадываемся, глубоко обманчиво, оно таит в себе готовый вот-вот разразиться взрыв. Этот внутренний взрыв, это потрясение произойдет в душе героя тогда, когда в его жизни наконец появится Она, таинственная Незнакомка. Интонация наших строк — это классическое затишье перед самой страшной, самой разрушительной бурей. И мы, чуткие читатели, не можем не чувствовать этого огромного внутреннего напряжения, скрытого за внешним, почти ледяным спокойствием этих строк.

          Синтаксически эти две строки представляют собой единое, неразрывное целое, прочно связанное между собой анафорой — единоначатием. Настойчивый повтор предлога "над" в самом начале каждой из двух строк создает мощный эффект ритмического и смыслового нагнетания, crescendo. Это не просто две параллельные, независимые друг от друга синтаксические конструкции, а две последовательные ступени одного мистического восхождения. Сначала герой возносится "над пылью" — над материальным, вещным миром, а затем, как по лестнице, "над скукой" — над миром духовным, точнее, над бездуховностью. Пыль в этой паре символизирует грубую материю, а скука — состояние мертвого, остановившегося духа. Лирический герой, таким образом, совершает восхождение сначала над косной материей, а потом и над умершим, застывшим духом. Синтаксис стихотворения, таким образом, с математической точностью фиксирует важнейшие этапы этого мистического вознесения. И на каждой из этих двух ступеней душа героя на краткое мгновение задерживается, чтобы, набравшись сил, двинуться дальше, ввысь, к Незнакомке.

          Таким образом, проведённый нами ритмико-синтаксический анализ двух коротких строк блоковского стихотворения обнаруживает их удивительную, почти музыкальную сложность. Простые, почти прозаические на самый первый, невнимательный взгляд строчки оказываются на поверку виртуозно, филигранно организованными. Пиррихии, подбор рифм, анафорический повтор, чередование мужских и женских окончаний — всё это в комплексе работает на создание единственно нужного художественного эффекта. Александр Блок предстает перед нами в результате этого анализа не только как гениальный поэт-визионер, пророк и мистик, но и как блестящий, взыскательный стихотворец, мастер формы. Его бессмертная "Незнакомка" стоит на прочном, незыблемом фундаменте классической стихотворной техники, отточенной до совершенства. Но эта виртуозная техника служит у Блока отнюдь не самолюбованию, а выражению сложнейшего, глубочайшего философского и лирического содержания. Мы воочию видим, как в этом гениальном тексте форма становится содержанием, а содержание находит и обретает единственно возможную для себя, совершенную форму. Именно в этом нерасторжимом единстве и заключается, наверное, главный секрет бессмертия и непреходящей свежести этих строк, написанных более ста лет назад.


          Часть 9. Симфония красок и звуков: Цветопись и звукопись

      
          В анализируемых нами строках почти нет прямых, явных цветообозначений, но общая цветовая гамма, тем не менее, без труда угадывается чутким читателем. Пыль, о которой говорит поэт, — это, вне всякого сомнения, серый цвет, цвет абсолютной безликости, всеобщего смешения и небытия. Этот унылый, давящий серый цвет будет безраздельно доминировать во всех первых строфах стихотворения, создавая нужную атмосферу. Скука, царящая вокруг, тоже прочно ассоциируется в нашем сознании с серостью, с полным отсутствием ярких, живых красок. Весь обширный мир, на который пристально смотрит лирический герой, окрашен в его восприятии в унылые, блеклые, выцветшие тона. И только потом, с долгожданным появлением таинственной Незнакомки, в этот беспросветно серый мир наконец ворвутся совершенно иные, яркие и насыщенные цвета. Но пока, в анализируемых нами строках, — лишь томительная подготовка, лишь тщательное, настойчивое нагнетание серости, безнадежности. Чем более серым и безжизненным будет фон, тем более яркой и ослепительной будет долгожданная вспышка чуда.

          Серый цвет пыли в этом стихотворении — это, как мы уже не раз говорили, цвет праха, цвет смерти, цвет полного, бесповоротного забвения. Всё живое, что покрыто этой вездесущей, липкой пылью, рано или поздно обречено на неизбежное исчезновение. Лирический герой пристально смотрит на окружающий мир, который в его глазах уже как бы умер, превратился в бессодержательную серую тень самого себя. Эта всепроникающая серость понемногу проникает и в его собственную душу, неизбежно окрашивая ее в те же унылые, безрадостные тона. Но в глубине этой измученной души, однако, еще теплится слабая, почти угасшая надежда на иной, цветной, яркий мир. Именно эта последняя, отчаянная надежда и заставляет его вновь и вновь поднимать свой внутренний взор от серой, мертвой пыли к небу. Небо в вечерний час, в час его видений, пока еще тоже серое, сумеречное, но в этой серости уже смутно брезжит возможность чего-то иного, неведомого. Цветовая гамма первых строф стихотворения — это, по сути, гамма сумерек, мучительного, томительного перехода от угасающего дня к еще более темной ночи.

          Звуковая палитра анализируемых нами строк не менее выразительна и значима, чем цветовая, и требует самого пристального внимания. Многочисленные аллитерации на глухие, шипящие и свистящие согласные звуки создают отчетливое ощущение шороха, шелеста пыли под ногами. В сочетании "пЫлью переулОчной" настойчивое повторение звуков "п" и "л" создает почти осязаемый, физически ощутимый акустический образ. Мы, читатели, как бы наяву слышим, как мелкая, сухая пыль шуршит под чьими-то неверными шагами, как она медленно оседает на листья деревьев. Во второй строке, "над скУкой загОродных дач", преобладают уже другие, более резкие, глухие звуки "к", звук становится более отрывистым, сухим и неприятным. Это, вне всякого сомнения, звук самой скуки, звук метафизической пустоты, зияющей в самом сердце бытия. Александр Блок, как мы видим, был виртуозным звукоподражателем, он в совершенстве умел передать в стихе не только цвет, но и сложное, многогранное звучание окружающего мира. И это звучание мира — серое, шуршащее, пустое и безжизненное — идеально соответствует той унылой цветовой гамме, о которой мы говорили выше.

          Чрезвычайно интересно и поучительно проследить, как на протяжении всего стихотворения постепенно, исподволь меняется звукопись, как эволюционирует его акустика. В первых строфах, как мы уже заметили, безраздельно преобладают глухие согласные, шипящие и свистящие, создающие атмосферу дискомфорта. Это характерные звуки низкого, пошлого мира, мира пыли, скуки и бессмысленной суеты. Когда же в стихотворении наконец появляется Она, таинственная Незнакомка, звукопись разительно, кардинально меняется. В последующих строфах появляется гораздо больше сонорных, плавных, певучих, звонких звуков, несущих гармонию. Строка "Девичий стан, шелками схваченный" изобилует звуками "ч", "ш", "н", которые создают ощущение музыки, а не просто шума. Звуковой контраст между первой и второй частями стихотворения решительно подчеркивает непримиримый контраст двух изображенных миров. Наши две строки, таким образом, являются тем звуковым порогом, за которым неминуемо должна начаться иная, музыкальная, гармоническая реальность.

          Но, что чрезвычайно важно, даже в этих серых, безрадостных, диссонирующих строках уже слышны отдельные ноты будущей, грядущей музыки. Слово "вдали", открывающее нашу цитату, содержит в себе драгоценный сонорный звук "л", который будет в дальнейшем безраздельно доминировать в описании Незнакомки. Этот далекий, манящий звук "л" звучит в первых строках как тихий, но настойчивый зов, как неясное, но прекрасное обещание. Он тонет в массе глухих, шипящих согласных, но все же прорывается сквозь них, настойчиво напоминая о возможности совсем иного звучания мира. Блок, при всем своем трагизме, никогда не создает абсолютно черно-белого, безнадежного мира, в его сером всегда есть крошечные, но драгоценные просветы. Эти-то просветы, эти редкие ноты и готовят чуткого читателя и слушателя к неизбежному, долгожданному явлению чуда. Тщательный анализ звукописи позволяет нам, читателям, увидеть и услышать эти сокровенные просветы, по-настоящему почувствовать их. Мы, вместе с поэтом, начинаем слышать грядущее в настоящем, как слышит его и он сам, и это удивительное чувство обостряет наше восприятие.

          Ритмические повторы и анафоры, о которых мы уже говорили, тоже активно работают в стихотворении как важный звуковой прием. Настойчивый, дважды повторенный предлог "над" создает отчетливый эффект эха, отзвука, разносящегося в пустом пространстве. Этот легкий, едва уловимый отзвук как бы раздвигает тесные границы физического пространства, делает его более объемным, почти бесконечным. Мы словно слышим, как одинокий, чистый голос поэта отражается от невидимых, но несомненных стен мироздания. Это, без сомнения, печальное эхо глубокого одиночества, голос, которому в целом мире некому ответить, некому отозваться. Но в этом скорбном эхе, в этом отзвуке уже смутно, но слышится грядущий, долгожданный ответ таинственной Незнакомки. Она ответит ему, как мы знаем, не словами, а своим безмолвным, но красноречивым присутствием, своей неземной красотой. Это эхо, этот отзвук, таким образом, подготавливает, делает возможным ее появление, ее явление в этом звучащем пространстве.

          Важно также специально отметить и тщательно проанализировать звукопись той самой "некрасивой" рифмы "переулочной — булочной". Эта рифма, как мы уже не раз говорили, является нарочито некрасивой, почти какофоничной, режущей ухо своей прозаичностью. Она буквально режет слух, оскорбляет его, заставляя нас невольно споткнуться, обратить особое внимание на эти строки. Блок совершенно сознательно, намеренно создает этот акустический дискомфорт, этот звуковой диссонанс. Он, как художник, хочет, чтобы мы всем своим существом почувствовали глубочайшую дисгармонию этого мира, его неблагозвучие. Именно из этого мучительного диссонанса, из этой какофонии и должна, по его замыслу, родиться та высокая гармония, которую принесет с собой явление Незнакомки. Чем более резкой, неприятной будет рифма, тем более желанной, прекрасной и гармоничной будет та долгожданная музыка, которая неизбежно придет ей на смену. Звукопись, таким образом, работает в этом стихотворении на резкий контраст, на тщательную подготовку главной, кульминационной сцены.

          Итак, мы с полным правом можем утверждать, что в этих двух строках Александр Блок закладывает важнейшие основы цветовой и звуковой симфонии всего своего гениального стихотворения. Безраздельно господствующий серый цвет и преобладающие глухие, шипящие звуки создают емкий и точный образ мира, начисто лишенного какой-либо благодати. Но внутри этого серого, глухого, безблагодатного мира уже заложены крошечные, но драгоценные просветы — будущие, еще не явленные цвета и звуки Незнакомки. Поэт, таким образом, исподволь, но неуклонно готовит нас к чуду на всех возможных уровнях — и на смысловом, и на ритмическом, и на звуковом. Тщательный анализ всех этих уровней позволяет нам воочию увидеть, насколько тщательно, продуманно, почти математически выстроено это, на первый взгляд, такое спонтанное, вдохновенное стихотворение. Александр Блок предстает перед нами отнюдь не как пассивный медиум, а как взыскательный, строгий мастер, в совершенстве владеющий сложнейшим стихотворным ремеслом. Его бессмертная "Незнакомка" — это результат огромной, кропотливой работы, а не только мгновенного, слепого вдохновения. И именно глубокое понимание этой многолетней работы делает наше читательское восприятие неизмеримо более глубоким и осмысленным.


          Часть 10. Философский подтекст: Пыль как "ничто" и скука как "тоска по бытию"


          Философская традиция, восходящая ещё к Платону, неизменно противопоставляет мир вечных, неизменных идей и мир текучих, несовершенных вещей. Мир вещей, согласно этой традиции, — это мир вечного становления, текучести, неполноты и ущербности бытия. Пыль у Александра Блока с полным основанием может быть прочитана как ёмкий символ этого самого вещного, неполноценного, вторичного мира. Вещи и люди, покрытые этой вездесущей пылью, как бы утрачивают связь со своей идеей, со своей сущностью, неумолимо превращаясь в ничто, в пустоту. Лирический герой, как мы уже не раз говорили, страстно стремится прорваться сквозь этот плотный, вещный мир к миру чистых, незамутнённых идей. Таинственная Незнакомка в этой системе координат и есть, по-видимому, явленная идея, чистая, не оскверненная пылью сущность, сошедшая в мир праха. Но ее явление в стихотворении глубоко призрачно, зыбко, она сама колеблется где-то между подлинным бытием и полным небытием, не давая ответа. Платонизм Блока, если можно так выразиться, — это трагический платонизм наизнанку, где высшая идея является поэту лишь в вине и в тумане.

          В экзистенциальной философии ХХ века, особенно в трудах Мартина Хайдеггера, понятие "скука" (или фундаментальная "тоска") занимает одно из центральных, ключевых мест. Хайдеггер в своих работах определял так называемую "глубинную скуку" как фундаментальное настроение, в котором человеку впервые открывается сущее во всей его полноте. В состоянии глубинной скуки всё окружающее становится вдруг безразличным, и на этом пустом фоне впервые проступает само бытие, его тайна. Лирический герой Александра Блока, без сомнения, погружен именно в такую глубинную, экзистенциальную скуку. Ему глубоко безразличны и пьяные окрики, и испытанные остряки, и пошлый женский визг — всё это не трогает его души. Это тотальное безразличие — отнюдь не цинизм и не душевная черствость, а мучительная, жгучая тоска по чему-то подлинному, настоящему. Именно на трагическом фоне этой всеобъемлющей тоски и становится возможным, осуществимым явление Незнакомки. Она и есть тот самый прорыв подлинного бытия сквозь плотную толщу скуки и небытия, которого так жаждал герой.

          "Пыль" в этом сложном философском контексте может быть с полным правом понята как развернутая метафора небытия, метафора Ничто. Пыль — это именно то, во что рано или поздно неизбежно превращается всё сущее, уходя в небытие, в забвение. Мир, густо покрытый толстым слоем пыли, — это, по Блоку, мир, уже при жизни отмеченный страшной печатью небытия. Лирический герой пристально смотрит на этот мир, но видит в нем не столько сущее, сколько его зияющее отсутствие, пустоту. Его напряженный взгляд "над пылью" — это, по существу, взгляд, отчаянно устремленный мимо небытия, сквозь него, к подлинному бытию. Он всей душой ищет то, что не истлевает, что никогда не покрывается пылью, что вечно и нетленно. Таинственная Незнакомка является в стихотворении как раз таким желанным, нетленным существом, не подвластным тлению. Но и она, увы, как мы узнаем, дышит "духами и туманами" — то есть тоже в какой-то мере принадлежит миру иллюзий, миру призраков, а не окончательной реальности.

          Символистская философия Владимира Соловьева, как известно, оказала огромное, во многом определяющее влияние на раннего Александра Блока. Соловьев в своих трудах учил о Софии — Премудрости Божией, Вечной Женственности, которая должна сойти в грешный мир и чудесным образом преобразить его. Таинственная Незнакомка Блока — это, без сомнения, трагическая, глубоко искаженная ипостась соловьевской Софии, ее явление в мире пошлости. Она является лирическому герою, но, увы, не преображает окружающий мир, оставаясь лишь мимолетным видением, навеянным терпким вином. Пыль и скука этого мира, как мы понимаем, никуда не исчезают после ее ухода, она не меняет ровным счетом ничего. Великое чудо, на которое так надеялся герой, по сути, не состоялось, мир остался все тем же, прежним, неизменным. В этом, по-видимому, и заключается главное трагическое разочарование в соловьевских светлых надеждах, которое и составляет философский нерв этого стихотворения. Строки "Вдали над пылью" — это отчаянная попытка разглядеть, увидеть Софию в этом пыльном мире, попытка, которая, увы, с треском проваливается.

          Мотив "над", который мы так подробно анализировали, в философском плане может быть осмыслен как волевой акт трансценденции, выхода за свои пределы. Трансценденция в философии — это именно выход за пределы, мучительное преодоление границ имманентного, замкнутого мира. Лирический герой Блока совершает этот тяжелый акт трансценденции, напряжением воли возносясь над пылью и скукой. Но этот акт, и в этом вся трагедия, совершается отнюдь не в реальности, а лишь в его собственном сознании, в мечте, в опьянении вином. Это, строго говоря, мнимая, иллюзорная, не подлинная трансценденция, не меняющая объективной реальности. Реальный мир, мир пыльных переулков и скучных дач, остается по-прежнему непреодоленным, и герой неизбежно возвращается в него. Философский итог этого великого стихотворения глубоко пессимистичен: настоящий, подлинный прорыв к бытию невозможен, человеку остается лишь иллюзия, мираж. Но и эта горькая иллюзия, по мысли поэта, бесконечно ценна, ибо она — единственное, что еще может противостоять всепобеждающей, мертвящей скуке.

          Русская религиозная философия начала ХХ века, в лице о. Павла Флоренского, о. Сергия Булгакова и других мыслителей, много и напряженно размышляла о возможности преображения мира. Это преображение, по мысли философов, должно было совершиться не только в душе отдельного человека, но и во всей косной плоти мира. Блоковское стихотворение в этом контексте предстает перед нами как глубокая трагедия непроизошедшего, несвершившегося преображения. Косная плоть мира — пыль и скука — в стихотворении так и остается непросветленной, неизменной, косной. Таинственная Незнакомка просветляет лишь душу самого героя, да и то на очень краткий, драгоценный миг. Окружающий мир, мир дач и ресторанов, продолжает после ее ухода жить своей прежней, тлетворной, пошлой жизнью. Великая надежда на всеобщее, универсальное преображение оборачивается в стихотворении лишь иллюзией индивидуального, личного спасения. И это шаткое, призрачное спасение достигается, увы, лишь ценой забвения, ценой вина, ценой отказа от реальности.

          "Скука загородных дач", помимо всего прочего, — это еще и важная социально-философская категория, метко схватывающая суть эпохи. Это, без сомнения, скука буржуазного, мещанского общества, окончательно лишившегося каких-либо высоких идеалов и целей. Александр Блок, как и многие его проницательные современники, остро чувствовал и переживал глубокий кризис этого общества. Мир, по его ощущению, стоял на самом пороге грандиозной катастрофы, и зловещее предчувствие этой катастрофы уже разлито в самом воздухе. "Весенний и тлетворный дух", о котором поэт говорит в самом начале, — это, возможно, дыхание грядущей революции, которое несет с собой не обновление, а тлен и разрушение. Скука дач в этом контексте — это лишь тревожный симптом той страшной болезни, которая скоро неминуемо прорвется наружу, сметая всё на своем пути. Таинственная Незнакомка является в этот предгрозовой, наэлектризованный мир как последнее, прощальное видение уходящей, гибнущей красоты. Философский подтекст стихотворения, таким образом, неизбежно выводит нас на самый широкий, трагический исторический контекст эпохи.

          Итак, мы убедились, что философское измерение наших двух строк открывает в них такие глубины, которые совершенно не видны при самом первом, поверхностном прочтении. Пыль и скука предстают перед нами теперь не как бытовые детали, а как фундаментальные категории небытия и экзистенциальной тоски. Взгляд "над" ними, зафиксированный поэтом, — это горький акт тщетной, иллюзорной трансценденции, не меняющей мира. Александр Блок предстает перед нами в этом анализе не просто как талантливый поэт, но как поэт-философ, ставящий в своём творчестве последние вопросы бытия. Его бессмертная "Незнакомка" — это отнюдь не просто красивое, мелодичное стихотворение, а глубочайшая философская драма. Драма человека, отчаянно пытающегося прорваться сквозь плотную пелену пыли и скуки этого мира к подлинному, осмысленному бытию. И терпящего в этом героическом прорыве сокрушительное поражение, но поражение, которое, по странной логике искусства, оказывается прекраснее и значительнее любой победы. Именно в этом трагическом величии, в этом горьком достоинстве и заключается, наверное, секрет неувядающей, вечной славы этих гениальных строк.


          Часть 11. Интертекстуальные связи: От Пушкина до Достоевского


          Великая русская литература XIX века создала целую галерею незабываемых образов "скучающих", лишних людей. Пушкинский Евгений Онегин, томившийся в деревне "русской хандрой", по праву считается первым в этом длинном ряду. Лермонтовский Григорий Александрович Печорин, смертельно скучающий в кругу так называемого "водяного общества", является прямым продолжением этой темы. Лирический герой Блока, без сомнения, является наследником этих прославленных персонажей, но уже в совершенно иных, трагических обстоятельствах нового века. Его гнетущая скука — это уже не аристократическая, барская хандра, а экзистенциальная, метафизическая тоска обычного человека массы. Он не возвышается над толпой, как Онегин или Печорин, а сначала растворяется в ней, чтобы затем, ценой большого усилия, вознестись над ней в своей одинокой мечте. Интертекстуальная связь с пушкинской и лермонтовской традицией здесь очевидна, но при этом глубоко полемична, исполнена спора. Блок, как поэт новой эпохи, решительно переосмысляет старые, хрестоматийные образы в совершенно новом, символистском, трагическом ключе.

          Образ пыли, как мы уже не раз отмечали, имеет в мировой литературе богатейшую, многообразную традицию. В библейских, священных текстах пыль неизменно выступает как символ глубочайшего смирения и бренности человеческого существования. У великого Гоголя пыль очень часто настойчиво сопровождает образы пошлости, косности и мертвенности, как, например, в "Мертвых душах". "Мертвые души" самого Чичикова и тех помещиков, которых он посещает, — это, по Гоголю, души, густо покрытые пылью мертвящей обыденности и пошлости. Блоковская пыль, вне всякого сомнения, перекликается с гоголевской, но при этом полностью лишена ее сатирической, обличительной окраски. У Александра Блока пыль глубоко трагична, она — зловещий знак всеобщей обреченности, а не только социального зла или недостатков. Он, как художник, поднимает гоголевскую тему на совершенно новую, метафизическую, философскую высоту, недоступную его предшественнику. Гоголь над своими героями преимущественно смеется, пусть даже сквозь слезы, Блок же над ними тихо и безнадёжно плачет.

          Фёдор Михайлович Достоевский — это, пожалуй, еще один важнейший, ключевой интертекст для блоковского стихотворения. Мрачные, грязные петербургские переулки Достоевского, где ютятся его униженные и оскорбленные герои, — это прямая, непосредственная предтеча блоковских переулков. Но у Достоевского в этих неприглядных переулках разворачивается высокая человеческая трагедия, у Блока же — лишь пошлая, низменная драма. Достоевский до конца верил в принципиальную возможность спасения человека через страдание и покаяние, Блок, увы, — нет. Его лирический герой, в отличие от Раскольникова, не идет по пути преступления и последующего покаяния, не совершает нравственного переворота. Он так и остается сидеть в ресторане, пассивно созерцая свое собственное отражение в стакане с терпким вином. Достоевский настойчиво звал человека к активному действию и нравственному выбору, Блок же — лишь к пассивному, мечтательному созерцанию. Полемика с Достоевским в стихотворении глубоко скрыта, подспудна, но от этого она не становится менее значимой и напряженной.

          Сам мотив "незнакомки", таинственной и прекрасной женщины, тоже имеет в литературе свою обширную предысторию. Поэты-романтики, как русские, так и европейские, очень часто изображали в своих произведениях явление таинственной девы одинокому герою-мечтателю. Василий Андреевич Жуковский, например, создал в своем творчестве целую галерею таких "мимолетных видений", являющихся поэту. Александр Блок, без сомнения, наследует эту богатую романтическую традицию, но при этом существенно ее трансформирует, почти травестирует. Его таинственная Незнакомка является герою не в романтическом лесу и не в старинном замке, а в самом пошлом, прокуренном ресторане дачного пригорода. Это резкое, демонстративное снижение романтического штампа делает ее образ одновременно и почти пародийным, и глубоко трагическим. Блок в этом стихотворении тонко иронизирует над романтизмом, но при этом и искренне вдохновляется им, черпает из него силы. В этом сложнейшем, противоречивом сплаве иронии и высокого пафоса и рождается его абсолютно неповторимый, уникальный стиль.

          Некрасовская традиция, традиция изображения городского "дна", жизни низов, тоже отчетливо присутствует в этом стихотворении. Страшные "пьяницы с глазами кроликов", которых Блок помещает "у соседних столиков", — это, без сомнения, прямые персонажи из некрасовского мира. Но у Некрасова эти несчастные, опустившиеся люди неизменно вызывают у читателя острое сострадание и жалость, у Блока же — лишь брезгливость и холодное отчуждение. Некрасов, как поэт гражданский, звал к активному действию, к борьбе за счастье народа, Блок же в этот период зовет скорее к бегству от этого самого народа. Его лирический герой — отнюдь не народный заступник, а рафинированный эстет, спасающийся от страшной народной стихии в мире прекрасных, но иллюзорных видений. Некрасовская мощная традиция переосмыслена Блоком в элитарном, сугубо символистском, далеком от народа ключе. Социальная, гражданская тема в стихотворении уходит далеко на второй план, уступая главное место метафизической, философской проблематике. Но полностью она, конечно, не исчезает, давая о себе знать в тревожных образах "женского визга" и безутешного "детского плача".

          Знаменитое латинское изречение "In vino veritas", которое венчает собой стихотворение, тоже имеет богатейшую, многовековую историю. Это древний, еще античный афоризм, известный со времен Плиния Старшего и широко распространенный в европейской культуре. В античности, в Древнем Риме и Греции, он имел вполне конкретный, даже бытовой смысл: подвыпивший, захмелевший человек говорит правду. Александр Блок, поэт-символист, коренным образом переосмысляет этот древний афоризм в глубоко трагическом, философском ключе. Истина в вине для его лирического героя — это горькая истина иллюзии, истина добровольного забвения, отказа от реальности. Вино в его стакане открывает ему не объективную правду о мире, окружающем его, а правду о его собственной, сокровенной мечте. Античный, жизнерадостный афоризм становится в финале этого трагического стихотворения сжатой формулой блоковского символизма. Интертекстуальная связь с античностью, таким образом, работает в тексте на значительное углубление его философского, трагического смысла.

          Важно также отметить и несомненную связь блоковского стихотворения с живописью, особенно с французским импрессионизмом. Импрессионисты, и в первую очередь Огюст Ренуар, очень любили изображать в своих картинах сцены в кафе, ресторанах и на танцевальных вечеринках. Александр Блок в "Незнакомке" создает уникальный, словесный импрессионистический портрет дачного ресторана и его посетителей. Его живописные, почти осязаемые мазки — "горячий воздух", "пыль переулочная", "золотится крендель булочной" — чрезвычайно выразительны и зримы. Но, в отличие от жизнерадостного, солнечного Ренуара, колорит Блока глубоко мрачен и трагичен, лишен какого бы то ни было оптимизма. Его импрессионизм — это, если можно так выразиться, импрессионизм вечерних сумерек и всеобщего распада, а не радости бытия. Живописность в стихотворении служит не украшению и не развлечению, а беспощадному обнажению глубокой пошлости и пустоты. Несомненная связь с изобразительным искусством существенно обогащает наше читательское восприятие этого сложнейшего текста.

          Проведённый нами интертекстуальный анализ всего двух строк показывает, что они впитали в себя, сконцентрировали в себе огромный пласт мировой культуры. Библейские, священные образы, великая русская литература XIX века, античные афоризмы, европейская живопись — всё это удивительным образом спрессовано в двух коротких строчках. Александр Блок предстает перед нами в этом анализе как поэт-эрудит, в совершенстве знающий и глубоко понимающий предшествующую культурную традицию. Но он, что важнее всего, не просто механически повторяет чужие, пусть даже великие образы, а творчески переплавляет их в горниле своего гения. Из этого уникального сплава и рождается совершенно новое, оригинальное, ни на что не похожее художественное целое. "Незнакомка" Блока прочно стоит на плечах гигантов, но при этом смотрит значительно дальше и глубже их. Она органически вбирает в себя всю предшествующую культуру, чтобы выстраданно сказать о ней своё собственное, последнее, итоговое слово. Это слово, как мы теперь понимаем, — о глубокой трагедии красоты в пошлом мире, о принципиальной невозможности чуда и о вечной, неистребимой потребности человека в этом чуде.


          Часть 12. Взгляд посвящённого: Что открывается нам теперь


          Вернемся теперь к нашим двум строкам, после столь подробно проведенного анализа, уже глазами читателя посвященного, глубоко понимающего текст. Мы уже ни в коем случае не видим в них простой, беглой пейзажной зарисовки, как в самом начале нашего пути. Перед нами теперь — сложнейшим образом организованное художественное пространство, до предела насыщенное глубочайшими символическими смыслами. Каждое отдельное слово здесь, в этом пространстве, звучит сразу на нескольких смысловых уровнях, образуя объем. "Вдали" — это для нас теперь не только и не столько указание на пространственную удаленность, сколько манящий зов иного, запредельного мира. "Над" — это не просто грамматический предлог, а выстраданная вертикаль самого бытия, акт мучительной трансценденции. "Пыль" — это уже не просто дорожная пыль, а грозный символ всеобщей тленности, бренности и небытия. "Скука" — это, наконец, не просто мимолетное настроение, а экзистенциальная, глубинная тоска по подлинному, настоящему бытию.

          Мы теперь с полной ясностью понимаем, что эти две строки — отнюдь не вступление к основной части, а самая настоящая завязка всей сложной лирической драмы. В них, в этом зерне, уже в свернутом, потенциальном виде содержится всё последующее развитие сюжета и мысли. То самое движение взгляда, которое задано здесь поэтом, с математической точностью определит собой всю траекторию дальнейшего развития стихотворения. Мы воочию видим теперь, как из серого, пыльного, безжизненного мира шаг за шагом, постепенно вырастает дивное, прекрасное видение. Это отнюдь не чудо, свалившееся с небес, а чудо, мучительно вызревшее в самой гуще пошлости и грязи. Пыль и скука, которые мы так подробно анализировали, — это та самая неблагодатная, но единственно возможная почва, на которой только и может произрасти этот странный, дивный цветок. Без них, без этого трагического фона, он был бы просто не нужен, не имел бы той притягательной, завораживающей силы, которой обладает. Теперь мы знаем и понимаем истинную, горькую цену этого чуда, знаем, из какого буквально сора, из какой пыли оно родилось.

          Мы теперь слышим музыку этих строк совершенно иначе, совсем не так, как в начале нашего исследования. Пиррихии, эти пропуски ударений, звучат для нас теперь как само дыхание вечности, бесшумно ворвавшееся в размеренный, скучный ямб. Серый, унылый цвет пыли обретает для нас теперь неведомую доселе глубину, в которой смутно мерцают, брезжат какие-то иные, неведомые краски. Мы начинаем отчетливо различать в тихом шорохе пыли будущий, едва слышный шелест "упругих шелков" таинственной Незнакомки. В гнетущей скуке дач нам теперь явственно слышится далекое предвестие той самой "странной близости", которая на миг свяжет героя с его видением. Звукопись этих строк, на которую мы раньше не обращали внимания, открывает нам теперь то, что было глубоко скрыто при первом чтении. Все стихотворение звучит для нас теперь как сложнейшая симфония, где каждая, даже самая малая нота находится на своем единственно возможном месте. И дирижирует этой гениальной симфонией, конечно же, великий композитор и поэт — Александр Александрович Блок.

          Философский, глубинный подтекст этих двух строк теперь для нас, посвященных, совершенно очевиден и не требует доказательств. Мы ясно понимаем, что речь в стихотворении идет отнюдь не о случайном, бытовом эпизоде, а о фундаментальных, последних вопросах человеческого бытия. Пыль и скука — это, как мы теперь понимаем, не просто случайные приметы дачной жизни, а зримые формы явленности Ничто в этом мире. Пристальный взгляд "над" ними — это мучительная попытка человека, его души, прорваться сквозь толщу Ничто к подлинному, осмысленному бытию. Таинственная Незнакомка — это явленная на миг, но от того не менее желанная полнота бытия, явленная, увы, лишь на краткий миг и лишь в иллюзии, в мире грез. Трагедия этого гениального стихотворения — это, в сущности, трагедия всего человечества, тоскующего по навсегда утраченному раю. И в этой высокой, всечеловеческой трагедии мы неизбежно узнаем самих себя, свои собственные тоску, надежду и отчаяние. Александр Блок говорит с нами, с каждым из нас, о нас самих, и в этом, наверное, главный секрет его бессмертия.

          Интертекстуальные связи, которые мы обнаружили в ходе анализа, чрезвычайно обогатили и углубили наше читательское восприятие. Мы видим теперь в этих коротких строках и ветхозаветный, библейский прах, и гоголевскую, всепобеждающую пошлость, и достоевскую, щемящую тоску по идеалу. Мы отчетливо слышим в них далекие отголоски пушкинской гармонии и некрасовской социальной боли, гражданского страдания. Все эти великие голоса, все эти традиции звучат в блоковском тексте в удивительном унисоне, создавая уникальную, неповторимую полифонию. Александр Блок предстает перед нами теперь как законный наследник и одновременно достойный завершитель великой русской литературы. Он органически вобрал в себя всё лучшее, что было создано до него, и сказал на этой основе свое собственное, абсолютно новое, неповторимое слово. Это итоговое слово — о трагическом конце целой эпохи, о зловещем предчувствии грядущей катастрофы, о дивной красоте, безнадежно гибнущей в пошлом мире. И мы, посвященные читатели, теперь ясно слышим это трагическое слово во всей его пугающей полноте.

          Теперь, только теперь мы можем по достоинству оценить и высочайшее мастерство поэта, его поистине виртуозную стихотворную технику. Мы ясно видим, насколько тщательно, продуманно, почти математически выстроен ритм этих двух строк, как точно и безошибочно подобраны слова. Мы начинаем понимать, что кажущаяся простота, даже некоторая обыденность этих строк — это результат огромного, титанического труда художника. Александр Блок предстает перед нами теперь не как стихийный, необузданный гений, а как строжайший, взыскательный мастер, работающий с ювелирной, филигранной точностью. Каждая, даже самая малая деталь здесь глубоко продумана, каждый звук поставлен на своё единственно возможное, незыблемое место. Это и есть то, что принято называть "тайнами ремесла", сокровенными секретами мастерства, которые открываются лишь посвященным. Мы, пройдя этот долгий путь анализа, становимся сопричастны этим великим тайнам, проникая в самую творческую лабораторию поэта. И это драгоценное знание, эта сопричастность делает наше дальнейшее чтение еще более глубоким и захватывающим.

          Но главное, самое важное, что открывается нам теперь, — это удивительное, ни с чем не сравнимое чувство живого соприсутствия. Мы теперь не просто читаем и анализируем гениальное стихотворение, мы реально переживаем его вместе с лирическим героем. Мы вместе с ним пристально смотрим в ту же самую заветную даль, дышим той же самой горькой пылью, томился той же самой невыносимой скукой. Мы вместе с ним, затаив дыхание, ждем долгожданного явления таинственной Незнакомки и вместе с ним переживаем этот единственный, неповторимый миг. Стихотворение чудесным образом перестает быть для нас просто текстом на бумаге, оно становится реальным событием нашей собственной, внутренней жизни. Это и есть, наверное, высший, недостижимый эффект настоящей, подлинной поэзии: она без остатка вовлекает нас в себя, делает нас своими соучастниками и соавторами. Мы чудесным образом выходим за тесные пределы сухого академического анализа и входим в область чистого, ничем не замутненного лирического переживания. И это уникальное, ни на что не похожее переживание и есть тот самый драгоценный "ключ", который, по слову поэта, "поручен только мне" — каждому читателю индивидуально, лично.

          Итак, наш долгий и трудный путь от наивного, непонимающего читателя к читателю глубоко посвященному, наконец, успешно завершен. Мы воочию увидели и поняли, как простые, на первый взгляд, строки "Вдали над пылью переулочной, / Над скукой загородных дач" раскрываются перед нами в бесконечную, захватывающую перспективу смыслов. Мы последовательно прошли в своем исследовании через топографию, символику, философию, интертекстуальные связи и поэтику этого текста. Мы, наконец, поняли и усвоили, что эти две строки — не просто вступление к основному действию, а самый настоящий ключ ко всему гениальному стихотворению. Мы научились читать Александра Блока по-настоящему — не одними глазами, а всей душой, не холодным рассудком, а горячим сердцем. Но путь истинного познания, как известно, бесконечен, и каждый новый, чуткий читатель неизбежно откроет в этих строках что-то свое, сокровенное, неповторимое. "Незнакомка" Александра Блока — это текст-океан, бездонный и необъятный, который, кажется, никогда не будет исследован и исчерпан до самого дна. Мы в нашем анализе лишь бережно прикоснулись к его сияющей поверхности и сумели заглянуть в его манящую глубину, но наше увлекательное плавание по этому океану, без сомнения, продолжается.


          Заключение

    
          Наше обширное исследование всего лишь двух строк из гениальной блоковской "Незнакомки", наконец, подошло к своему логическому завершению. Мы проделали огромный и увлекательный путь от самого первого, поверхностного и наивного взгляда до глубинного, многостороннего постижения сокровенного смысла. Каждое отдельное слово, каждый предлог и суффикс этих строк открылся нам в процессе анализа как многомерный, сияющий кристалл. Мы воочию убедились в том, что подлинный поэтический текст подобен бездонному колодцу или глубокому океану. Чем больше черпаешь из него живительной влаги, тем больше, оказывается, в нем еще остается, скрытого от глаз. Великий поэт Александр Блок научил нас, своих благодарных читателей, видеть великое и значительное в самом малом, а вечное — в мимолетном и преходящем. Теперь, после всего пережитого и осознанного, эти две строки навсегда изменились для нас, стали совершенно иными. Они перестали для нас быть просто строчками на бумаге, они стали полноправным, важным событием нашего внутреннего, духовного опыта. Мы поняли, что настоящая поэзия требует от читателя не пассивного восприятия, а напряженной работы души и ума. Эта работа была нами проделана, и теперь мы вооружены знанием, которое позволит нам читать Блока совершенно по-новому. Мы стали теми посвященными, для кого его поэзия открывает свои самые сокровенные тайны. И это знание — навсегда с нами, оно обогатило наш внутренний мир и изменило наш взгляд на искусство.

          "Вдали над пылью переулочной" — это для нас теперь не просто и не только скромное указание на конкретное место действия стихотворения. Это точная и емкая формула мучительного отстранения от пошлости окружающего мира, то необходимое условие, без которого невозможно никакое явление чуда. "Над скукой загородных дач" — это для нас теперь не просто и не только грустная констатация определенного настроения, царящего вокруг. Это, по существу, отчаянный прорыв к иному, подлинному и осмысленному бытию сквозь плотную, удушливую толщу бездуховности и пустоты. Мы теперь твердо поняли и усвоили, что чудо у Александра Блока отнюдь не падает с небес, как манна небесная, а мучительно вырастает из самой гущи пошлой, обыденной жизни. Оно настоятельно требует от лирического героя (а значит, и от нас, читателей) колоссального духовного усилия отстранения, возвышения над собой. Но это героическое возвышение, как мы выяснили, не отменяет и не упраздняет трагедии, а лишь предельно обнажает, выявляет ее. Чудо и трагедия в сложном художественном мире Блока неразрывно, кровно связаны друг с другом. Эта горькая истина стала для нас теперь не отвлеченным философским положением, а живым, выстраданным переживанием. Мы увидели, как из пыли и скуки рождается красота, но красота эта остается хрупкой, призрачной и обреченной. Именно в этом трагическом контрасте, в этом неразрешимом противоречии и заключается, наверное, главный урок, который мы вынесли из нашего исследования. Мир Блока предстал перед нами во всей его сложности, противоречивости и пугающей, но манящей глубине.

          Проведённый нами многосторонний анализ со всей очевидностью показал, что самые простые, казалось бы, слова могут быть бесконечно сложны и многозначны. Обычный предлог "над", всем известные существительные "пыль" и "скука", рядовое прилагательное "переулочной" — всё это оказалось драгоценными ключами к сложнейшему миру великого поэта. Мы использовали в своем исследовании различные, взаимодополняющие инструменты: топографию, символику, философию, интертекстуальный анализ, поэтику. Каждый из этих инструментов, каждый из этих подходов открыл нам новую, неведомую доселе грань в, казалось бы, самых простых и понятных строках. Мы воочию увидели и поняли, как сложный ритм напрямую работает на смысл, а звукопись создает необходимый художественный объем. Мы окончательно уяснили, что Александр Блок — не только великий поэт-визионер, пророк и мистик, но и виртуозный, взыскательный мастер стиха. Его подлинная гениальность — в уникальной способности соединить, слить воедино высокое и низкое, вечное и сиюминутное, бытовое и философское. Именно в этом великом, органическом синтезе и заключается, наверное, главный секрет его неувядающей, вечной поэтической славы. Мы научились видеть, как форма становится содержанием, а содержание находит свое совершенное выражение в форме. Это понимание открывает перед нами безграничные возможности для дальнейшего, еще более глубокого постижения не только "Незнакомки", но и всего богатейшего наследия поэта. Мы вступили на путь, который не имеет конца, но каждый шаг на этом пути приносит ни с чем не сравнимое наслаждение и духовное обогащение.

          Бессмертная "Незнакомка" Александра Блока по праву остается одним из самых загадочных и притягательных стихотворений во всей русской поэзии. Каждое новое, вступающее в жизнь поколение чутких читателей неизбежно открывает в ней что-то свое, сокровенное, созвучное именно его времени и душе. Проведенный нами подробный анализ — это лишь одна из множества возможных, допустимых интерпретаций, но отнюдь не истина в последней, окончательной инстанции. Главная истина этого великого, гениального текста — в его принципиальной неисчерпаемости, в его удивительной способности всегда оставаться для нас живой, волнующей загадкой. Мы в своем исследовании лишь благоговейно прикоснулись к этой великой тайне, но, конечно, не разгадали и не исчерпали ее до конца. Да и возможно ли вообще до конца разгадать подлинную поэзию, не убив при этом, не уничтожив ее сокровенной тайны. Наверное, истинная, благородная задача критика и исследователя — не стремиться разгадать поэзию, а всемерно углублять, обострять ее тайну. И если нам, пусть в малой степени, это удалось, значит, наш многотрудный, долгий анализ был не напрасен. Мы уходим от этого текста, унося с собой не готовые ответы, а целый рой новых, еще более сложных и захватывающих вопросов. И это, наверное, самое лучшее, что может дать читателю настоящее искусство: не успокоение, а вечный поиск, не истину, а жажду истины. С этой жаждой мы и продолжим наше путешествие по безграничному миру поэзии Серебряного века.