Никто и ничто

Я – никто и ничто. Налогоплательщики, вероятно, и не подозревают о моем существовании. Иногда мне кажется, что я состою из чего-то мягкого и недолговечного или не существую вообще. У меня нет, и не может быть личности, которая формируется при общении с людьми, поскольку я никого не знаю.
Я могу истечь кровью, порезавшись об угол. Я могу ослепнуть от самого легкого света. Я оглохну даже от звука шепота. Любой вирус для меня смертелен. Я умру за секунды. И все же я живу. Правда, жизнью колонии организмов в чашке Петри.
 Я – плод любви двух наркоманов, сидевших на тяжёлых, синтетических веществах. У меня столько отклонений, что в любой нормальной ситуации, я бы кучу раз умер. Однако меня исследуют, и я, похоже, служу человечеству, в качестве лабораторной крыски. Что ж, я всё равно уверен, что жить куда интереснее даже так, чем умереть при рождении.
 Вы скажете: "тебя не существует!" Я отвечу: "Нет, это вас не существует. Вы – плод моего воображения. Моя публика, чтобы мои мысли не пропадали втуне".
 Кстати, прошу прощения за множество "Я" в моей голове. Все же, додумавшись создать себе зрителей и слушателей, я не могу окончательно додуматься до того, что реален, а потому вечно повторяю это надоедливое местоимение в место имени, которого не знаю, как бы приковывая себя к этому миру.
Да и человеком я себя называю только очень покривив душой. Не видел ни разу в зеркало – честное слово! Вроде, трогаю себя, руки и ноги такие же, как описывают в книгах, да только не верю и всё тут! Вдруг я какой-нибудь зверёныш? Маленький, гаденький, человекоподобный... образ и подобие. Образ – это "образина", лицо, так сказать, тело. А вот подобие, простите, но сходство полное, духоное и физическое. Впрочем, скорее духовное, потому что физическое сходство уже отражает "образина". А я ни то, что в подобии, так и в образе не уверен! И как тут человеком называться, если нет ни личности, ни тела?
 Из этого я заключу, что воображаем. Не существую и являюсь плодом работы чьего-то мозга. Но вы, дорогие слушатели этого потока сознания, должны принять тот факт, что вдвойне выдуманы: кто-то – меня, а я – вас. Вот забавно! Я-то все же в первичной степени не существую, а вы уж и во вторую пошли. Однако ж, я далеко махнул. Одна из моих проблем - это отсутствие возможности разговаривать и выражать мысли, а потому они квёлые, хотя я опять ошибаюсь: квёлые у меня не мысли, а слова. Ну не выражают эти значки и закорючки того, что я хочу сказать!.. И книги, хоть умею читать, я понимаю скорее интуитивно, влезая автору в душу.
Хотел бы я знать язык, который был до столпотворения. Вот на нем – я положительно в этом уверен всем существом – можно было сказать истину, или, хотя бы, полную правду. А сейчас все лгут, не в силах изъясниться. Слить бы все языки воедино, и говорить бы на общем! Да только вот языков столько, слов столько, что всю хоть всю жизнь учи, а не выучишь, а если выучишь, то ничего на нем и не скажешь, потому что умрешь от ветхой старости, в пыль рассыпешься. Лучше б меня и не учили языку. Лучше б я мычал и стонал, да зато правду бы мычал, из груди рвущуюся, как зверь. Животные не лгут, у них нет языка.
  Что же делать? Высоким слогом можно опошлить, унизить мысль, за лоском никто не разглядит сказанного, и только назовет это пустым украшательством. А если объяснять просто, на пальцах, то и – думать нечего! – банальщина и посредственность. Зачем же ты, глупая мышца, квартируешь в моем рту? Бесполезная! Ничего ты не можешь! Эх, до чего же хорош Тютчев:

    Мысль изреченная есть ложь

Ложь, и ложь самая подлейшая. Насколько глубока душа, настолько и поверхностны слова. Нет, ни одно существо не сможет сказать больше, чем можно выразить на превосходном русском, английском, китайском, а ведь надо больше, намного больше!
А вы знали, что я ничего не боюсь? Это правда, клянусь... не знаю чем. У меня ничего нет, даже жизни, ведь я, как мы вывели, воображаем. Значит, и бояться мне нечего. Нет болезням, нет потерям, нет смерти, нет всему! Был случай, когда я чуть не умер, потому что порезался о шероховатость пола, так вот, в душе я не почувствовал ни-че-го. Хотя и души-то у меня нет. Тяжело общаться, когда у кого-то есть все, а у другого ничего. Как там было?.. "сытый голодного не поймет"? Согласен. А всё-таки жить приятнее, чем быть мёртвым.
 Понимаю, я снова завёл разговор не о том, и, вероятно, вы уже раздражены тем, что я вас выдумал и не говорю зачем. Так вот, о то, зачем я это сделал: я устал читать книги. Поток информации, входящий в меня, уже перегрузил мою память, мне нужно обработать и обдумать всё, что я в себя впитал. А заниматься этим ради самого себя хочется не особо, ведь я не существую, мне отвратительно метать бисер, но вот ради множества слушателей, пусть и выдуманных, но которых я ощущаю более реальными, чем себя, стоит попробовать.

 "Я тку Гобелен, потому что я Ткач. Искры из-под копыт моего коня остаются в Субстанции и становятся звёздами и планетами. Там, где я припущу его в галоп, будут галактики, там, где остановлю - одинокие несчастные звёздочки. Когда же мне захочется испить, то я опущу свою ладонь, зачерпну и выпью, а на том месте образуется чёрная дыра.
 Есть много Богов и я один из них. Меня ненавидели бы и боялись, но трепетали и падали бы ниц, но нет таких чувств у таких как мы. Никаких чувств нет, есть только мера. И этой мерой мы отмеряем Субстанцию, которую часто называют Вселенной.
 Моя мера - нити, а обязанность - ткать Гобелен. Я становлюсь человеком, зверем, предметом, воздухом и наблюдаю. Каждый мир - это нить, каждое проявлении Субстанции - это частичка нити. А потом я вплетаю эту нить в Гобелен, и уже невероятно велико его полотно, а нитей все ещё ничтожно мало.
 Чужой мерой может стать что угодно, но основа одна - Субстанция. Из неё состоит всё, кроме нас, Богов, и мы делаем из неё что угодно. Знаю того, кто создал «рай» и «бессмертных», а потом обратил его в «ад». Хотя знаю не лично, мы не можем встретиться, нахождение в одной Вселенной невозможно, но мы знаем друг о друге, о чужих мерах, и о том, как меняется Субстанция.
 Возможно вам покажется, что это надсуществование и всеведение прекрасны, и состоят из божественной вседозволенности, но нет, я могу только ткать Гобелен, потому что я Ткач. Какою мерою меряем мы, такою мерой оказываемся отмеряны сами, не в силах выйти за свою концепцию.
 Возможно вам покажется, что я противоречу себе, когда вырезаю эти строки в вашей голове, потому что это не похоже на Ткачество и наблюдение. Но на деле же я думаю лишь о Гобелене. Слишком много гнилых нитей - Гобелен выйдет плохим.
 Когда я закончу Ткать, то Субстанция примет иной вид. Сначала, будучи изменённой Богами, она становится всем, потом я наблюдаю за тем, чем она стала, сплетая нить, а потом помещаю её в Гобелен. И в тот момент, когда Он будет окончен, всё перестроится, Субстанция изменит свои свойства, и тогда Боги будут использовать её иначе. Никто из нас не помнит прошлого существования, но я точно знаю, что уже оканчивал Гобелены и перевоплощался вновь. И у меня есть основания, и у других Богов есть подозрения, что Субстанция с каждой метаморфозой она становится всё хуже. Когда же сырьё становится хуже, ухудшается и творение.
 И я высекая в голове каждого живого существа: Готовьтесь. Я приду в ваш мир нежданной, и вы меня не узнаете. Каждый из вас вложится в нить, и она не должна быть гнилой. Я прошу вас, не делайте её гнилой! Если Субстанция станет слишком плоха, то Боги не смогут созидать и творить, а если не будет их творений, то не станет и нити, а после и Гобелена.
 И тогда мы застрянем. Боги сотворят пару миров, я сотворю пару нитей - а на большее не хватит. Всё иссякнет, и не будет в мире больше ничего хорошего, когда Боги обозлятся от безделья, тогда их немногочисленные творения буду страдать ещё более.
 Так я прошу, как единственный, кто Ткёт Гобелен и может за него просить, не будьте гнилыми, не делайте нить гнилой!"

 Некая мрачная притча. Богом быть трудно, но некоторый интерес есть. Пока не надоест быть всемогущим и всесильным. А уж если брать таких ограниченных своей концепцией Богов, то там совершенно непроходимая скука! Ещё и эти нравоучения...
 В книжках много нравоучений, обличений пороков, морали. И ладно бы их не люди писали, а какие-нибудь святые, так нет же! Люди, делают порой ещё хуже, а других пошли учить: язвят словцами, елейно поют дифирамбы доброте и справедливости, и довлеют над душами, дамокловым мечом висят. А сами!..
 Вам может показаться, что мне их не жаль, что я их осуждаю, а я ведь, ей-богу, жалею их. Я, честно сказать, без хлопот живу, так, существую на благо науки, без личности и души, и терзаний у меня нет, и мучений. Только по книжкам людей и знаю.
 Кстати, хотите узнать, как я читаю? Они придумали это, чтобы я совсем не сошёл с ума. Дезинфицируют их, мне перчатки специальные выдают, которые кожу мне не раздражают, чтобы не порезался о страницы, а потом, в дальнем углу комнаты, включают светодиод, при свете которого я и читаю. Эх, как же долго меня этому учили, зато какой результат!
 Вообще, я предпочитаю считать себя не больным множеством болезней, а просто гиперчувствительным. На малейшее раздражения мой организм отвечает сгоряча и фатально. Но не только тело, но и душа моя настолько же тонкая, как и кожа. Знаете что? А я ведь тоже могу мечтать! Даже если не существую... для остальных. А потом плакать от сладости этой грёзы.

 "Пусть это будет поле, а на нём море цветов. А ещё, там наверняка будут пчёлы да и другие насекомые тоже. Над этим полем будет стоять жужжание на разные тона и лады, а я встану в центре, и как дирижёр буду махать руками. Нелепо, резко, непохоже, но с мыслью, что я управляю этой симфонией.
 Потом, я где-нибудь и как-нибудь найду ключ, припаду к студёной воде последня под зноем, и, вероятно, очень наслажусь. Не знаю, вроде бы в этой ситуации люди очень наслаждаются.
 И буду весь день босиком!.. Пишут, что это приятно.
 А потом пение птиц, от которого у меня не разорвутся барабанные перепонки, потому что в том поле буду не-я. И я буду слушать эту трель с приятным удовлетворением.
 И, скорее всего, меня будет ждать семья, где меня любят, где меня спросят, почему меня так долго не было дома, где приласкают и угостят вкусной едой, которую я приму через рот, а не зонд. Пусть будет собака, пусть непременно будет она, верная и любящая! Пусть повиляет своим хвостом и посмотрит на меня. Пусть хоть кто-нибудь посмотрит!
 И!.. И!.. И!.. И много чего."

 Простите, что ненадолго покинул вас, слушатели. После того, как я прослезился, чуть не умер от обезвоживания. Меня пытались спасти, и вот я снова здесь - живу, потому что это лучше, чем умереть. Хочу рассказать вам сказку про смелую мышку, до невозможности умную.


 "Жила-была мышка на свалке, а свалка эта была снизу. Наверху, на огромной искусственной платформе жили люди, богатые и влиятельные, а мир так продвинулся в технологиях, что люди научились заряжаться от электричества и едой больше не пользовались, а потому сбрасываемый ими хлам был преимущественно механический, иногда падала и одежда. Люли же, что жили внизу, подбирали эти платы, электросхемы и механизмы, чинили их - тем и жили.
 Иногда, находился какой-нибудь изобретатель, что делал нечто такое, что удостаивалось внимания свыше, и изобретение переправляли наверх. Человек же оставался внизу.
 Но даже на свалке у людей была своя иерархия, из металлического хлама и ткани, построили они трущобы на километры вверх, и те, что жили выше, жили лучше.
 В самом, самом низу, на самой скудной свалке, родился гений, а потом вырос. На той же свалке чуть позже родился мышонок, и тоже вырос, а потом попался гению. И гений достал маленький мышиный мозг и вставил туда компьютер, им же созданный, а потом образовал мышонка, и тот стал таким же умным, каким мог быть только профессор, живущий на платформе вверху.
 Пытался гений сообщить, что создал нечто новое, но не верили ему, а потому он переправил мышонка, как детскую игрушку. Мышонок попал к одному очень любопытному мальчику, у которого в сетчатку был встроен монитор, с которого он мог посмотреть любую информацию на свете.
 - Ну что, «всезнающий мышонок», ответь-ка мне на вопрос...
 И задавал множество вопросов, сверяя ответы с тем, что виделось пред его глазами. И мышонок, у которого помимо компьютера, стоял динамик, отвечал.
 Тогда, проверив его, кроха поставил его на стол во время званного ужина и задал вопрос, чтобы при всех похвастаться игрушкой. Но мышонок, встав на задние лапки для серьёзности, заговорил не о том. Он начал долгий монолог, где разбивал в пух и прах такой мир, где осуждал всякого, кто принижает - такой речи не слышал никогда не слышал мир. Мышонок любил гения, и не мог простить того, что тот живёт на свалке. Но каким бы умным не был этот мышонок, он не понимал людей и был очень наивен. Когда он поднял свои глазки-бусинки, то заметил снисходительные взгляды и веселье. Люди говорили мальчику, что его новая игрушка очень забавна и любопытна. Тогда бедный, храбрый и умный мышонок понял, что говорил в пустоту и для них он не существует."

 Вот и я такой же: говорю в пустоту и не существую. Причём не существую для вас, слушатели и зрители, которых я не придумал, а представил. Ваша взяла! Вы существуете. Это я - никто и ничто. А вы пойдёте пить чай, подумав, какой я забавный и как мило говорю в пустоту. Или раздражитесь тому, что такая мышь отвлекла вас, оторвала от дел, чтобы рассказать свою мелкую историю ничтожного человека, о жизни которого не знает ни один налогоплательщик.