Гоноратин Отрывок VI

Фридрих проснулся рано. Он пытался убедить себя, что уже вполне обжился и привык к фронтовому быту — хотя понимал, что к войне привыкнуть невозможно; к ней можно лишь притерпеться. Но в это утро на душе было особенно неспокойно. Накануне он получил письмо от Гюнтера, который с восторгом описывал Альпы — чистый воздух и безмятежность гор.

Читая это, Фридрих начал сомневаться в правильности своего решения отправиться на фронт. Мир Гюнтера казался теперь другой планетой, в то время как здесь его окружало свинцовое безмолвие разорённых Телехан. Эта тишина словно впитывала в себя все звуки былой жизни. Позиционная война и серость будней тяготили его всё сильнее.

Однако сегодня у Фридриха была увольнительная. На фронте установилось странное затишье: Огинский канал молчал. Русские по ту сторону явно что-то затеяли, но пока было тихо. Ему не нужно было являться в штаб, и он решил использовать этот день по-своему — уладить дело, которое мучило его последние дни. Его неотступно преследовала мысль о потере серебряного браслета — единственной памяти об отце, которая у него осталась. Эта утрата угнетала его больше, чем любая военная опасность. Фридрих был почти уверен, что обронил его в той самой хибаре, где две недели назад нашел котенка.

Котёнок, словно услышав его мысли, спрыгнул с подоконника и по-хозяйски зашагал к пустому блюдцу, требуя внимания. Фридрих негромко позвал его: «Miez-Miez»* и налил в плошку немного молока, которое накануне раздобыл для него один из солдат. Глядя, как зверёк жадно лакает, офицер невольно вспомнил тот день, когда впервые принёс его в складках шинели — теперь же малыш окреп и явно считал себя единственным законным владельцем этой комнаты. Оставив подопечного наслаждаться завтраком, Фридрих поправил портупею и вышел на улицу.

Дом выглядел ужасающе. Стены были изрыты пулями, а по одному краю строения явно прошелся огонь. Крыша провалилась, из окон тянуло могильным холодом. Внутри царила промозглая сырость — казалось, здание само тянуло влагу из земли. Этот дом был искалеченным свидетелем катастрофы, которую невозможно забыть.

Фридрих просто переступил порог, погружаясь в густой сумрак. Он внимательно смотрел под ноги, надеясь уловить в пыли матовый блеск серебра. Вдруг из глубины комнаты, из-за массивной печи, донесся отчетливый шорох.

Офицер замер, и его рука инстинктивно легла на кобуру. В этот миг Фридриху показалось, что время сделало петлю: сцена до странности напоминала события двухнедельной давности. Тогда, в этом же сумраке, точно такой же звук заставил его напрячься в ожидании врага или мародёра, пока из тени не выскочил крошечный серый комок. «Неужели история повторяется?» — пронеслось в мыслях. Он резко шагнул вперед и застыл.

В углу, на куче тряпья, сидел человек. Это был совсем молодой парень, почти подросток, невероятно чумазый. Его одежда превратилась в лохмотья, из-под которых сверкали, словно угольки, огромные черные глаза. Парень дрожал и судорожно прижимал что-то к груди. Сквозь грязные пальцы Фридрих заметил знакомый блеск.

Офицер спросил на русском:
— Эй, кто ты? Что ты здесь делаешь?

Юноша прошептал на идише:
— Майн номн из Хаим**

К удивлению офицера, парень продолжил на ломаном немецком. Оказалось, что его отец был зажиточным лавочником в Телеханах.

Хаим смотрел в пустоту, его голос дрожал, когда он начал свой рассказ:

— Мой отец… — начал Хаим надтреснутым голосом, вертя серебро в своих испачканных сажей руках. — Он всегда говорил, что образование спасёт нас. Он был уважаемым человеком, господин офицер. Его лавка была сердцем нашей улицы.

Взгляд Хаима потерялся вдали: - А потом случилось самое страшное. Это было той ночью, когда они подожгли Телеханы со всех сторон. А нас, евреев, погнали, или, точнее, преследовали через мост в ближайший лес.

Бесконечная вереница людей, телег и плача. Когда мы переходили канал, дерево скрипело под нашими ногами так, будто сам мост оплакивал нас. Нас заставили уйти в темный лес на той стороне.


В ту ночь никто из нас не мог спать. Мы стояли на краю леса, а некоторые застыли в окнах каменицы***, глядя на то, как пылают Телеханы и завод. Небо больше не было черным — оно стало красным, как кровь.


Уже утром мы поняли, что это был канун Йом-Кипура**** И все мы оказались здесь, в диком лесу мира, который сошёл
с ума, среди людей, которые сошли с ума. Солнце больше не было солнцем, и небо больше не было небом; земля стала огромным огнём, горящим под ногами.

На следующее утро нас погнали дальше на восток. Всё дальше и дальше от дома, в пыль и голод.

Фридрих слушал, и перед его глазами вставали огненные всполохи той ночи. Но стоило Хаиму умолкнуть, как морок рассеялся, призрачный жар быстро сменился ледяным оцепенением: холод
дома пробрался до самых костей. Он посмотрел на мальчика — тень в разрушенном доме, осколок мира, которого больше не существовало. В поисках тепла Фридрих машинально опустил руки в  глубокие  карманы шинели, но тут же извлек одну из них, протягивая мальчику кусок хлеб и шоколад.

— Хаим, — тихо спросил он, — а что стало с остальными? Где белорусы, где русские, поляки, что жили здесь бок о бок с вами?

Хаим на мгновение поднял взгляд, и в нем промелькнула бесконечная усталость.
— Их тоже погнали, господин офицер. Кого-то на подводах, кого-то пешком — всех на восток, вглубь России. Улицы опустели за считанные часы.

Фридрих кивнул. Он знал о тактике «выжженной земли», но слышать это от очевидца было совсем иным.
— Но ты, Хаим... Почему ты вернулся? Зачем рисковать жизнью, перебираться через линию фронта и возвращаться в этот мертвый дом?

Мальчик замер. Его рука, уже потянувшаяся к хлебу, дрогнула и застыла в воздухе. Он медленно отвел взгляд, глядя куда-то в темный угол за печью, где густые тени казались почти осязаемыми. Юноша плотно сжал губы, и его лицо превратилось в непроницаемую маску.

Он не ответил. Вместо этого Хаим еще сильнее прижал к себе лохмотья на груди, словно защищая не только браслет, но и какую-то другую, гораздо более важную тайну. В этом молчании Фридрих почувствовал стену — глухую и непреодолимую. Было ясно: Хаим вернулся не за семейным серебром и не из тоски по стенам. У его возвращения была иная цель, о которой он не собирался рассказывать человеку в немецкой форме.

*кис-кис (нем.)
** Меня зовут Хаим
***строение, дворец М. К. Огинского, Гоноратин
**** Йом-Кипур  – одна из самых значимых дат в иудаизме, День искупления, или Судный день – кульминация и финал десяти «дней трепета», день окончательного приговора – к жизни или к смерти.