Религия и ИИ, а между ними Человек. Часть 7

— Вы знаете, всё о чем мы тут говорили интересно и, скорее всего, так и есть. Но у меня остался вопрос. Как мне кажется, серьёзный,     — тихо произнесла филолог Мария.

— Вот сегодня мы можем сказать, какая продолжительность жизни человека реально  достижима. Это с одной стороны. А с другой — какая продолжительность была бы желаемой для людей. С учётом всех достижений науки. Где сегодня предел, желаемый и возможный?

— Хорошо, — Владислав Николаевич обвёл взглядом собравшихся, когда чай был разлит по второму кругу. — Мы поговорили о высоком: о душе, о личности, о прощении. Но давайте спустимся на грешную землю. Сегодня, здесь и сейчас, с учётом всех достижений науки — какой потолок? Сколько мы можем прожить на самом деле? И главное — сколько хотим?

Алексей Николаевич, реаниматолог, поставил чашку на стол и посмотрел на свои руки — рабочие, с коротко остриженными ногтями, руки хирурга.

— С медицинской точки зрения, я могу говорить о цифрах достаточно определённо. То, что ещё двадцать лет назад казалось фантастикой, сегодня — рутина. Трансплантация органов, онкология шагнула вперёд, генная терапия начинает работать. Реально достижимый рубеж для человека, который имеет доступ к качественной медицине и следит за собой — это 90–100 лет активной жизни. Это не предел.

Он сделал паузу.

— Я слежу за исследованиями по геропротекторам. Есть мнение, что мы стоим на пороге прорыва. Если научиться управлять старением на клеточном уровне, чинить теломеры, убирать сенесцентные клетки — так называемые "клетки-зомби", которые отравляют всё вокруг, — то биологический предел вида Homo Sapiens оценивается примерно в 120 лет . Это, если хотите, "заводская настройка". Максимальный задокументированный возраст — 122 года у француженки Жанны Кальман. Тело человека просто не рассчитано на большее, если мы не начнём его кардинально перестраивать.

— А если начнём? — Андрей, айтишник-программист, подался вперёд. — Если мы подключим ИИ к анализу генома, к разработке персонализированных препаратов? Не 120, а 150? 200?

— Технически — да, — кивнул врач. — Я читал статьи коллег из ВолгГМУ, они как раз работают над этическими стандартами для таких препаратов . Они говорят о 150–200 годах как о достижимом горизонте. Но, Андрей, тут есть нюанс, о котором инженеры часто забывают. Даже если мы починим тело, остаётся мозг. Нейродегенеративные заболевания — болезнь Альцгеймера, Паркинсона — они всё равно будут атаковать. Мы можем продлить жизнь, но если последние 30–40 лет человек проведёт в "овощном" состоянии, с угасшей личностью — это победа? Я как реаниматолог вам скажу: иногда самое страшное — не смерть, а выживание ценой потери себя.

Дмитрий Сергеевич, историк, задумчиво покрутил в руках ложечку.

— А знаете, что интересно? В XVIII веке средняя продолжительность жизни была 30–40 лет. Но если человек доживал до 50, он мог пережить и 70, и 80. Смертность была колоссальной в детском и молодом возрасте из-за инфекций, антисанитарии, войн. Мы победили инфекции, мы снизили детскую смертность. И сейчас главные убийцы — сердечно-сосудистые заболевания и рак. С ними мы боремся. Но! Посмотрите на динамику. Каждое следующее поколение живёт дольше. Если эта тенденция сохранится, то дети, рождённые сегодня, имеют все шансы жить до 110–120 лет. Это уже не фантастика, это демографический прогноз .

— Но вы, как историк, — вмешался философ, — что скажете про "желаемый" срок? Общество готово к таким старикам?

Историк усмехнулся.

— Вот это самый больной вопрос. В традиционных обществах старик — это мудрец, хранитель опыта. В постиндустриальном — это часто "лишний рот", балласт. Пенсионная система, рынок труда, жильё — всё рассчитано на то, что человек активен до 60–65, а потом доживает. А если он будет активен до 120? Представляете, какая нагрузка на экономику, на экологию? Или, наоборот, люди будут работать до 150 лет? А как тогда молодёжи пробиваться наверх? Это колоссальный социальный взрыв.

— И ещё один аспект, — добавил он. — Вспомните фильм "Время" с Джастином Тимберлейком, где богатые живут вечно, а бедные сгорают за минуту. Это не просто фантастика. Если технологии продления жизни будут стоить дорого — а они будут стоить безумных денег на старте, — то мы получим расслоение не просто на богатых и бедных, а на бессмертных и смертных . Элита, которая живёт 200 лет, и "расходный материал", живущий 70. Это конец любой демократии, любого представления о равенстве. История учит: когда появляется ресурс, который нельзя масштабировать на всех, начинается война.

— Именно! — оживился айтишник Андрей. — И тут ИИ может сыграть роль "социального архитектора". Он же может рассчитать оптимальную нагрузку на биосферу, расписать каждому человеку его "квоту" на жизнь... Это же антиутопия "Гаттака" на стероидах.

— А Церковь? — повернулась Мария к отцу Алексию. — Что скажете вы? Вот эти цифры: 120, 150, 200 лет. Это много? Мало? Грех?

Священник задумался, поглаживая крест.

— Вы знаете, в Священном Писании есть знаменитое место: "И сказал Господь: не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками, потому что они плоть; пусть будут дни их сто двадцать лет". Конечно, там речь о суде и наказании, но многие отцы видели в этом и некий предел. Но не будем буквалистами. Я думаю, проблема не в цифре. Проблема в том, что мы ищем бессмертия без Бога. Мы хотим стать богами сами, руками учёных и алгоритмами. Это и есть ветхозаветный грех — построить башню до неба.

Он отпил глоток чаю.

— Я не вижу греха в том, чтобы лечить болезни. Если человек живёт 120 лет и все эти годы растёт духовно, любит, творит, молится — слава Богу. Но где вы видели такого человека? Обычно долгая жизнь без внутреннего стержня превращается в бесконечную погоню за удовольствиями, в страх перед смертью, который только усиливается с годами. Самая большая роскошь, которую даёт современная медицина — это время. Но что мы с ним делаем? Проматываем в соцсетях? Смотрим сериалы? Или каемся и учимся любить?

— А я вот что скажу, — подал голос Дмитрий Сергеевич. — Я как историк вам отвечу: человечество всегда мечтало о 200 годах. И всегда приходило к разочарованию. Помните, в романе "Гостья из будущего" — там люди живут долго, но они заняты делом, космосом, наукой. А в нашем реальном будущем... Вы посмотрите на современную культуру — она инфантильна. Мы не хотим взрослеть. Мы хотим в 60 лет выглядеть на 30 и скакать как козлики. Но при этом не хотим брать на себя ответственность. Так может, не в годах счастье? Может, счастье — это успеть вырастить детей, посадить дерево, написать книгу, а потом уйти, уступив место другим?

— Браво, Дмитрий Сергеевич! — воскликнул философ. — Вы сформулировали главное. Итак, подведём итог. Наука и ИИ сегодня способны подарить нам 120 лет вполне качественной жизни. В перспективе 20–30 лет — возможно, и все 150. Но! Мы упираемся не в биологический, а в этический потолок. Во-первых, неравенство. Во-вторых, потеря идентичности. В-третьих, скука и экзистенциальный вакуум .

— А ещё, — добавил отец Алексий, — есть страх перед тем, что, продлевая тело, мы теряем душу. Помните, у Достоевского: "Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей". Вот это поле битвы теперь — вся наша жизнь. Долгая или короткая.

За окном прокричала ночная птица. Мария тихо произнесла:

— А я вот думаю... Может, самый мудрый подход — это не гнаться за рекордами, а просто жить так, чтобы каждый день не было стыдно. И если ИИ поможет нам не тратить время на дураков и очереди, а сосредоточиться на главном — тогда спасибо ему. Но если он превратит жизнь в бесконечный бег по кругу... то зачем?

— Зачем — это уже вопрос к философам, — улыбнулся Владислав Николаевич. — И к богословам. А нам, пожалуй, пора закругляться. Но тема, я чувствую, не закрыта.

Отец Алексий поднялся:

— Друзья мои, следующий раз предлагаю посвятить теме "Цифровое бессмертие: душа или симулякр?" Приходите, будет интересно. А чай, как видите, у меня всегда горячий. И будут купола, которые не обманывают.

Огни Москвы мерцали за окном, и в этом бескрайнем море света каждый из них искал свой ориентир. Кто-то — в звёздах, кто-то — в куполах, а кто-то — в строках кода, которые, возможно, однажды научатся молиться.

Расходились поздно. Москва за окном переливалась огнями, и где-то в этом океане света работали дата-центры, пересчитывая гигабайты информации, обучая нейросети, моделируя миры. А здесь, в маленьком доме с видом на купола, люди говорили о том, что не поддаётся счёту.

На прощание философ сказал:

— Через месяц встречаемся снова. У нас две темы на выбор: "Цифровое бессмертие: душа или симулякр?". И вторая: «Свобода воли и предопределение. Есть ли выбор у человека в мире, где ИИ предсказывает будущее?» И приведите, пожалуйста, кого-нибудь из математиков, кто работает с Big Data.

Огоньки свечей и пиксели экранов продолжали свой безмолвный диалог, а между ними, как всегда, стоял Человек. Уставший, сомневающийся, но ищущий. Потому что искать — это, пожалуй, единственное, что делает его действительно живым.

(Продолжение следует)