Банальность зла

Поэма в четырёх главах
с прологом и эпилогом


ПРОЗИМЕТРИЯ
 
Эта поэма родилась из глубокого внутреннего потрясения, когда мне в руки, в 2000-х годах, случайно попала книга Ханны Арендт. Описанный в ней судебный процесс над Адольфом Эйхманом — «архитектором Холокоста» — заставил меня дополнительно, по-новому взглянуть на природу человеческой жестокости.
Именно тогда в 2000-х годах возродился план создания этого произведения, не зная, что получится: мне хотелось исследовать не внешние атрибуты зла, а его внутреннюю, пугающе обыденную механику с учетом того, что еще в 10 лет начал читать трехтомник "Нюрнбергский процесс", которую нашел в библиотеке отца. Эти Тома аккуратно стояли на полке после библиотеки всемирной литературы, между сочинениями Герберт Уэлса и Конан Дойла. 
Мой взгляд на эту трагедию неразрывно связан с моим прошлым — миром моего детства и юности в СССР и, в частности, в Тбилиси. Это был мир, где разные нации, народности и вероисповедания жили в дружбе, мире и любви.
В моем понимании того многонационального и многоконфессионального союза не было места вражде; мы видели друг в друге прежде всего людей, во всяком случае мне так виделось. Или хотелось аидеть?
В основе авторского замысла лежит убеждение, что все люди на Земле созданы по подобию Всевышнего, равными в своей человеческой сути. И лишь в больном, горделивом мозгу могут зародиться идеи «сверхчеловека», якобы отличного от других и наделенного правом вершить их судьбы. Итогом таких заблуждений всегда становятся ужасающие деяния, оправдываемые ложными идеалами.
Когда я писал поэму, всплыл тревожный феномен — жестокость и непредсказуемость тех, кто должен быть ближе всех. Но корни этого зла простираются дальше бытового понимания: их надлежит исследовать через призму психики и психологии поведенческого анализа. И как ни разнообразны проявления, суть едина — это власть воздействиЯ, замешеннаЯ на комплексах.
Однако перейдем к сути именно этой поэмы, хотя, как не крути жестокость остается жестокостью, чем бы она не прикидывалась.

В центре поэмы — концепция «банальности зла», размышления о том, как ради карьерного роста и личного комфорта люди добровольно создают бюрократические системы и законы, позволяющие им совершать массовые убийства, не чувствуя личной ответственности. Это история о том, как отказ от самостоятельного мышления и конформизм превращают примерного семьянина и аккуратного чиновника в деталь машины смерти. Поэма призывает осознать: самое страшное зло творится не монстрами, а обычными людьми, которые предпочли стать «винтиками» системы, спрятав совесть за мертвой буквой ими же созданных инструкций.

Аннотация
 
Теория "банальности зла"
Ханна Арендт
 
В своей книге Ханна Арендт утверждает, что, кроме желания роста вверх по карьерной лестнице, у Эйхмана не было и следов антисемитизма или психологической ущербности личности. Подзаголовок книги относит читателя к идее «банальности зла», и эта фраза служит ей в качестве финальных слов последней главы. Так, она приводит слова Эйхмана, сказанные им во время судебного процесса, которые демонстрируют отсутствие какого-либо пристрастия его к проводимым им преступным деяниям, отсутствию какой-либо меры ответственности за содеянное: ведь он лишь «делал свою работу»:
 
«…Он выполнял свой долг…; он не только повиновался приказам, он повиновался закону…»
— стр.135 английского издания книги
 
Теорию "банальности зла" (banality of evil), как вы поняли, связываю с именем немецко-американского философа Ханны Арендт. Она сформулировала эту идею после наблюдений за судом над Адольфом Эйхманом - нацистским чиновником, отвечавшим за организацию депортаций евреев в лагеря смерти.
 
Суть теории:
Зло может совершаться не чудовищами, а обычными людьми, которые не выглядят садистами или фанатиками, не движимы ненавистью или идеологическим экстазом, просто выполняют свою работу, следуют инструкциям, «делают как положено».
Арендт поразило, что Эйхман не производил впечатления демонической фигуры.
Он говорил штампами, ссылался на приказы, правила, должностные инструкции и не демонстрировал личной ненависти к жертвам.
Его главным «дефектом», по её мнению, было отсутствие мышления – неспособность критически осмыслить свои действия и их последствия. Поэтому «банальность» здесь означает не безобидность, а обыденность зла: оно становится частью рутины, прячется в бюрократических формальностях, языке отчётов. Человек перестаёт видеть в других людях живых людей.
Самое страшное зло может возникать не из глубокой злобы, а из поверхностности, конформизма и отказа думать и брать на себя моральную ответственность.
Арендт не оправдывала Эйхмана. Но она показывала, что источник зла может быть пугающе «нормальным».
Эта теория часто применяется сегодня, когда говорят о насилии, встроенном в системы, жестокости через «я просто выполнял приказ», ответственности человека внутри организаций и идеологий.
Если кратко: зло не всегда выглядит как зло – иногда оно выглядит как аккуратно выполненная работа.
Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме» — книга, написанная Ханной Арендт, присутствовавшей в качестве корреспондента журнала The New Yorker на суде над Адольфом Эйхманом — бывшим оберштурмбаннфюрером (подполковником) СС, который заведовал отделом гестапо IV-B-4, отвечавшим за «окончательное решение еврейского вопроса». Суд проходил в Иерусалиме в 1961 году. В написанной ей по итогам процесса книге Арендт анализирует происходившие события, стараясь дать им стороннюю оценку. Как пишет Михаэль Дорфман: «После выхода книги Арендт большинство израильских друзей порвали с ней отношения, не оценив иронии и сарказма. Арендт в Израиле бойкотировали более 30 лет».По утверждению Сьюзен Нейман, эту книгу Арендт «ругали больше, чем любую другую работу по моральной философии, вышедшую в ХХ веке. Её осторожные попытки разобраться в формах ответственности и отделить ответственность от намерения были неправильно поняты почти всеми, и вызвали возмущение и ярость даже у её ближайших друзей. Не удивительно, что с тех пор многие моральные философы предпочитают ограничиваться „проблемой вагонетки"».
Перед вами — итог мучительных раздумий и духовного поиска, воплощенный в форме прозиметрии. Это произведение объединяет в себе живую память о моем многонациональном детстве в Тбилиси, глубокое потрясение из личного опыта и от трудов Ханны Арендт. Через прозаическое вступление и четыре главы поэмы я пытаюсь обнажить механику «машины смерти», созданной обычными людьми, которые предпочли карьеру и уют — правде и совести.
 
Пролог
 
В стеклянном кубе — не исчадье ада,
Не зверь с клыками, дышащий огнём.
Там лик того, кому была награда —
Быть безупречным винтиком при нём.
 
При том законе, что не терпит мысли,
Где совесть — лишний, каверзный балласт.
Мы в этой бездне смыслами повисли:
Кто предал мир, а кто себя предаст?
 
История не пишет оправданий
Для тех, кто спрятал сердце в протокол.
Среди трибун и горьких опознаний
Встаёт системы страшный произвол.
 
Но помни: прежде чем нажать на спуск у дула,
Иль росчерком отправить в лагеря, —
Душа в законах мёртвых утонула,
Сама себе те узы сотворя.
 
БАНАЛЬНОСТЬ ЗЛА
(Поэма в четырех главах)
 
Глава I. Лицо посредственности
 
Он не носил обличия Иуды,
В его глазах не застывала сталь.
Обычный клерк, любитель тихой службы,
Смотрящий в бюрократическую даль.
 
Ни патологий, ни следов безумья,
Ни жажды крови в почерке кривом —
Лишь бесконечное, сухое скудодумье,
Уютный мир, где мысль идет на слом.
 
Он был прилежен, точен и опрятен,
Любил семью и чистый воротник.
В его душе не видно тёмных пятен —
Там только список должностных вериг.
 
Он шёл наверх по лестнице карьерной,
Сверяя шаг с параграфом статьи,
И верил: путь его — единственно лишь верный,
Пока текут бумажные ручьи.
 
Он не был болен духом или телом,
Он был «нормален» в мире спящих душ.
Меж чёрным делом и листом бумажным белым
Он не искал ни истин, ни кликуш.
 
Его порок — в пугающем согласье
Быть инструментом в чьих-то злых руках,
Не чувствуя в своей безликой власти,
Как совесть рассыпается во прах.
 
Глава II. Гроссмейстер пустоты
 
Зло не рождалось в яростном бреду,
Оно рождалось в скрипе канцелярском.
Он ставил души, словно на льду,
В порядке строгом, в рвении мытарском.
 
Для него мир — не поле живых лиц,
А лишь доска с расчетом хладнокровным,
Где нет людей — лишь тени без ресниц,
Идущие маршрутом беспрекословным.
 
Он создавал систему как часы,
Где шестерни из плоти и металла.
Он не смотрел на скорбные весы,
Его забота — чтоб не застревала
Машина смерти в пробках и узлах,
Чтоб эшелоны шли по расписанью.
Он подавлял в себе первичный страх,
Предавшись лишь расчётам и старанью.
 
«Тоннаж», «состав», «пропускная способность» —
Слова, за коими скрывался страшный ров.
Он проявлял преступную подробность,
Снабжая ядом газовый остов.
 
Он расставлял фигуры по местам,
Как пешки, подлежащие размену,
И не являлись призраки по снам
К нему, когда он вёл людей на стену.
 
Служение системе стало богом,
А эффективность — мерой всех вещей.
Он шёл за ней извилистым порогом
Под лязг бюрократических клещей.
 
Ужас не в крике — в тихом стуке клавиш,
В разметке зон, в графиках путей.
Когда ты смерть в инструкции заправишь,
Она становится обыденней статей.
 
Он был конструктор мертвой вертикали,
Где каждый винтик верил — он лишь мал.
Его заботы в графики втекали,
Пока конвейер души принимал.
 
Без личной злобы, планомерно, сухо
Он выстроил тоннель в кромешный ад,
Где не осталось места даже духу —
Лишь бесконечный, мерный ряд утрат.
 
Глава III. Суд в Иерусалиме
 
Стеклянный куб. Прожекторы. Финал.
Мир ждал увидеть зверя в клетке тесной,
Чтоб он в безумстве зубы оскалял,
Гордясь своей гордынею небесной.
 
Но Ханна увидала лишь клише,
Набор цитат и ссылок на присягу.
Ни проблеска в засушенной душе,
Ни шага за приказную бумагу.
 
«Я выполнял свой долг. Я был в строю.
Закон есть воля тех, кто правит веком».
Он защищал не жизнь, а роль свою,
Давно расставшись с званьем Человека.
 
И в этом был пугающий ответ:
Зло не в рогах, не в пламени геенны,
А в том, что в нем лица и мысли нет —
Лишь функтор в недрах государственной гиены.
 
Глава IV. Дефект сознания
 
Арендт писала: корень катастроф —
Не в личной злобе, не в грехопаденье,
А в том, что ум к мышлению не готов,
Впав в летаргию и самозабвенье.
 
Когда мораль заменена на «пункт»,
А совесть спит под гнетом инструктажа,
Тогда в душе не вызревает бунт,
И смыта грань, где истина, где сажа.
 
Неспособность критически взирать
На то, что названо «священным долгом»,
Даёт возможность подло убивать,
Прикрывшись государственным восторгом.
 
Где нет мышления — там пустота и тлен,
Там человек в себе хоронит Бога.
Он принимает добровольно плен,
Пока его не выведет дорога
К краю бездны, где штампы не спасут,
Где логика отчётов — лишь улика.
 
Там ждёт его не человечий суд,
А тишина безмолвного велика.
Банальность — это маска пустоты,
В которой разум гаснет безвозвратно,
Сжигая за собою все мосты
И делая убийство — адекватным.
 
Эпилог. Рукотворная ловушка
 
Банальность зла страшна своим истоком:
Человек сам куёт себе тюрьму.
Ради карьеры, в рвении жестоком,
Он пишет кодекс, чуждый разуму.
 
Он создаёт закон и наставленья,
Чтоб оправдать бездумный свой уют,
И сам же ждёт системы одобренья,
Пока другие в муках узнают —
Как аккуратист и добряк-семьянин,
Взрастив машину смерти хладнокровно,
Становится рабом своих доктрин,
Исполнив их тупо и беспрекословно.
 
Они плетут инструкции, как сети,
Чтоб не терзаться, не любить, не знать…
И, уничтожая равных на планете,
Вновь продолжают буднично любить.
 
В том суть фашизма: выстроить порядок,
Где личный выбор выжжен пустотой.
Где человек, что до карьеры падок,
Стал лишь деталью в бойне мировой.

1989 - 2010