Вот пара была... 2 часть

2 часть
Октябрь 1917 года – март 1920 года.
1 глава
По улицам носились мальчишки, продавали газеты. Их раскупали как горячие пирожки, выхватывали друг у друга из рук.
- Свежие новости! Свергнуто Временное Правительство! Большевики захватили власть!
Герман попросил извозчика остановиться, купил свежую, пахнущую типографской краской, газету, тут же пробежал глазами статью под кричащим заголовком: «Вся власть советам!». Большевики взяли Зимний дворец, захватили Смольный, будут теперь руководить страной во главе с неким Лениным, Николай Второй с семьёй находится в Тобольске под арестом. С досадой скомкал газету. Если большевики держат под охраной представителей трёхсотлетней царской династии, ожидать от них можно чего угодно!
Уже на следующий день состоялись выборы городского военно-революционного комитета. Эсеры и меньшевики требовали, чтобы все партии принимали в нём участие, но большевики наотрез отказались. Теперь они всё решают. Матерясь и ругаясь те покинули заседание. Над городской управой взвился красный флаг. И тут же в кабинет Николаева вошли большевики.
- Кончилась ваша власть, господин хороший. Освобождайте помещение.
- Вы кто такие? Какое право имеете? Мы в выборах не участвовали.
- Всё! Выметайтесь. Наша власть теперь. Пролетарская. Вы свободны. Пока свободны. Мы избрали другого голову – Рубина.

У входа стоял уже другой часовой – матрос с винтовкой. Николаева он узнал, отступил в сторону, давая пройти.
- Посторррронись! – Николаев едва успел отскочить в сторону, как рядом упал, сбитый с фасада герб с изображением двуглавого орла. Белёсая цементная пыль осыпала его с головы до ног, осела на ступени и перила крыльца.
Из-за поворота вылилась, точно полноводная река, колонна демонстрантов с длинными полотнищами: «Долой буржуев!», «Земля крестьянам!», «Конец войне!». Они шли и шли плотными рядами, растянувшись на всю ширину Серебряковской улицы, громко топая и распевая «Интернационал». Казалось, им не будет конца. Плохо одетые, но с вдохновенными лицами рабочие и матросы шагали, как им казалось, навстречу прекрасному будущему. Они хотели другой жизни для себя и своих детей, и они искренне верили, что так и будет с приходом новой власти. Некоторые прохожие присоединялись к ним, другие спешили скрыться в подворотне, чтобы не оказаться втянутым в эту людскую реку.
Оказавшись на пути демонстрантов, Ксения прижалась к стене. Её задевали, толкали, кто-то потянул за рукав – «давай с нами, барышня». Герман, пережидавший демонстрацию в проулке, заметил её. Протиснувшись к Ксении, потянул за руку, помог сесть в пролётку.
Неподалеку раздался старческий крик:
- Все пропадём! Царя посадили! Бога забыли! А он вас забудет! – Несколько человек вышли из колонны, направились к старику. Он побежал, прихрамывая, скрылся за углом здания. Оттуда послышались удары и сдавленный стон.
Герман спрыгнул на землю, забежал за угол дома и замер, потрясённый невиданной человеческой жестокостью. Лежащий на земле человек напоминал бесформенную кучу тряпья. Рядом с ним уже никого не было. Герман бросился к старику, понимая, что его уже не спасти, машинально приложил руку к вене на шее. Пульса не было. Он снова огляделся. По улице шагала, как ни в чём не бывало колонна людей. Никто не заметил убийства.
Когда Герман вернулся, Ксения всё поняла по его лицу. Ехали молча. Только у самого госпиталя, Ксения спросила:
- Что же теперь будет? Как мы будем жить?
- Лично я, Ксения Николаевна, буду лечить людей. При любой власти. Почему-то мне кажется, что вы тоже.
Операция тяжелораненого солдата, продлившаяся два часа, подходила к концу. Герман накладывал последние швы. В коридоре послышался шум, дверь распахнулась, вошли мужчины и женщина с красными бантами на груди. Не поднимая глаза, Герман крикнул:
- Здесь стерильно, господа! Подождите за дверью!
- Мы вам не господа! Выходите немедленно, мы не будем ждать!
- Мне нужно закончить.
Они не тронулись с места, смотрели брезгливо на груду окровавленных бинтов, женщина отвернулась. Завязав последний узел шва на животе раненого, Герман отошёл от стола, сбросил в корзину испачканный кровью клеёнчатый фартук. Медсестра, испуганно поглядывая на вошедших, полила ему на руки из кувшина.
На дворе послышались выстрелы, Герман побежал к окну, его перехватили, ткнули под нос мятую бумажку:
- Щедринин? Вы арестованы.
- Что вы себе позволяете? Что происходит? Почему стреляют во дворе госпиталя? Здесь раненые, здесь нельзя…
Ему объяснили, что во дворе расстреливают белых офицеров, что ему лучше подумать о себе.
Всех работников госпиталя, включая женщин и причитающего завхоза Туликина, толкая прикладами, согнали в подвальное помещение. Едва дверь закрылась, медсестра Антонова громко зарыдала, прижалась к Ксении.
- Medam, успокойтесь! Мы не должны ронять себя в глазах хамов. Умрём достойно. – Пытался шутить зауряд-врач Фоминский, а сам с тревогой поглядывал на Германа.
Завхоз проверял крепость решёток на подвальных окнах и с досадой думал, что зря гонял плотников и требовал прибивать их покрепче.
- Не нагнетайте, Фоминский. Нас выпустят. Им тоже нужны врачи. – Как можно спокойнее произнёс Герман.
- Вы будете лечить большевиков? – Фоминский еле сдерживался, чтобы не сорваться на крик.
- Они тоже люди. А я врач. И вы, Фоминский, тоже врач.
Их продержали в подвале всю ночь, без еды и воды. Уснуть никто не смог, все прислушивались к звукам, доносившимся с улицы. То и дело раздавались выстрелы.
Человеческая жизнь – череда бед, невзгод, несчастий, радости, любви. Человек так устроен, что в самые страшные моменты он умудряется найти хоть какой-то просвет в кромешной тьме. Герман присел рядом с Ксенией, грустно улыбнулся:
- Обидно умирать прелестной барышне в расцвете лет, Ксения Николаевна?
- Вы тоже не старик. Вам не страшно?
- Согласен, шутка неудачная. Простите. Солдафонская, как вы однажды сказали.
Ксения набрала побольше воздуха в лёгкие и решительно взяла его за руку:
- А мне хотелось бы поговорить о другом. Вы не захотели меня выслушать, теперь я воспользуюсь моментом, раз вам некуда деться. Я не невеста Гурия Ларина. И никогда ею не была и ничего ему не обещала. Мне важно, чтобы вы это знали. А ещё хочу вам сказать, что всё время думаю о вас. Вот теперь всё. Теперь можно умирать.
- Простите меня, Ксения Николаевна, за грубость и невнимание. Простите, ради Бога! Вы тоже мне дороги. Очень дороги. И я тоже думаю о вас. – Он обнял Ксению за плечи, прижал к себе. – Всё будет хорошо. Мы со всем справимся. – В его голосе чувствовалась дрожь. От волнения.
В это время в доме Николиных царила паника – прошло три часа, как Ксения должна была вернуться домой. Выбравшись тайком из дома, Андрей задворками пробрался в госпиталь и узнал, что весь персонал заперт в подвале. Его обнаружил охранник, бывший вахтёр гимназии, в тот момент, когда он выдвигал засов на двери. От мгновенного расстрела его спас только возраст и то, что он узнал Андрея. Охранник выволок его на улицу и дал пинка:
- Знал бы твой отец, чем ты по ночам занимаешься… Быстро домой, Николин!
Бабушка распорядилась подать поздний ужин, но никто не ел, за исключением Андрея.
Под покровом ночи, несмотря на комендантский час, пришёл Арам Исаевич Юкелис, его пригласили за стол, но есть он тоже отказался, попросил воды. Рука, держащая стакан, слегка подрагивала.
 Было тревожно. Все чувствовали, что надвигается что-то страшное, неизвестное, и чего ждать от жизни никто не знал. Неясное, пока не оформленное в слова, ощущение, что они стали невольными свидетелями страшного эксперимента, проводимого над огромной страной, витало в воздухе. Все согласились, что время наступило смутное, разбойное, беспокойное и что о том, куда идёт страна не знают даже те, кто руководит всем этим безобразием.
Отдышавшись, Юкелис сообщил, что принял решение уехать с семьёй за границу и там переждать этот бардак.
- Поедемте с нами, Николай Иванович. Я с этим и пришел. У меня есть места на судне.
- Я, хоть и бывший голова, а не могу оставить город в такое трудное время. Вдруг на что-то сгожусь.
- Дело ваше, Николай Иванович. Только знайте, в городе расстреливают царских офицеров. Настоящий террор! Бегите! Мы отчаливаем завтра в полдень. Если надумаете, милости прошу. А пока прощайте.
- Я же не офицер. Я – гражданское лицо, всю жизнь трудился на благо города. За что меня расстреливать? Бог даст, свидимся.
Известие о том, что в городе идут расстрелы, ещё больше усилило тревогу, тягостное предощущение беды казалось невыносимым. Бабушка, подавив вздох, попыталась успокоить семью:
- Темнее всего бывает перед рассветом. Надеюсь, всё наладится.
- Если только скоро рассвет. Может, ночь только впереди. - Юкелис тяжело поднялся, пошел к выходу. С ним простились. Все предчувствовали, что навсегда.

Димитрос Куракли, назначенный три дня назад на должность комиссара судебно-следственной комиссии революционного трибунала по городу Новороссийску, решил лично проверить, кого арестовали в госпитале и немедленно освободить тех, кто не запятнал себя преступлениями против народа. Тем более, что врачей в городе катастрофически не хватало.
На рассвете он спустился в тёмный подвал, люди стояли в дальнем углу, их лиц не было видно.
- Выходите те, кто готов служить трудовому народу. Главный врач остаётся.
 Никто не сдвинулся с места.
- Поясняю. Вы будете работать так же, только лечить вам придётся рабочих, простых людей. Понятно? Выходите.
Кто-то спросил:
- А как же Герман Всеволодович? Он почему остаётся?
- Он служил в белой армии. Его расстреляют.
Ксения выступила вперёд, и Димитрос, не заметивший её прежде в полумраке, почувствовал такое замешательство, что отступил назад, потом шагнул ей навстречу.
- Служил? – звенящим от возмущения голосом, спросила Ксения. - Он лечил людей. Герман Всеволодович – выдающийся врач, хирург, инфекционист. У нас в городе много таких специалистов? Знаю, что нет. Меня тоже можете расстрелять. Остальные пусть выходят.
Герман подтолкнул Ксению к выходу:
- Немедленно выходите! Все выходите! Все!
- Подождите. Я разберусь. - Куракли вышел из подвала.
Его не было долго, но никто не тронулся с места, несмотря на то, что дверь оставалась открытой. Вернулся Димитрос довольный, по его лицу было видно - рад, что никого не пришлось расстреливать.
- Выходите все. Вы, Щедринин, зайдите к комиссару. Вы остаётесь работать.
Они вышли на залитый утренним солнцем двор.
У Ксении закружилась голова, земля уходила из-под ног при мысли, что они могли больше никогда не увидеть, как солнце радостно просвечивает сквозь жёлтую осеннюю листву и светлые пятна подрагивают и пляшут на бетонной дорожке. Герман её поддерживал.
Убедившись, что Ксения крепко стоит на ногах, Герман отправился искать комиссара, а Димитрос предложил Ксении подвезти её домой. Она согласилась с одной целью – поговорить.
- Я вам благодарна, что вы нашли способ убедить своё начальство в том, что медработники в городе нужны, тем более такой врач, как Герман Всеволодович. Вижу, что вы - не жестокий человек, но при этом так легко лишаете людей жизни. Почему?
- Во-первых – не легко. Во-вторых, я ещё никого не убил. - Димитрос легко управлял служебным авто.
- Ещё!? То есть у вас всё впереди, и вы к этому морально готовы? – Ксения смотрела на него возмущенно.
- Надеюсь, мне не придётся этого делать. - Спокойно ответил Димитрос.
- Но ваши соратники? Они это делают. Вы их поддерживаете. Вы тоже – большевик?
- Да, я член партии. Не надо нас бояться. Мы хотим добра всем людям. В отличие от буржуазии и помещиков.
- И для этого нужно убивать?! Странное добро получается. Вы не находите?
- Я стараюсь во всём разобраться, Ксения Николаевна.
- Откуда вы знаете моё имя?
- Вы – дочь бывшего главы города Николина.
 
2 глава
Ближе к центральному берегу бухты стояли добротные, двухэтажные кирпичные и каменные дома зажиточных горожан, купцов, промышленников. Здесь табачный магнат Арам Юкелис выстроил невиданный доселе в этих краях роскошный дом, почти дворец, в мавританском стиле. Неподалёку находился двухэтажный, из красного кирпича, дом купца Обрадовича, через дорогу греческое кафе «Акрополь», дальше дом врача Леви, совмещенный с рабочим кабинетом, библиотека Баллиона, консульства Англии и Франции. В начале двадцатого столетия Новороссийск был готов к будущей кипучей жизни, к размаху промышленного строительства и развитию порта.
По склонам гор разбежались саманные домики рабочих. Небольшие, белёные, окружённые садами и виноградниками они лепились вдоль кривых, немощёных улочек, которые часто заканчивались тупиками или балками.
По утрам многоязычный и многонациональный город просыпался. Заканчивалась ночная смена в порту и на цементном заводе, начиналась дневная.
В семье Куракли тоже просыпались рано.
Теперь их семья увеличилась – в доме появилась невестка, стеснительная Эка. Экатерини. На прошлой неделе отгуляли шумную свадьбу старшего сына. Родители с обеих сторон постарались, чтобы не ударить в грязь лицом. Накрыли столы прямо на улице в слободке и пригласили всех греков города.
Покорившись воле родителей, два незнакомца оказались в одной спальне. Теперь они выходили к завтраку, смущенные до крайности. Отец прятал улыбку в бороде, матери удавалось делать вид, что Экатерини давно живёт в их семье. Она попросила невестку разложить на столе катык – творог из козьего молока, сама занялась приготовлением кофе по-турецки, как любили в их семье, как варили деды и прадеды. Димитрос улучил момент, подмигнул брату. Тот сделал вид, что ничего не заметил, Экатерини же покраснела, и Димитрос пожалел, что смутил девушку.
- К ужину пожарю барабулю на шкарах.
- На шкарах – это хорошо. – Отец не спеша жевал сыр с горячим хлебом, потом смаковал ароматный кофе и думал, что, если всё сложится хорошо, на следующий год женит младшего сына. Благо и жену ему уже приглядели. Скромная девушка из хорошей семьи, и хорошее приданое за ней дают.
Димитрос знал о желании отца, и прежде особо не возражал, но после того, как увидел в саду Ксению, думал только о ней, хоть и понимал, что они не ровня, да и родители с обеих сторон будут против. К тому же Ксения о его чувствах не знает и согласия своего не давала. Но ему хотелось верить, что проживет жизнь с любимой женщиной так же, как отец с матерью.
Родители были похожи внешне, как брат и сестра. Мать среднего роста, сухая, двигалась бесшумно и быстро. Смуглое лицо, изрезанное   морщинами, освещалось тревожно-грустными карими глазами. В густых кудрявых волосах блестели седые пряди. Отец был с матерью одного роста, но шире в плечах, и такой же скорый в движениях. Седые шевелюра и борода делали его похожим на доброго сказочного персонажа. Когда-то они поженились по родительскому соглашению, но полюбили друг друга и жили в добром согласии вот уже почти тридцать лет. Димитрос их любил и уважал, и года два назад даже не подумал бы им перечить, но теперь решил, что сам выберет себе жену. Другие времена настали.
Наскоро позавтракав, отец и брат уехали на табачное поле. Недалеко от мыса Мысхако они выращивали и сдавали табачные листья на склад Юкелиса. Димитрос отправился в порт, где работал грузчиком. Так решил отец. Выращивание табака не приносило стабильного дохода – то пусто, то густо, а в порту заработок был круглый год. Голода семья не знала, но изысков не было. Теперь, когда братья выросли и стали зарабатывать, родители настояли, чтобы Георгиос и Димитрос закончили вечернюю ремесленную школу.
- Яссо патриоти. ((греч.) - Здравствуй.) – слышалось со всех сторон, пока Димитрос шагал по слободке. Он отвечал:
- Калимеро, патриоти. ((греч.) - Доброе утро, земляк.)

Жизнь была не лёгкой, но привычной. Ровно и медленно текла по давно установленному порядку, вся связанная вековыми традициями и обрядами. Весь уклад причерноморского города с его запахом жареной рыбы, цветущих абрикос и вишен, морским прибоем и даже студёным северо-восточным ветром зимой, был обыденным, привычным, никто ничего не собирался менять. Случившаяся в феврале буржуазная революция, отречение царя, третий год идущая война, и заполнившие город военные, раненые и беженцы будоражили местное население, но все жили в ожидании, что скоро беспорядок закончится, и все будет как прежде. Но все чаще среди рабочих появлялись пришлые люди, рассказывали, что жизнь рабочего везде одинаково тяжела, что солдаты на войне гибнут ни за что, а богатеи жиреют, и что пора этому положить конец. У кого-то эти речи вызывали тревогу, у кого-то будили надежду на новую, пока неясную жизнь. Пожилые люди их сторонились, молодёжь слушала, обсуждала, спорила, иногда до драки.
Увлёкшись новыми идеями, искренне поверив в возможность изменения жизни к лучшему, Димитрос Куракли вступил в партию большевиков. Читал книги и брошюры, по ночам долго не мог уснуть, осмысливал прочитанное. Как-то отец, увидев его с книгой, сел рядом на стул, спросил, что он читает.
Димитрос признался, что читает запрещенные книги, что носит в порт и раздаёт докерам большевистские листовки, рассказывающие правду о их жизни.
- Опасно ведь. Ты о себе не думаешь, о нас подумай. А правду про нашу жизнь мы и без этих книг знаем. – Страшно главе семейства было за сына и жалко его. – На каторгу могут отправить. Нельзя, сын, идти у кого-то на поводу. Они вас, молодёжь, подбивают, и вы выполняете их прихоти, потом в тюрьму попадаете, свою жизнь ломаете. А им-то – что? У них всё будет хорошо. Они вами попользуются и забудут. Не слушай никого, Димитрос, живи своим умом.
- Мне нравятся эти идеи, патерас. ((греч.) - Отец.) Если мы все так будем рассуждать, отсиживаться по углам, ничего не изменится, ничего хорошего в нашей жизни так и не будет.
- А чего ты хочешь добиться, йос? ((греч.) - Сын.)
- Ох, патерас! Какие радости вы с матерью познали? Вы всю жизнь с копейки на копейку перебиваетесь. Работаете тяжело, а живёте бедно. А кто обогащается? Юкелис, табачный магнат. Дом какой отгрохал! А мы ютимся в крошечном домике, а семья растёт! Или братья Ливены, владельцы цемзавода. Ещё назвать? Ты сам всех знаешь. А это всё, патерас, должно быть общим – и заводы, и порт, и корабли, и виноградники. Нужно всё отобрать у богатеев и разделить поровну! Чтобы такие рабочие, как ты и я смогли поднять голову, разогнуть спину и вздохнуть свободно!
Правда, сказанная сыном, была горькой, опасной, страшной, знакомой до ломоты в спине, до кровавых мозолей на руках. Но хотелось его удержать, заслонить от беды.
- Отобрать?! Это же грабёж, йос. Сроду никто в нашем роду такими делами не занимался. И ты не смей!
- Это называется экспроприация.
- Да хоть как это назови, йос. Суть та же.
- Их богатство нажито нечестно. За счёт эксплуатации таких как я и ты. Не ишачили бы мы на них, ничего бы они не имели.
- Что ты можешь сделать?
- Я не один. Нас много. И вместе мы – сила.
Любовь и боль, и страх в глазах отца возвышала Димитроса в своих помыслах, усиливала его веру в правое дело, которому он решил посвятить свою жизнь.
В ту ночь, после их откровенного разговора, мать разбудила Димитроса среди ночи – отцу было плохо. Он метался по подушке, бледная кожа была покрыта холодным потом. Димитрос побежал за врачом, а когда вернулся, отец был мёртв.
- Апоплексический удар. – Констатировал врач и денег за визит не взял.
Теперь, когда большевики пришли к власти, и Димитросу доверили высокую и ответственную должность, какую он ни за что не получил бы прежде, он честно и безупречно служил на благо рабочих города, и был уверен, что отец им бы гордился.

3 глава
Сыпал мокрый ранний снег и таял, едва коснувшись земли. Ноябрьский снег в Новороссийске – большая редкость. Обычно в это время стояла комфортная погода: уже отступил летний зной, а осенняя промозглая сырость должна была начаться не раньше декабря. А тут - снег. Он лежал на огненно-желтых и красных листьях деревьев, но на земле сразу таял.
В доме Николиных гости засиделись допоздна.
Пришёл Гурий, зачастивший в последнее время, и пожилой кадет из Санкт-Петербурга – Горбуновский Семён Андреевич, по жизни которого проехало огромное, разрушающее всё на своём пути, колесо истории. Как, впрочем, и по жизням большинства присутствующих. Бывший депутат Четвёртой Государственной Думы год назад похоронил жену, умершую от тифа, а через месяц получил известие о смерти на фронте единственного сына, и после прихода к власти большевиков, лишился дома недалеко от Невского проспекта и скатился до статуса беглого кадета, прятавшегося в домике на окраине Новороссийска. Дальше бежать было некуда, только за море, но денег на проезд не было. Проедая последние сбережения, которые позволяли ему пока не продавать пальто с бобровым воротником на козьем меху, он немного хорохорился, стеснялся своей бедности и не признавался, что спал в этом пальто ночью, так как похолодало, а хозяйка дома сильно экономила на отоплении.
Ощущение ненужности и беспомощности заставили его искать друзей в чужом городе. Он сошелся с Николаем Николаевичем, и стал часто бывать в доме Николиных. Тем более, что здесь по достоинству оценили его ум, начитанность, умение тонко шутить. К тому же он был очень галантен – подавал женщинам пальто, открывал двери, целовал руки, хорошо танцевал, прекрасно музицировал. У Марии Семёновны появилась надежда пристроить в хорошие руки Ташу. Не вечно же ей в девках сидеть. Вот уйдут большевики, Семён Андреевич вернётся в столицу, а там у него хорошая должность, и дом вернут. Всё необходимое для счастливой семейной жизни у Таши будет.
Горбуновский играл на фортепиано нежную и грустную прелюдию Шопена «Капли дождя». Играл очень прочувствованно, все заслушались, сидели, не шевелясь, и наслаждались игрой.
И только Гурий время от времени высказывался:
- Поселюсь у моря. Буду пить чай с айвовым вареньем. Ужинать жареной барабулей. Гулять с женой по набережной. Детишек нянчить. Эх, заживём!
Не отрывая рук от клавиш, Семён Андреевич повернулся к нему, согласно кивнул.
Когда вдохновенное исполнение закончилось, несколько секунд все молчали, потом захлопали. Мария Семёновна, прослезилась, промокнула платочком глаза. Искусство сделало свою благородное дело – у всех, пусть ненадолго, полегчало не душе, отпустило, верилось, что скоро невзгоды закончатся и жизнь войдёт в свою привычную колею.
Потом стали играть в фанты.
Первым водил Гурий. Ему завязали глаза, бросили в вазочку свои вещи: портсигар, кольцо, значок… Ксения положила платок.
Андрей вынул из вазочки карандаш:
- Что сделать этому фанту?
- Пролезть под столом. – Карандаш принадлежал Анни. Она приподняла скатерть, свисавшую до пола, залезла под стол. Её ждали с другой стороны, но она долго не появлялась. Все смеялись и уговаривали её выбраться. Следующим был фант Михаила и ему пришлось прыгать на одной ноге. Вытащив платок Ксении, Андрей взмахнул им у лица Гурия. Этот запах он не мог перепутать ни с каким другим.
- А этому фанту нужно поцеловать меня.
Ксения знаками показала Андрею, чтобы он это сделал за неё, тот согласно кивнул и громко чмокнул Гурия в щёку. Почувствовав подвох, Гурий сдёрнул повязку с глаз.
- Так нечестно!
- Ладно, ладно вам, Гурий Аркадьевич, не сердитесь. - Засмеялась Мария Семёновна. -  Вы ведь тоже были нечестны - поняли, чей фант!
Шумел самовар, было тепло и уютно. Не верилось, что за стенами дома холод, грязь, голод, растерзанная страна, люди измучены и не знают, что будет с ними завтра.
Когда меняется привычный уклад, когда смерть ходит по пятам, люди показывают истинное лицо. Так и Гурий Ларин, испугавшись за свою жизнь, решился на подлость. Нельзя сказать, что его не мучила совесть. Сильно мучила. Прямо терзала! Но постоянно оказывающийся на его пути, исполняющий частушки, белобрысый мальчишка, напоминал ему, что часы тикают и пора эту самую подлость совершить. Он решился. Начал издалека. Сказал, что в городе ходят слухи, будто в прошлом году на берегу моря в размытом волной песке были найдены какие-то старинные монеты. И очень интересно – правда или лгут?
Человеческая душа с годами от ударов, наносимых жизнью, покрывается шрамами, становится мудрее, осторожнее. Разум учит, что не всё можно говорить, даже близким людям, и, тем более, не очень знакомым, пусть даже внушающим доверие. Но душевная обстановка, немного вина, сделали своё дело, Николай Иванович расслабился, потерял бдительность и рассказал, что золотые монеты, предположительно Боспорского царства, действительно были найдены и хранились в городском музее, но как только дошла весть об отказе царя от престола и стало непонятно, кто будет отвечать за ценности, голова города перевёз их домой и спрятал в сейфе до лучших времен. Власть меняется, поди потом найди, кто забрал. Эти монеты были одной из причин, почему Николин не хотел покидать страну. Надеялся их вернуть, как только в стране установится порядок.

Проводив гостей, все разошлись по своим комнатам.
Устали. Уснули быстро.
Среди ночи Ксения проснулась от неясного и странного шума. Но быстро всё стихло. Ксения попыталась заснуть, но, появившийся в душе холодок вызывал беспокойство, оно нарастало, готовое вот-вот превратиться в панику. Она вышла в коридор. Дверь в комнате отца была открыта, оттуда тянуло холодом. Войдя в комнату и включив свет, она сначала увидела открытое окно и поспешила его закрыть, и только потом заметила отца, лежавшего на полу у кровати. На ковре под ним растекалась тёмное пятно. Сейф был открыт.
Ксения склонилась над отцом, он прошептал:
- Всё унесли…
- Папа! Тебя ранили? – Ксения быстро осмотрела его. В животе была ножевая рана, из неё толчками вытекала кровь. Схватив висевшую на стуле рубашку, Ксения прижала её к ране, и закричала. Когда все сбежались, послала Андрея за Германом, хотя понимала, что вряд ли отцу можно помочь.
Было так страшно, что Ксения не могла встать. Ноги будто отнялись. Заметив, что отец пытается что-то сказать, наклонила к нему голову.
 - Ксения, груз на тебе непосильный. Ты справишься, дочка. Семья… - Едва слышно прошептал Николай Иванович. В его глазах было столько любви и печали! Он закрыл глаза. Она поняла, о чём он – теперь ей быть хранительницей домашнего очага, она за всех в ответе. Ксения обхватила его лицо руками. Оно уже стало бледным и совершенно спокойным.
  Николай Иванович умер быстро, без покаяния и канона на исход души. Приехавший Герман уже ничем не мог помочь. Ксения долго сидела возле отца, чувствовала холодеющую его руку и не могла её отпустить.
Весть об убийстве Николина быстро разлетелась по городу. Дом заполнялся народом, люди стояли во дворе и на улице. Соседи, друзья, бывшие сослуживцы, понимая, что помочь уже ничем нельзя, старались поддержать семью словом. Люди жалели своего бывшего голову, вздыхали, плакали, возмущались новой властью, допустившей убийство уважаемого человека. А Ксения смотрела на происходящее будто со стороны и сквозь подрагивающую пелену. Ей хотелось остаться наедине со своим горем, но постоянно кто-нибудь подходил, чтобы выразить соболезнование или предложить помощь.
Герман взял руки Ксении в свои, склонился, коснулся тёплыми губами.
- Держитесь, Ксения Николаевна. Я всегда буду рядом, если вам будет нужна помощь. А сейчас мне надо ехать. У меня раненый на столе, под наркозом. 
Его горячие руки и нежное прикосновение губ вывели Ксению из полуобморочного состояния, она прошептала:
- Спасибо. Идите, конечно.

Гурий узнал об убийстве Николая Ивановича около полудня. Прежде, чем поехать к Николиным, решил встретиться с Персом. Он успел схватить бандита за грудки, рванув пиджак так, что пуговицы посыпались на пол, как горох, мулатка оборвала пение и громко завизжала, и тут же появились охранники Перса и оттащили Гурия, заломив ему руки за спину.
- Ты обещал, что Николин не пострадает! – Яростно прошептал Гурий, и, опасаясь свидетелей, окинул взглядом пустой в это время зал ресторана.
- Он сопротивлялся. – Усмехнулся Перс, глядя своими немигающими глазами. - Старик сам виноват. Ну, чего вцепился в эти монеты? Они ведь не его!
- Змей! Змей! А я думал – кого ты мне напоминаешь! - Сорвался на крик Гурий.
Перс кивнул охранникам:
- Лицо не попортите. Он мне ещё нужен.
Били Гурия на задворках ресторана без озверения, только чтобы припугнуть. Следов на лице на оставили, но всё тело было в синяках и кровоподтёках.
Помогая Гурию переодеваться, денщик предложил вызвать врача, но тот отказался, поехал к Николиным. Увидев убитую горем Ксению, не решился к ней подойти, выразил соболезнование Марии Семёновне и тут же вернулся в своё убогое жилище зализывать раны не только физические, но и душевные. Остатки совести не давали покоя. Его неотступно преследовала мысль, что ради спасения собственной жизни, он способствовал убийству отца любимой девушки. Неожиданно в голову пришла мысль, что за это судьба его жестоко накажет, но он тут же её прогнал.

В день похорон Николая Ивановича небо было серым, с моря порывами налетал шквалистый ветер. Большая похоронная процессия двигалась в сторону городского кладбища. Казалось, весь город вышел проводить бывшего голову в последний путь. Пронзительно звучал похоронный марш, люди несли венки из искусственных и осенних цветов.
Ксения опиралась на руку Германа, и думала о том, что ей нельзя раскисать, что отец был прав – кто, если не она теперь отвечает за старую бабушку, за Андрея, за тётю Ташу. Михаил, хоть и старший, из-за службы дома почти не бывает.
Гурий поддерживал Марию Семёновну и время от времени бросал злые взгляды на Германа. Аполинария держала за руку плачущую Ташу. Не было только Михаила. Миноносец, на котором он служил, находился в Севастополе и посланная родственниками телеграмма из-за беспорядка в стране, где-то затерялась.
Похоронили Николая Ивановича рядом с женой. Она лежала под белым, в виде грустного ангела, мраморным памятником, который муж заказывал в Екатеринодаре. На его могиле, усыпанной цветами, возвышался деревянный крест. С деревьев осыпались последние красно-желтые листья и густо устилали могильные холмики.
Мария Семёновна наклонилась к Ксении, прошептала:
- Какое кладбище уютное! Здесь лежать и лежать. Меня здесь похороните.
- Это у вас, бабушка, такой черный юмор? Нашли время! – Впервые в жизни Ксения разозлилась на неё.
- Нет, что ты! Какой юмор! Просто я уже смерти не боюсь.
- А обо мне вы подумали? А мне как жить без папы, без вас?!
- Прости! Прости, дорогая.
Отец для Ксении был горой, за которой можно спрятаться от невзгод, укрыться, переждать. Нет, трудностей она не боялась, предпочитала встречать их лицом к лицу, но всегда знала, что, если они будут непосильными, отец подставит плечо. А теперь его не стало.
Оглушённая внезапной гибелью отца, Ксения на какое-то время утратила чувство реальности. Она как будто смотрела на себя со стороны, не ощущала ни холода, ни голода, ни усталости. И только растерянные глаза Андрея, которые он время от времени поднимал на икону, вздохи бабушки и плач Таши, да причитания Фроси возвращали её ненадолго в реальность. И тогда появлялся страх перед жизнью. Как она справится без отца? Тем более сейчас, когда всё вокруг рушится, ломается привычная жизнь? Она заходила в его опустевшую комнату, смотрела на маленький диванчик, на котором отец отдыхал днём, часто засиживался допоздна, и почувствовав раздирающую душу боль, уходила из осиротевшего дома.
Она часами бродила по улицам. Те же улицы и те же дома, то же, плещущееся о камни море – бирюзовое в ясный день, и тёмное, бушующее во время шторма, только она теперь другая. Прежде, несмотря на перемены в стране, всё в её жизни было хорошо, она чувствовала себя защищенной, а теперь… А что теперь? А теперь она должна справиться с их общей бедой, всех поддержать и всем помочь. Она должна! Она сумеет!
На девятый день после гибели отца задул свирепый норд-ост, и Ксения обнаружила, что в доме все мёрзнут, кутаются в шубы и шали, и вынырнула из своего полузабытья. Оказалось, что в ту ночь, когда убили отца, из сарая были вывезены все заготовленные на зиму дрова и топить печи нечем. И тут же выяснилось, что купить их трудно.
Отыскав в сарае ножовку, Ксения принялась пилить старую, засохшую айву, которую давно нужно было спилить, но у дворника Тимофея не доходили руки. Теперь его нет, он ушел служить в городское управление истопником. Андрей пытался забрать у неё ножовку, но она не выпускала её из рук, пока не распилила часть дерева. Усталости не чувствовала, горе придавало сил. Дров должно теперь хватить до утра.
Этой ночью в доме было тепло.
На следующий день Ксения пошла в госпиталь. Герман встретил её у дверей, обнял.
- Чем я могу помочь?
- Мне нужны дрова.
- Я скажу завхозу, чтобы отправил. Что ещё я могу сделать для вас?
Она крепче прижалась к нему:
- Просто будьте рядом.

  4 глава
 Солдат тяжело перевернулся со спины на бок, жалостно заскрипели пружины продавленной кровати, сплюнул на пол:
-Проклятая блондинка! Как же муторно.
- Ты о ком? – поднял голову сосед.
- О вше тифозной.
  В городах и посёлках разорённой России то и дело сменялась власть: красные, белые, зелёные, самостийные приходили и уходили, казнили, грабили мирное население, и все вместе они имели двух общих врагов, поражавших всех без разбора – тиф и грипп, называемый в народе «испанкой». Люди от инфекций гибли не меньше, чем на полях сражений. С фронтов зараза разносилась по всей стране.
В далёком Санкт-Петербурге вождь пролетарской революции Ленин говорил на заседании:
- Или тифозная вошь победит социализм, или социализм победит вошь! Необходимо улучшать снабжение армии мылом, оборудовать бани и вошебойки. Сообщения со всех фронтов – тиф губит людей. Счёт идёт на тысячи.
Приказ Ленина дошёл до руководства Новороссийска, главврачей лечебных учреждений города, директоров школ и училищ вызвали в управу.
 Герман, закончив срочную операцию, сел в стоявший неподалёку от госпиталя фаэтон.
С гор спускался густой холодный туман. Начинался норд-ост. Подняв верх у фаэтона, который раскачивался от порывов ветра, извозчик опасливо посмотрел на сползающие по склонам клочья холодного воздуха молочного цвета, называемые в народе «бородой»:
- Опасно, господин. Можем перевернуться.
- Не опасней, чем на фронте. Я тороплюсь.
В кабинет к городскому главе Герман вошёл первым, и, не зная, по какому вопросу всех вызвали, начал с порога:
- Добрый день! Вы ведь знаете, что вши от грязи! А мыла у нас нет. Совсем нет. Я вам уже не раз говорил об этом.
Рубин, тридцатипятилетний мужчина, страстный пропагандист ленинских идей, поджав тонкие губы и склонив лысую голову так, словно хотел бодаться, произнёс неожиданно миролюбивым тоном:
- Да вы садитесь, доктор Щедринин. – Потом обратился к остальным вошедшим. - Садитесь, товарищи. Я уже распорядился выдать в медучреждения каустическую соду. Подписал приказ: всех медиков признать военными специалистами и поставить на особое довольствие. Ремесленное училище номер семнадцать освободят под лазарет для тифозных больных. Он тоже будет под вашим, товарищ Щедринин, руководством.
Сидевший справа от Германа начальник городского образования вскочил со стула:
- Но ведь это семьсот учащихся!
- Ничего, это временно. Как раз ученики посидят дома, меньше будут общаться и разносить заразу. Так же управа имеет суждение застраховать медицинский персонал на случай смерти от тифа.
- Это, конечно, хорошо. – Согласился Герман. – Но я бы попросил посодействовать в разъяснении населению о необходимости соблюдать гигиену. Газеты, плакаты должны быть повсюду. Нужен контроль на въезде в город.
- Сделаем. А как вы лечите больных?
- Лекарств от тифа нет, впрыскиваем сыворотку из крови выздоровевших в качестве прививки. Сейчас главное – профилактика, истребление платяных вшей. Нужно больше бань, и пускать в них бесплатно, чтобы люди чаще мылись.
- Хорошо. Я распоряжусь. Но вот с мылом напряженно. Ищем по всей губернии, товарищи. Всё, что будет поступать в город, тут же будем распределять.
На все поставленные вопросы Герман получил заверения, что всё будет выполнено. Понимал, что всё выполнить руководству города не удастся, но, если будет сделана хотя бы часть обещанного, уже хорошо.

В коридоре госпиталя Герман встретил Ксению и подумал, что это – хороший знак. Каждый раз, когда они встречались, ему становилось легче на душе и появлялась вера в лучшее будущее. Чувство духовной близости, возникшее между ними в то утро, когда их могли расстрелять, и усилившееся в день гибели её отца, теперь серебряной нитью связывало их и крепло с каждым днём. Её взгляд, тонкие изящные руки, поворот головы, русая коса, тихий, но твёрдый голос – всё вызывало в нём прилив нежности. И некуда было деться от её очарования, да и не хотелось, а хотелось взять Ксению Николаевну за руку и идти с ней по жизни, несмотря на данное самому себе обещание после гибели Шурочки Рудневой - никогда не сближаться с женщинами.
- Замёрзли, Герман Всеволодович?
- Не знал, что на юге бывает так холодно.
Она взяла его ладони, покрасневшие от мороза, и стала согревать теплом своих рук:
- Как же мне хорошо, когда вы рядом, Герман Всеволодович!
Он обхватил её руки своими, поцеловал пальцы. Проходивший мимо Фоминский опустил глаза в пол.
- Мне нужно отлучиться. У беженки из Москвы неблагополучные роды, нужна помощь.
Конечно, он её отпустил, попросил взять извозчика и не отпускать, пусть ждёт, и протянул деньги.
- Спасибо. Я верну.
Доехав по указанному в записке адресу, фаэтон остановился возле добротного кирпичного дома, Ксения извозчика отпустила, сжалившись над ним, и попросила приехать через пару часов.
Хозяйка, встретившая Ксению у калитки, недовольно говорила:
- Пустила постояльцев на свою голову. Мужчина умер от тифа. Она тоже больна. Да мальчонка ещё у них. А тут ещё роды. Что с ними делать, не знаю.
Лежавшая на кровати женщина с белым измученным лицом, не кричала, лишь негромко постанывала. Мокрые пряди волос разметались по подушке, прилипли к щекам и ко лбу. Беглого взгляда хватило, уже набравшейся опыта, Ксении, чтобы определить, что роженица больна тифом. Тело покрыто сыпью, температура за сорок, язык сухой, с белым налётом и, судя по круглым, безумным глазам сознание сумеречное и она уже ничего не понимает. Из угла комнаты смотрели испуганные глаза семилетнего мальчишки. От растерянности Ксении не осталось и следа.
- Уведите ребёнка!
По телу женщины несколько раз прошла волна судорог и вскоре она затихла, и только живот слегка подрагивал, жил отдельной от неё жизнью. Родовая деятельность совсем прекратилась, но ребёнок был жив, прослушивалось сердцебиение, и его требовалось спасти. Необходимо было кесарево сечение, но в больницу не довезти, к тому же больную тифом не возьмут. Оставалось две ампулы новокаина, Ксения сделала обезболивающий укол, потом ещё. Вдоль живота разрезала кожу, затем стенку матки. Разрез сильно кровил. Ребёнка извлекла легко, будто делала это много раз. Девочка сразу закричала, Ксения передала её хозяйке дома. Накладывая последний шов, Ксения уже понимала, что женщина умерла.
Она мыла в тазу окровавленные руки, промывала инструменты, тщательно осматривала одежду и уже знала, как поступит с детьми.
Хозяйка ходила с плачущим ребёнком по комнате:
-  Зачем вы его спасли? Пусть бы умер в утробе матери. Куда его деть? Да и выживет ли теперь? Только намучается. Куда их деть? Война кругом. Кто они? Откуда? Отца тоже нет.
Ксения ответила спокойно:
- Детей я заберу. – Притянула к себе мальчика. – Со мной будешь жить? Тебя как зовут?
- Не буду я с тобой жить! – Мальчик с силой толкнул Ксению. - Ты маменьку зарезала!
- Нет, милый, я хотела её спасти. Но Боженька решил её забрать к себе. На небо.
- Не верю тебе! – Мальчик вывернулся, снова забился в угол, заплакал.
Сердце разрывалось, при взгляде на детей. Завернув новорожденную в одеяло, Ксения присела рядом с мальчиком.
- Смотри, какая у тебя сестрёнка-красавица. Ты теперь её защитник. Понимаешь? Вы теперь самые близкие друг другу люди. А я буду рядом с вами. Скажи своё имя.
- Коля. – Мальчик перестал плакать. Шмыгая носом, внимательно и не очень доброжелательно разглядывал новорожденную сестру.
- Как её назовём, Коля?
- Мама говорила, если родится девочка, то Леной, как бабушку.
- Вот, будет у нас Еленка.
Собрав документы на детей, Ксения попросила хозяйку сжечь одежду женщины, сделать тщательную дезинфекцию дома и пообещала прислать людей, чтобы её похоронили. Выйдя на крыльцо, обрадовалась, что извозчик уже подъехал.
Дома все печи топились. По комнатам разливалось приятное тепло. Думать о необходимости экономить дрова не хотелось. Ксения положила новорожденную на кресло, развернула её:
- Вот, бабуля, какое сокровище я принесла. Мать у детей умерла, отец тоже.
Мария Семёновна прижала платок к губам, опасаясь сказать лишнее, но не удержалась:
- Чем их кормить, Ксения? Самим скоро нечего будет есть.
- Прокормим, бабуля. Глава города распорядился давать врачам усиленный паёк.
- А молоко для малышки где брать будем?
- Вы с отцом меня учили никогда не отчаиваться и искать выход.
Запасов еды в доме было совсем мало, но Мария Семёновна, не желая мириться со скудным пропитанием распорядилась поставить на стол по случаю рождения нового человека праздничный обеденный сервиз. Фрося выложила на большое плоское блюдо отварной картофель, политый остатками растопленного сливочного масла, каждому в тарелку положила немного кабачковой икры и ломтик хлеба. Ксения усадила мальчика рядом с собой.
Решение с молоком нашли в тот же день. У Фросиной знакомой кухарки месяц назад родился ребёнок. Женщина она была крепкая, молока было много, и она согласилась кормить Еленку в обмен на еду.

5 глава
Липкие, пропитанные кровью, свёртки одинакового размера лежали на столе в кабинете завхоза. Сотрудники госпиталя заходили по очереди, ставили подпись в ведомости и забирали завёрнутое в коричневую бумагу мясо. Это была конина.
Ксения столкнулась у входа с Германом.
- Заберите и мой, Ксения Николаевна.
- Не едите лошадей?
- Я не готовлю, а вам пригодится.
- Хорошо. Только дайте слово, что придёте к нам на обед.
- С удовольствием.
Дома Таша окропила мясо святой водой, а Фрося, негромко возмущаясь её привередливостью, сварила суп и сделала котлеты. Герман принёс булку свежего белого хлеба, врученную ему благодарным пекарем, которому он спас нагноившийся на правой ноге палец, и билеты в театр на концерт Владимира Сикоры, выданные в горсовете.
Когда садились за стол, выяснилось, что Коли нет дома. Решили – нагуляется, придёт, тогда и поест.
Андрей и Таша ели суп с опаской, без аппетита. Фрося ворчала:
- Нечего нос воротить. Люди и этого не видят.
Склонившись к Ксении, Андрей прошептал:
- Будто человека сварили.
Заговорили о новой власти. О чём ещё говорить, когда вокруг царит разруха, голод, бандитизм и конца этому не видно? Большевики не справляются. Съедят лошадей, займутся голубями и воронами? Никто работать не хочет, все только митингуют. Но о большевиках как о покойниках плохо говорить нельзя – либо хорошо, либо никак, иначе можно оказаться в тюрьме. Ну, и что – все свои? И стены имеют уши. А они расстреливают без суда и следствия. Может, всё скоро наладится, как они обещают на своих митингах, и страна превратится в цветущий сад? Но как трудно жить в эпоху перемен! Неужели нас прокляли? Всю страну? Сами виноваты. Распустили интеллигенцию. Они всегда недовольны, им кажется, что знают и видят больше, чем остальные, всё время им хочется что-то изменить, перевернуть с ног на голову. И царь был слишком мягкий, с нами так нельзя.
Все горячились, каждый считал своё мнение единственно верным. Увлёкшись разговорами, Ксения и Герман едва не опоздали на концерт.
Любимец новороссийской публики тенор Владимир Сикора пел арии из опер и оперетт, ему неистово аплодировали. А его голосистую трёхлетнюю дочку Ружену, спевшую «Москву златоглавую», и вовсе искупали в овациях.
Немного праздника среди тяжёлых и тревожных последних месяцев были необходимы и Ксении, и Герману. Мрачные мысли о неопределенном будущем отступили, когда они вышли, держась за руки, из театра.
Ветер немного утих, потеплело.
Ксения и Герман нежно и смущенно поглядывали друг на друга, не заметили, как оказались на набережной, ушли на мол, вдыхали свежесть волнующегося моря, наблюдали за его необузданной мощью и бескрайней красотой. Волны накатывали одна за другую, разбивались о берег, превращаясь в миллиарды брызг. А они говорили и говорили: о море, об искусстве, о прочитанных книгах, не касались только политики и медицины.
Хорошее настроение мгновенно улетучилось, когда подошли к рынку. На небольшой площадке перед воротами озверевшая толпа терзала мальчишку, стащившего у торговки бублик. Сквозь грязь на зарёванном лице Ксения разглядела знакомые черты – это был Коля. С криком «отпустите ребёнка» она кинулась в самую гущу, её оттолкнули.
- Какого ребёнка? Здоровый пацан, должен знать, что красть нельзя. Какой смертью казнить будем? – Кровожадно гудела толпа.
- Вы совсем ополоумели? – Герман дотянулся до Коли, попытался вытащить его из толпы, но мальчишку крепко держали. – Люди, вы о чём? Или вы уже не люди? Сколько он должен? Я заплачу.
- Отвали, интеллигент! Голосуем! – Здоровенный детина оттеснил Германа и не давал ему подойти к Коле.
Решили утопить мальчишку в море, схватили его за руки и за ноги, потащили к берегу.
- Не смейте! Вы же люди! У вас самих дети. Возьмите деньги, отпустите его. – Герман и Ксения пытались их остановить, но сила была не на их стороне.
 У самой воды Герману удалось ухватить мальчишку за пальто:
- Не смейте, люди! Прошу вас, опомнитесь. У вас ведь тоже дети. А если их вот так, в ледяную воду?
- Хорошо, мы отпустим пацана, но утопим тебя. - Здоровенный детина в длинном полушубке оттолкнул Колю и схватил Германа за плечи.
Людьми овладел массовый психоз, они потеряли способность мыслить. События разворачивались стремительно. Ксения прижимала к себе плачущего Колю и одновременно пыталась защитить Германа. Её оттолкнули, скрутили Герману руки и потащили к пирсу. Она кричала, что он врач, но её никто не слушал. Одержимая местью, разъярённая толпа упивалась собственной злобой. Улюлюкая и свистя, люди сбросили Германа в холодную декабрьскую воду.
От нестерпимого холода перехватило дыхание, пальто быстро намокло, стало тяжёлым, потянуло на дно, и в какое-то мгновение Герману показалось, что он не выплывет. Но ноги коснулись дна, значит не глубоко, метра три. Это придало сил, он оттолкнулся, поднялся на поверхность и поплыл к берегу.
Море штормило, Германа то кидало к берегу, то отбрасывало назад. Он отчаянно боролся со стихией и чувствовал, что теряет силы. Ксения, обдаваемая шквалом солёных брызг, стояла по колено в воде, тянула к нему руки. Ноги её заливало ледяной водой, но она этого не чувствовала.
Заметив солдата, прицелившегося в Германа из пистолета, Ксения встала напротив него, истошно, перекрикивая шум моря, закричала:
- Он – врач! У нас в городе нет таких врачей! Помирать от тифа будете – кто вас спасёт? Остановитесь, люди!
И люди вдруг очнулись от морока. Толпа затихла, ошарашенная содеянным. Солдат убрал пистолет, а Герман, наконец, добрался до берега и упал на камни у кромки воды. Ксения помогла ему выбраться на берег. Он медленно выпрямился, вода ручьём стекала с тяжелого зимнего пальто, шапка качалась на волнах вдали от берега.
Люди притихли и расступились, пропуская Германа, Ксению и Колю. 
Ветер усилился, и мгновенно похолодало. Удары волн о берег стали похожи на выстрелы. Солнце почти село за горизонт, сумерки усилили чувство тревоги. Одежда на Германе и на Ксении покрылась ледяной коркой. Они выбрались на набережную. Кто-то поймал для них извозчика, им помогли сесть в фаэтон с поднятым верхом.
- Тётя Ксения, простите меня. – Бормотал всю дорогу Коля.
- Разве мы тебя не кормим? – Зубы от холода стучали, и Ксения с трудом произнесла фразу.
- Меня мальчишки подговорили.
- Мало ли на что тебя ещё подговорят в жизни. Никого и никогда не слушай! Живи своим умом. В следующий раз нас может рядом не оказаться. Учись признавать свои ошибки и отвечать за свои поступки. – Герман, в отличие от Ксении, был так зол, что холода не чувствовал.
У ворот дома их поджидал встревоженный Андрей. В руках у него была винтовка, выменянная на отцовский золотой портсигар, из которой он не умел стрелять. Он даже не знал, заряжена ли она. Так он решил охранять семью и теперь, не дождавшись Ксении и Германа решил идти их встречать.
Германа и Ксению развели по разным комнатам, сняли в них мокрую, заледеневшую одежду, надели сухое бельё. Заставили Германа выпить водки, съесть горячий суп и уложили в комнате Николая Ивановича. Ксения пить водку отказалась, но согласилась попарить ноги в горячей воде.
Неожиданно явился изрядно выпивший Гурий. Он держался уверенно, словно был не в гостях, а у себя дома. Разложив на столе давно невиданные конфеты и шоколад, бросился целовать руки Марии Семёновне.
- Откуда такая роскошь, Гурий Аркадьевич? 
- Для вас всё, что угодно, Мария Семёновна! И для Ксении Николаевны.
- Я отказываться не буду. Спасибо. Тем более, что нас стало больше. У нас теперь двое деток. Одна совсем крошечная, только родилась. Еле кормилицу ей нашли. Платим продуктами. Так что конфеты – в самый раз. Спасибо.
- А дети чьи? – Гурий удивлённо переводил взгляд с Таши на Анни.
- Теперь наши. Сироты они. – Ответила Таша.
- Время тяжёлое настало. Прокормите? – Гурий повернулся к Ксении.
Она не хотела вступать в разговор, за неё ответила Анни:
- Справимся. С Божьей помощью.
Гурий заметил ботинки Германа, сушившиеся у печки - голландки.
- Могу я увидеть хозяина этой обуви? – Он снова обратился к Ксении.
- Нет. Он спит. Он упал в море. – Вновь вместо неё ответила Анни.
Отказавшись выпить чаю, Гурий стал прощаться. Ксения вышла его проводить.
- Что делает Щедринин у вас дома?
- Герман Всеволодович спит. Он спасал Колю и оказался в воде.
На лице Гурия было смятение, сменявшееся то яростью, то надеждой. Он ничего не говорил, но скрыть эмоции не мог. Ксения поёжилась от холода, он понял, что она сейчас уйдёт и он не успеет сказать то, ради чего пришёл:
- Не могу жить при этой власти, Ксения Николаевна. Хочу уехать за границу. Поедемте со мной. Я вас умоляю.
- Нет. Это даже не обсуждается. Я желаю вам хорошо устроиться на чужбине. Прощайте.
- Вот, самое главное – на чужбине. И без вас. Без вас мне зачем ехать? А с вами я смогу жить где угодно!
- Нет, жить вам придётся без меня. Прощайте, Гурий Аркадьевич.
- Выпроваживаете, Ксения Николаевна? А ведь никто не будет вас любить так, как я. Мой друг Герман свою работу любит больше всего на свете. Он не даст вам того, что могу дать я.
- Мне ничего не надо. Простите, я замёрзла.
Гурий пожал протянутую руку, сбежал с крыльца и медленно побрёл по улице, оглядываясь на дом, в надежде, что Ксения его остановит. Но она заперла калитку и ушла в дом.
Взбудораженные происшествием, никто не хотел идти спать, все сидели в зале. Мария Семёновна снова заговорила о своей скорой смерти и о том, что Ксении нужна опора и защита, и было бы хорошо если бы она вышла замуж за хорошего человека.
- Бабуля, не время об этом говорить. Ни о моём замужестве, ни, тем более, о вашей смерти.
- Герман Всеволодович – достойный человек! Будет звать, не отказывайся, Ксения. - Мария Семёновна ласково посмотрела на внучку, и та погладила её по руке.
Не смотря на усиленный паёк врача, получаемый Ксенией, и помощь Германа, еды в семье становилось всё меньше. Опасаясь надвигающегося голода, Ксения, тайком от бабушки отправилась на рынок, чтобы продать серебряный поднос. Попросила Колю помочь.
На рынке, как и в мирное время, было шумно и многолюдно: работали пекарни, пивные, харчевни, кофейни, чистильщики обуви громко зазывали шутками и прибаутками. Длинными рядами стояли крестьянские повозки, станичники торговали с них летом овощами и фруктами, зимой салом, мясом, яйцами, маслом, зерном. Лошади лениво жевали овёс и сено. Мальчишки таскали еду у зазевавшихся торговок, и те, заметив воришек, с криком пускались в погоню.

Ксения нашла ряд, где торговали вещами и встала с краю. Поднос купили на удивление быстро. Высокая тётка, в добротном тулупчике и казацкой папахе, попыхивая папиросой, со знанием дела покрутила его, рассмотрела со всех сторон и сунула Ксении в ладонь несколько купюр. Поднос стоил гораздо дороже, но Ксения, обрадовавшись, что поднос купили, торговаться не стала. Денег должно хватить на пропитание их большой семье и кормилице Еленки на пару дней. Может, ещё на завтрак на третий день что-нибудь останется.
Сложив продукты в сумку, Ксения оглянулась – Коли нигде не было. Решила подождать – может, отошёл и вернётся на то же место.
Старик с седой бородой, в ватной женской кофте, потянул её за рукав:
- Куда мы катимся, барышня? Вот, извольте, чтобы не умереть с голоду, я обменял антикварную вазу семнадцатого века на кусок хлеба.
- Вы сильно продешевили. - Ответила ему пожилая женщина, кутаясь в мужское суконное пальто и крепко держа в руках выставленную на продажу добротную котиковую шубу с песцовым воротником.
Проходивший мимо мужчина заметил ехидно:
- По белым скучаете? Шо ж с ним не утекли?
Старик побледнел, его лицо мгновенно покрылось испариной:
- Глупости изволите говорить, господин хороший. Я порядок требую.
Вглядываясь в толпу людей, Ксения невольно слушала их разговор.
- Будет порядок, дед, будет! – бросил прохожий насмешливо и отошел.
К старику наклонился высокий мужчина в гражданском потрёпанном пальто, но военная выправка выдавала в нём офицера:
- Большевики, похоже, никуда не денутся. Нужно приспособиться. Перекраситься в защитный цвет. И затаиться.
- Я вижу вы, сударь, уже приспособились? – Старик горестно покачал головой.
- И вам советую. А то вы с вашим «сударь» не долго протянете. – Бросил военный и удалился.
Поняв, что Колю не дождётся, Ксения направилась в милицейское управление, находившееся неподалёку. У входа столкнулась с Димитросом Куракли. Он снова при виде Ксении пришёл в замешательство, но быстро справился с собой, провёл её в кабинет, внимательно выслушал, отправил милиционеров на поиски мальчика.
Колю нашли быстро.
Вместе с беспризорниками он сидел у костра, разведённого внутри полуразрушенного дома, и ел печёную картошку. Домой идти наотрез отказался, заявил, что не верит в смерть отца и отправится на его поиски. Уверения Ксении, что ждать возвращения отца можно и дома, не помогли. Мальчишка спрятался за товарищей и отступал назад, если Ксения пыталась к нему приблизиться.
  Димитрос пришёл на выручку:
- Хочешь, я помогу тебе? Но при условии, что пойдёшь сейчас домой и не будешь больше убегать.
- Как вы мне поможете? – Коля глянул на него исподлобья.
- Я работаю в следственном комитете. Вот мои документы. – Димитрос показал ему красную книжицу. – Я разошлю данные о твоём отце по всем городам. Если он жив, то откликнется.
Коля долго думал, шмыгал носом, потом согласился. Подхватил сумку с продуктами:
- Я вам помогу, тётя Ксения.
Ксения повернулась к Димитросу:
- Спасибо вам. Я бы его не нашла.
- Не за что. Обращайтесь по любом вопросу, Ксения Николаевна, я вам всегда помогу.


6 глава
Мальчишка одной рукой цеплялся за подножку пролётки, другой зажимал газету:
- Новости! В Турции вспышка бубонной чумы!
Сунув пацану монету, Герман подумал, что только этой напасти не хватало, развернул газету, где на первой странице сразу бросался в глаза огромный кричащий заголовок о начавшейся за морем новой эпидемии. Дальше мелким шрифтом сообщалось о грубом нарушении Германией Брестского мира. Немцы оккупировали часть Украины, Одессу, Николаев и Крым. Это намного ближе, чем турецкая чума и не менее опасно. На следующей странице статья о том, что Черноморский флот находится в тяжёлом положении, поскольку немцы, согласно договорённости, требуют сдать им все корабли, в том числе и те, что уведены на стоянку в Новороссийск. А он удивлялся откуда столько военных судов появилось у восточного мола, у первой и второй пристани, у каботажного причала.
Работы в госпитале стало больше. Кроме солдат шли горожане с тифом, с аппендицитом, с пневмониями, отравлениями и прочими напастями. Несмотря на загруженность, персонал госпиталя, как только выдавалась свободная минута, обсуждал последние новости, и все гадали, что же будет с военной эскадрой.
В городе появилось много всякого сброду. Подозрительные личности шастали в людных местах, сеяли смуту среди жителей, пугали приходом кайзеровских войск, предрекали жестокую расправу всем. И тем, кто за большевиков, и тем, кто за белых.
Новое, советское правительство, отдавать немцам военные корабли не собиралось, и когда кайзеровские суда выдвинулись в Новороссийск, пришла телеграмма за подписью Ульянова-Ленина – затопить Черноморский флот в Цемесской бухте.
На судах из продуктов остались солонина, да чай с сухарями. Матросы жаловались на плохое питание, но решение о затоплении флота вызвало волну возмущения и отодвинуло на задний план надвигающийся голод. Начались бесконечные, до хрипоты и рукоприкладства собрания. Спорили – топить или сражаться до последнего матроса. Были и те, кто хотел вернуться в Севастополь и сдаться немцам.
- Приказ не настоящий! Этого не может быть! Виданное ли дело – собственноручно топить свои же суда!
- Подослали враги революции!
- Ясное дело – топить нельзя! Если потопим, будем предателями России. С другой стороны – нельзя немцам сдавать эскадру. 
Представители всех судов собрались на линкоре «Воля», всю ночь решали, что делать. К единому мнению не пришли. В результате голосования оказалось – шестьсот человек за потопление, семьсот за продолжение борьбы и затопление только в случае сдачи Новороссийска. Шестьсот воздержались. Несколько судов ушли в Севастополь сдаваться на милость победителей.
В то же время в Кубано-Черноморском ЦИК шли горячие споры. Председатель Рубин был против затопления кораблей. Противоположную точку зрения отстаивал, старший лейтенант дворянин Кукель, возглавлявший эсминец «Керчь». В конце концов решили, что не пойдут против решения Советского правительства.
После собрания вышли на крыльцо, постояли молча, не глядя друг на друга, и разошлись. Всем было тяжело. Виданное ли дело, самим погубить лучший флот страны!
Восемнадцатого июня тысяча девятьсот восемнадцатого года, на рассвете, корабли стояли на рейде в Цемесской бухте. Вся бухта словно курилась серым дымом – гасили топки.
Народ тянулся к пристани. Всем хотелось собственными глазами увидеть это жуткое зрелище.
Едва рассвело, Андрей, Ксения, Коля и Герман были на набережной. Люди занимали весь берег, сидели на заборах и крышах. Все молчали.
На дредноуте «Воля» играл оркестр. Музыканты, одетые в парадные костюмы с начищенными пуговицами, выстроились на палубе, и над водами бухты лились звуки маршей.
Флажный сигнал «Погибаю, но не сдаюсь!» первым взвился на эсминце «Гаджибей», затем на остальных судах.
По набережной пронёсся единый вздох.
На линкоре «Свободная Россия» в высокой клетке на жёрдочке вниз головой висел старый облезлый попугай, любимец всей команды, и кричал противным голосом:
- Пушки на больварки! Картечью по палубе! Боцман, гррррязь на палубе! Вздёрну на рее! Мокрый шкот ему в глотку! Бросить его в трюм!
Сняв клетку с крюка, матрос набросил на неё тёмное покрывало, потащил к трапу. Попугай затих.
Михаил Николин открыл дверь рубки. Её рвануло из рук неожиданно набежавшим порывом ветра, фуражку сорвало с головы и унесло в море. Он судорожно сжимал побелевшими пальцами поручни, из глаз катились слёзы. Палубу начала захлёстывать вода. Происходящее казалось ему дурным сном, наваждением. Он одним из последних покинул линкор «Свободная Россия». Прыгнув в шлюпку, яростно, до боли в суставах, сжимал весло, не замечая воды, заливавшей судёнышко.
Столпившийся на берегу народ наблюдал, как матросы на палубах танцевали «яблочко», потом снимали бескозырки и садились в шлюпки. Постепенно корабли опустели. На фалах неживых уже кораблей ветер трепал флаги.
На «Керчи» командовал лейтенант Кукель. Корабельная рында гремела тревогу, выл ревун минной атаки. Первая торпеда с «Керчи» ударила в борт «Федониси». Белый столб дыма и пены опрокинул миноносец.
Народ на берегу ахнул, отшатнулся. Все мужчины сняли головные уборы, некоторые плакали, не стесняясь слёз.
Как же больно смотреть на тонущие корабли! Большинство горожан родились и выросли у моря, плавать научились раньше, чем ходить, привыкли и к морскому бризу, и к шторму, любили наблюдать, как лодки, казавшиеся крошечными рядом с большими пароходами, юрко сновали в водах бухты. И максимум, что видели – затонувший перевернувшийся баркас. А тут тонул целый флот!
Затаив дыхание, люди смотрели, как очередной огромный корабль медленно оседал на правый борт. Весь в дыму он кренился всё больше и больше, и, наконец, с грохотом, роняя в воду орудийные башни, перевернулся вверх килем и через полчаса ушёл на глубину.
Корабли уходили на дно один за другим. Чайки носились над потревоженными водами бухты и дрались из-за рыбы, оглушённой взрывами и всплывавшей вверх брюхами.
Остался только миноносец «Керчь». Он на полном ходу ушёл за мыс Дооб. При подходе к Туапсе «Керчь» дал в эфир радиограмму: «Всем! Всем! Всем! Погиб, уничтожив часть судов Черноморского флота, которые предпочли гибель позорной сдаче Германии. Эскадренный миноносец «Керчь».
Открыли кингстоны, спустились в шлюпки. Кукель последним покинул корабль.
Всё было закончено за час. Народ молча расходился.
- Как же так? – недоумевал Андрей. – Это же наша эскадра! Лучше бы воевали. Дрались! Но отстояли бы корабли!
Ксения гладила его по вздрагивающим плечам, сама украдкой вытирала слёзы. Потрясённый Герман вглядывался вдаль. Не давали покоя вопросы: «Как так? Почему? Разве нельзя было увести корабли в другой порт? Эта трагедия войдёт в историю страны».
Тихое и невозмутимое в этот день Черное море ответы не давало.
Поздно вечером Михаил пришёл домой. Долго стоял перед портретом отца. Отправляя его на службу, отец наказывал служить верой и правдой своему Отечеству. Теперь он не знал, кому служить и что делать.

7 глава
Город жил как на вулкане. В июле всех потрясла страшная весть – Николая Второго казнили вместе с семьёй и прислугой. А в августе в бухту вошла немецко-турецкая эскадра. На море шли ожесточённые бои.
Едва Россия вышла из первой Мировой войны, как тут же разгорелась Гражданская война, и Новороссийск превратился в крупную перевалочную базу. Тысячи солдат прошли через город. На вокзалах, в порту не иссякал людской водоворот, на улицах столпотворение как в столице. Кроме разрухи и голода народ умирал от тифа и гриппа. Средств дезинфекции не хватало, царила дикая антисанитария, инфекции распространялись с огромной скоростью и косили людей почище пуль.
Герман с трудом прорвался в администрацию города:
- Закройте гимназии, синематограф, рынки. Сделайте всё, чтобы меньше было скоплений людей. Пусть сидят по домам, целее будут!
От него отмахнулись, как от назойливой мухи. Не до него было – белые теснили красноармейцев, приближались к городу. Люди гибли кругом. Кому суждено, тот выживет.
Станция была забита людьми. На железнодорожных путях стояли эшелоны с наглухо закрытыми классными вагонами, в то время как в товарных умирали раненые, женщины, дети. Обозы, беженцы были повсюду, куда не посмотри, ступить некуда. По улицам шныряли турецкие и немецкие разведчики.
На окраинах города уже шли бои. Красные отступали, белые беспорядочно палили по городу. Когда стало понятно, что Новороссийск не удержать, ЦИК постановил: всем руководителям партийной организации покинуть город, либо уйти в подполье.
Димитроса Куракли оставили руководить подпольем. Михаил тоже остался в городе. Герман, верный клятве Гиппократа, продолжал оперировать и лечить всех, кто обращался за помощью.
Белогвардейцы серой массой скатились с гор. В город вошла Добровольческая армия. Снова сменилась власть. Губернатором Черноморского округа был назначен генерал Кутепов. Вступив в должность, он на три дня отдал город на растерзание своим солдатам.
На город опустилась чёрная тень белого террора.
На Карантинной площади стучали молотки – спешно строили виселицы. Шло беспощадное уничтожение партийных работников, солдат и матросов. Тысячи раненых и больных красноармейцев были зарублены шашками. Их вытаскивали из госпиталя, закапывали живыми в землю, топили в море, вешали на столбах и деревьях.
Пороли шомполами не только мужчин, но и женщин, и детей. Андрей, повсюду сующий свой нос, получил пятнадцать ударов по голой заднице и еле приполз домой.
Он лежал в своей комнате на кровати на животе и стонал от боли. Ксения смазывала струпья мазью и умоляла брата не выходить на улицу.
- Ну, что тебе дома не сидится? Опасно на улице, Андрей! За что они тебя так? – Вопрошала потрясённая Мария Семёновна.
Он не решился ей рассказать, что стал случайным свидетелем, когда в железнодорожном парке белогвардейцы заставили путевых рабочих рыть ямы, а потом их туда столкнули и засыпали землёй. Сто человек закопали заживо! Земля над ними шевелилась.

Тем временем, бывший правящий класс, промокнув смертельную испарину, воспрянул духом. Из всех щелей полезли, возвращаясь к власти, слуги старого режима. Вновь замелькали титулы князей, графов. «Сиятельства» и «благородия» стремились на юг под защиту белой армии.
Через три дня после прихода белой армии в город вернулся владелец цементного завода Петроконский и потребовал, чтобы все рабочие собрались на заводском дворе. А поскольку почти все мужчины ушли с большевиками или в подполье, остались только те, у кого большие семьи, да женщины и инвалиды. Есть хотели все, и потому пришли в надежде получить работу. Несмотря на то, что многие рабочие явились вместе с детьми, народу собралось немного, не заполнили и половину площадки перед заводоуправлением.
Петроконский, очень толстый, с тройным подбородком, с заплывшими жиром глазами и толстой сигарой во рту (именно таких буржуев рисовали большевики на плакатах с надписью – «капиталистическая гидра»), выбрался из фаэтона и, цепляясь руками за металлические, заржавевшие поручни, тяжело поднялся на крыльцо. Несколько минут не мог отдышаться, вытирал большим клетчатым платком красное лицо. Рабочие терпеливо ждали.
  Сунув платок в карман куртки, он с ненавистью осмотрел небольшую толпу. Лицо его ещё больше налилось кровью. Петроконского душил гнев. Ему хотелось поскорее наверстать упущенную выгоду, а народу нет. Он прокричал:
- Вот что! Кто хочет работать – работайте, а кто недоволен, вон, к е… матери! И бараки освободить. Кто работать не хочет, выметайтесь сегодня же! Других найму.
Рабочий люд стоял в унынии. Вновь вернулось то время, когда наживаться будут вот такие богачи, местные и столичные, иностранные капиталисты, а они опять будут трудиться от зари до зари за жалкие гроши и ютиться в холодных бараках с облезлыми стенами и дырявыми крышами. За недолгое время, что у власти в городе были большевики, они не стали жить лучше, но вздохнули свободно и у них появилась надежда на лучшее будущее. Теперь их снова этой надежды лишили.
- Что делать теперь? С голоду подыхать? Пойду работать. У меня ребятишек шесть душ. – С горечью произнёс мужчина в заштопанной рабочей одежде. Он протиснулся между людьми, пошёл к крыльцу. За ним в контору потянулись остальные.

Через неделю после того, как в город вошла Добровольческая армия, Германа арестовали. И снова во время операции, обвинив в том, что он лечил красных. Всё повторялось, как в дурном сне. Держа в руках окровавленный скальпель, Герман потребовал, чтобы вышли из операционной:
-Я должен закончить!
На этот раз его послушались, ждали за дверью, а потом предъявили обвинение в сотрудничестве с большевиками.
- Я – врач. Я лечу всех, кто в этом нуждается. Белах, красных, зелёных… - Говорил он устало, уже ничему не удивляясь.
- Собирайтесь. Там разберутся.
Преодолев все препятствия, Ксения пробилась на приём к Деникину. Невысокий, с седой бородкой аккуратным клинышком и пышными усами он производил впечатление вполне добродушного человека, но только до тех пор, пока не заговорил резким каркающим голосом:
- Знаю, что вы – дочь бывшего градоначальника Николина. Только поэтому я согласился вас принять. Но вашу просьбу я удовлетворить не могу. Отпустить врача, лечившего большевиков?! Ни за что! Он – предатель. Его ждёт расстрел!
Доводы, что Щедринин лечит всех и служил врачом в царской армии, к тому же, он – единственный в город врач – инфекционист и отличный военный хирург действия не возымели.
Ксения не помнила, как добралась домой, упала на руки Анни и разрыдалась.

8 глава
Случайная встреча с давним другом, с которым вместе учились в Морском училище в Кронштадте, Григорием Галатоном, изменила жизнь Михаила Николина, придала ей смысл и обозначила цель.
Галатон в чёрной форме капитана Марковского полка, который был особо доверенной частью Деникина, выглядел щеголевато.
Они обнялись, долго вспоминали беспечные юношеские годы. Поглядывая на друга, Михаил выразил сожаление, что они оказались по разные стороны баррикад. Посмеявшись, Галатон похлопал друга по плечу и, зная, что Михаилу можно доверять, признался, что он - большевик, служит в разведке, в Новороссийск приехал с особым поручением и ему нужен человек, хорошо знающий город. Михаил не стал дожидаться предложения, протянул Григорию руку – он вполне для этого подходит, готов сотрудничать, но прежде нужно спасти замечательного врача и просто хорошего человека.
Галатон лично явился в новороссийскую тюрьму с предписанием немедленно выдать заключённых для сопровождения на расстрел. Список большой, среди них доктор Щедринин.
Начальник тюрьмы посмотрел недоверчиво, покрутил ручку телефона. Тот молчал.
- Не понимаю. Мы всегда расстреливаем на месте. Щедринин уже там.
- Остановите немедленно! Генерал Деникин намерен провести показательную казнь. Приехали высокопоставленные люди, среди них - сербский королевич.
Потом Герман удивлялся, почему эти минуты, когда он стоял у расстрельной, забрызганной чужой кровью, стены, стёрлись из памяти. Не мог понять – почему, стоя с завязанными за спиной руками и слушая, как щёлкают затворы винтовок, он ничего не испытывал. Что это было? Внезапная душевная тупость или остановка сознания? Казалось, время замедлило свой бег. Он смотрел равнодушно на отверстия дул и ничего не чувствовал. А можно ли испытывать душевные муки, страх и боль, когда все надежды отняты и знаешь, что ничего больше не будет? Ещё секунда, другая, и всё…
Вдруг во двор вбежал солдат, закричал:
- Стойте! Срочно! – И вручил офицеру записку. Тот быстро прочитал, дал команду опустить винтовки.
- Вас расстреляют в другом месте.
Герману завязали глаза и повели. А он думал, что лучше бы расстреляли сейчас. Уже всё было бы кончено. И снова навалилось безразличие. Его куда-то долго везли, или ему это только показалось, что долго, потом сняли повязку с глаз, развязали руки, пересадили в фаэтон. И вот он оказался в каком-то доме. На него смотрели с сочувствием, уговаривали поесть. На тарелке картофельное пюре, большая сочная котлета и горка зелёного горошка. Как ни странно, но он, несмотря на только что пережитое сильное потрясение, почувствовал сильный голод. Еда была очень вкусной. Затем ему налили горячую ванну и уложили спать в тёплой комнате, накрыв пуховым одеялом.
Вскоре он проснулся, и почувствовав, что его держат за руку, лежал, не открывая глаз. Знал, что это Ксения. И мысленно молился, чтобы это продолжалось как можно дольше. Всю жизнь!
А у Ксении внутри был пожар. Горело всё, в том числе, щёки, губы, глаза. И взгляд был полон восхищения и отчаяния. Как же она его любит! Любого. Пышущего здоровьем, уверенного в себе врача, отдающего распоряжения, или наоборот, измученного, такого, как сейчас, беспомощного, лежащего на узкой металлической кровати. Лишь бы он был рядом. А Герман это чувствовал, будто читал её мысли. Он испытывал то же самое.
Галатон с отрядом, в который вошёл Михаил, продолжал действовать. 
Городской театр сиял огнями, в фойе оркестр играл бравурные марши, зал был полон народу. Чествовали прибывшего в город сербского королевича. Зажиточные горожане, те, что не покинули город, и приезжие небедные люди, убежавшие на юг от большевиков, достали из сундуков и дорожных баулов свои лучшие наряды и драгоценности, и явились не только для того, чтобы посмотреть на сербского наследника престола, но и себя показать. Слышались возгласы: «Всё вернулось! Слава тебе, Господи!»
Люди Галатона в форме офицеров Марковского полка степенно прогуливались по коридорам и фойе театра, отдавали честь офицерам, целовали руки дамам.
На сцену, украшенную белыми астрами и хризантемами, из ложи важно взирал сербский королевич. Георгий Карагеоргиевич, говоривший по-французски лучше, чем по-сербски, в военном мундире с наградами, был очень хорош собой, и с довольным видом ловил на себе пылкие взгляды молодых и не очень дам. Рядом с ним сидел довольный Деникин. Ему ещё не доложили, что его «приказ» выполнен и двадцать человек, приговорённых к расстрелу, отправлены в указанное место.
Вдруг свет погас, в кромешной тьме раздались выстрелы, началась паника. Пули свистели рядом с головой королевича, он упал на пол и проклинал ту минуту, когда согласился принять предложение Деникина приехать в эту чёртову Россию. Генерал орал осипшим от бешенства голосом:
- Кто посмел? Найти негодяев!
Никого не нашли. «Марковцы» искали вместе со всеми. Едва горожане и белогвардейцы пришли в себя, как разнёсся слух о похищении Зюзю, хорошенькой дочери начальника интендантской службы полковника Морозова, которая сидела в первом ряду портера.
Любящий папаша умолял Деникина бросить все силы на поиски дочери. Тот помочь отказался, и упрекнул полковника в том, что не следовало тащить за собой дочь в пекло войны.
- Но мы же с ней одни, ваше высокопревосходительство! С кем бы я оставил юную девушку, когда вокруг такое происходит?
Деникин ему не ответил, махнул на дверь:
- Не до тебя.
А ночью к Морозову тихо постучали.
Михаил Николин с наклеенной бородой и в шляпе, надвинутой на глаза, прошёл в комнату, сел на стоявшее у печки-голландки, кресло. Сильно пахло валерьянкой. Приземистый, широкогрудый полковник в тёплом фланелевом халате и толстых шерстяных носках сразу догадался, что речь пойдёт о дочери, стоял перед Михаилом навытяжку и с надеждой в глазах.
- Да вы садитесь, Семён Евграфович. – Морозов послушно присел на край стула. - Не бойтесь, я вас не трону. С вашей дочерью всё в порядке. Ни один волосок не упал с её чудесной головки.
- Правда? – Голос у полковника дрожал.
- Зачем мне врать?
- Вы её кормите?
- Конечно. Не так изысканно, как она привыкла, но не голодает. Вы же хотите её вернуть?
- Конечно! – Полковник молитвенно сложил на груди руки: - Вижу, вы – человек благородный. Я вам верю. Что угодно за Зюзю!
- Отлично! Записывать не надо. Запоминайте.
Через день, в обмен на Зюзю, полковник Морозов, тайком от генерала Деникина, отправил на станцию Тоннельная три вагона с продуктами, патронами, гранатами и обмундированием, только что привезёнными для белых из Англии. Дальше вагоны ушли по назначению – в Красную Армию.
Сам полковник Морозов с дочерью исчез в неизвестном направлении.  Ходили слухи, уплыл на баркасе Перса в Турцию, заплатив за это чистым золотом.
На рассвете Галатон, его люди, а с ними и Герман покинули город. За голову Галатона белогвардейцы обещали сто тысяч рублей. Михаил остался в подполье.

9 глава
Поначалу у Фроси болела голова, потом начало ломить суставы, будто её затоптала лошадь. Температура то резко поднималась, то падала, потом появились хрипы в лёгких, сознание путалось, грудь напряжённо вздымалась и опадала. Время от времени она заходилась кашлем, не могла произнести ни слова. Грипп перерос в пневмонию.
Лекарств от этой напасти не было. Уповать приходилось на крепкий организм и божью волю. Ксения надела маску, пропитанную камфарой, присела у кровати, обтёрла влажной салфеткой Фросино посеревшее лицо. В груди у неё забулькало, она откашлялась, плюнула на пол зеленовато-красную слизь. Ксения невольно отшатнулась, подтянула подол платья, поправила маску.
 Штамм H1N1 мутировал в смертоносную форму. Невидимое исчадие зла носило много имён: «инфлюэнца», «испанка», «окопная болезнь», «синяя инфлюэнца». Не всем, столкнувшимся с ней, повезло выжить. Те, кто переболел легко, жаловались на подавленность и на то, что видели, как сквозь запотевшее стекло. Некоторые сражались с ней месяцами, другие сгорали за считанные часы. Фрося умерла на третий день.
Похоронами Фроси пришлось заниматься Ксении.
Увидев перед конторой гробовщика, трудившегося с помощниками не покладая рук, длинный ряд катафалков, она замерла и едва не повернула назад, но потом сказала себе, что не имеет права даже на минутную слабость, что она со всеми проблемами справится.
Погребение стоило дорого. Пришлось продать кольцо и серьги с сапфирами. Кому война – кому мать родна.
По запруженным народом и телегами дорогам добирались до кладбища долго. За гробом шла семья, да немногочисленные Фросины подруги.
Со смерти отца кладбище сильно расширилось. Бесконечные ряды свежих могил уходили за горизонт. Так сильно погосты разрастаются во время войн и инфекций, в стране случилось и то, и другое одновременно.
  - Человеку немного надо – еда, да тепло, да родные, да крыша над головой, проживём как-нибудь. - Успокаивала себя Ксения. Работа в госпитале, где теперь не было Германа, и помощь роженицам занимали всё время, на семью его почти не оставалось. Но домашние сплотились, распределили обязанности и успешно справлялись. Тётя Таша готовила еду, Андрей и Анни занимались Еленкой и Колей, помогали ослабевшей в последнее время Марии Семёновне. Она почти не вставала с кровати и совсем не ела. Ни на что не жаловалась и слабо улыбалась, как только кто-то входил в её комнату. 

На исходе зимы, в стылый, ветреный день, в свой единственный выходной, Ксения отправила Андрея к своим подругам и пригласила их на чай. Первой пришла, сломленная надвигающимся безумием матери и предательством отца, Аполинария. Они давно не виделись и Ксению потрясло подавленное состояние подруги. Это была не прежняя легкомысленная и взбалмошная Аполинария, а совсем другая - потерянная и измученная девушка с черными кругами под глазами. Нунэ тоже была сильно огорчена – большевики отступили и предстояла большая борьба, чтобы оттеснить белую гвардию за море.
Так и не прикоснувшись к чаю и тонким ажурным блинчикам, которые старательно выпекала Таша, Аполинария говорила с надрывом:
- Откуда люди находят в себе силы жить? Терпеть голод, видеть мучения близких? Для чего жить среди нескончаемого унижения и голода, Ксеня? Ничего не радует меня. Страшно. Опереться не на кого.
- Мне тоже сейчас не на кого опереться. Что же теперь, сложить лапки и умереть? Нужно держаться, несмотря ни на что, и не раскисать! – Успокаивала подругу Ксения, а сама думала: как хорошо, что удалось спасти Германа. Если бы с ним что-то случились, смогла бы она бороться за жизнь дальше?
- Какой смысл во всей этой борьбе? – Со слезами повторяла Аполинария. - Чтобы дальше так же убого жить? Если бы не мать, я бы уехала с отцом. А он меня предал. Променял на свою молодую жену. Представляешь? А всю жизнь говорил нам с мамА, что дороже нас у него никого нет и не будет.
Там, где требовалась решительность, Савва Обрадович не колебался, не размышлял, действовал быстро и напористо, и всегда выигрывал. Умел убеждать словом. Лёгкий акцент придавал шарм, заставлял прислушиваться. И вечное российское восхищение иностранцами ему было на руку. Но, если требовались более жесткие меры, так же не раздумывая, применял оружие. Браунинг всегда был в кармане.
Высокий и статный серб Савва Обрадович, в двадцать два года сколотил капитал на поставках сукна, сапог и сёдел из Европы и автомобилей из США, получил свидетельство купца первой Гильдии. Он шёл по жизни твёрдо и уверенно. Повесь ему барабан на шею и будет бить изо всех сил. И вовсе не от дури, а из потребности всегда идти вперёд, не размениваться по мелочам. Жил по принципу – полюбить, так королеву! Но королев на его пути не оказалось, а случилась встреча с княжной Екатериной Дмитриевной Шуваловой. Её родители согласия на брак не дали, и всегда послушная дочь, с молоком матери впитавшая глубинное православное смирение, показала характер и, порвав с семьёй, лишившись титула и содержания, вышла замуж за купца. Всё положила на алтарь любви! Хоть и без родительского благословения, но жили они долго в любви и согласии, пока Савва не встретил на дне рождения у английского консула черноглазую Анечку Юкелис. Она играла на арфе. Звуки бурлили, словно водопад, кружили, переливались, завораживали. Она была одета в соответствующий времени наряд – военный мундир, хорошо сидевший на ладной фигурке, в брюки – галифе, и казалась хорошеньким мальчиком. Она вызвала у Обрадовича два нестерпимых желания: затащить её в постель и бросить всё-всё к её ножкам. Противиться этим чувствам у него не было ни сил, ни желания. Он действовал умело и напористо, и своего добился.
Как ни старалась Аполинария скрыть от матери факт измены отца, та всё равно узнала и, затаившаяся до времени психическая болезнь, мгновенно завладела разумом Катерины Дмитриевны. Она стала подозрительной, никому не верила, даже дочери. У неё исчезли все эмоции. Она не смеялась и не плакала, сидела целыми днями в любую погоду на террасе неподвижно, как каменное изваяние, и глядела на бухту бессмысленными глазами. Аполинария тайком наблюдала за матерью и не знала, что делать.
А Савва, увязнув всеми коготками в неземной страсти, отмахивался, когда дочь ему говорила:
- Седина в бороду, бес в ребро? Она же моя ровесница!
- На два года старше тебя!
- Мама больна. Ты оставишь меня с ней одну?
- Ну, почему же, Полли? Маму можно определить в больницу. Или найди сиделку, я оплачу.
И, несмотря на болезнь жены и просьбы дочери, Савва решил не церемониться, сказал полубезумной жене всё как есть: про отъезд, про новую всепоглощающую любовь, оставил жене дом, дочери автомобиль и погрузился с Анной на корабль. Тем более, что в России всё развалилось, всё смешалось и спуталось, и бизнес невозможно было вести. За новые денежные знаки, выпущенные Деникиным, прозванные в народе колокольчиками, никто ничего не продавал и не покупал.
- Жалкая жизнь. Какой смысл? А цель? Чтобы выжить? Для чего? Чтобы влачить это жалкое существование? – Не унималась совершенно потерянная Аполинария. Ксения поила её валерьянкой. А Нунэ молчать не могла и, сколько Ксения не показывала ей знаками, что лучше пока не спорить, говорила о том, что всё зависит от человека, что хорошее в жизни всегда можно найти, нужно только захотеть и что впереди всех ждёт прекрасное и светлое будущее. Сама Нунэ в это верила. 
Семья Нунэ жила в турецком городе Сасун и в 1896 году, когда там прошли этнические чистки и погибло много армянского населения, что было началом геноцида, её отец перебрался с семьей в Россию. Нунэ с братом родились уже в Новороссийске, но память о том жестоком кровопролитии и страх изгнания жили в их сердцах. Желание сделать жизнь соплеменников лучше, чтобы исчезли раз и навсегда опасения быть убитым только за то, что ты другой национальности, привели Нунэ к революционерам.
В 1916 году в их доме прошёл обыск, жандармы нашли прокламации, призывающие прекратить войну. Шесть месяцев Нунэ просидела в одиночной камере. Отец, не последний человек в городе, за неё не хлопотал. Решил – пусть непослушная дочь хлебнёт лиха сполна, получит хороший урок и не будет связываться с большевиками, а как все женщины в их роду выйдет замуж, будет во всём слушаться мужа, рожать и воспитывать детей. Это были напрасные надежды. Выйдя из тюрьмы, Нунэ с ещё большим рвением принялась переустраивать мир.
Аполинария и Нунэ оказались в разных лагерях. Ксения изо всех сил пыталась сгладить классовые противоречия между подругами, но обе, как только речь заходила о ситуации в стране, спорили до хрипоты, а потом, нахмурившись, смотрели в разные стороны.
Наговорив друг другу неприятных слов, подруги готовы были разорвать отношения навсегда, и уже собирались расходиться по домам, положение спас неожиданно пришедший Михаил.
Заслышав в гостиной девичьи голоса, он быстро скинул в прихожей женское пальто и шаль, которым был замотан до глаз, одёрнул закатанные брюки, поправил свитер и глянул на своё отражение в зеркале. Предстать перед подругами Ксении в женской одежде ему совсем не хотелось. Давно не бритый, с отросшими, падающими на лоб волнистыми волосами, он стал похож на портового грузчика, но никак не на военного инженера – механика с миноносца. Но всё равно он остался собой доволен – главное, не на странную даму в сильно поношенном пальто с облезлым лисьим воротником, в которое ему пришлось облачиться, чтобы добраться с конспиративной квартиры до своего дома и не привлечь к себе внимание часовых, стоявших на всех перекрёстках города.
У него была важная миссия – передать сестре письмо от Германа.
Он приоткрыл дверь и протянул руку со сложенным листом. Ксения всё поняла, тихо охнула, но Полли её опередила, схватила письмо:
- Пляши! Танец заводной куклы! Обожаю его.
- Ты бессердечная!
- Угу! – Засмеялась Полли и стала прежней весёлой девушкой. Откинув крышку фортепиано, она заиграла вальс. Дрожа от нетерпения, Ксения сделала несколько неуверенных движений, неуклюже наклонилась в одну сторону, в другую, повернулась на поднятых носках влево, потом вправо и посмотрела на подругу умоляюще. Полли сжалилась и отдала ей долгожданное письмо.
«Милая, дорогая Ксения Николаевна! У меня всё хорошо, не переживайте. Я занимаюсь тем же, чем и всегда – лечу людей. Человек должен всегда и везде приносить пользу, иначе жизнь теряет смысл. Соболезную по поводу кончины Фроси. Берегите себя. Ваш верный Герман».
Пока длился танец, потом Ксения читала письмо, Михаил, не отрываясь, смотрел на Нунэ. Последний раз он видел её совсем юной гимназисткой в коричневом платье и чёрном переднике, с длинными тёмными косами, смущенно опускающую глаза каждый раз, когда он к ней обращался. Теперь у Нунэ коротко стриженные волосы, она не опускала яркие, чёрные глаза, смотрела с лёгкой усмешкой, упрямо сжав пухлые губы. Немного широкое, будто с чужого плеча платье, не скрывало, а, наоборот, подчёркивало коренастую фигуру, но Михаил не обратил на это внимание, смотрел на девушку, не отрываясь.
- А я и не знал, что у вас такие красивые глаза, Нунэ.
  И Нунэ вдруг покраснела, и вновь, как гимназистка, опустила глаза.
Дочитав письмо, Ксения взглянула на брата и подругу, и поняла, что только что произошло землетрясение для двух отдельно взятых людей и попросила Аполинарию помочь ей на кухне.
А Михаил и Нунэ весь вечер, пока пили чай, не обмолвились ни словом, только поглядывали друг на друга восторженно и удивлённо, при расставании пожали руки. Михаил жалел, что из-за вынужденной конспирации не может проводить девушку домой, а Нунэ даже самой себе не хотела признаваться, что только что влюбилась. Не только не хотела, но и не могла. Ей предстояло по заданию партийной ячейки выполнить опасное задание, которое могло закончится плохо. К тому же, она не знала, на чьей стороне бывший морской офицер царской армии Михаил Николин.
Месяц назад под именем Клавдии Павлиди Нунэ устроилась официанткой в офицерскую столовую. Из разговоров белогвардейцев узнала, что из Новороссийска в Сухум отправят партию соли и пшеницы, и сделала всё, чтобы её взяли буфетчицей на буксир «Кубань». Подпольщики спрятали в пшеницу ящики с гранатами и патронами для товарищей из Абхазии. Нунэ должна была проследить, чтобы груз доставили по назначению, а в случае провала операции - взорвать корабль.
На следующий день после встречи с Михаилом, Нунэ отправилась в опасный рейс. Когда судно отчалило от пристани, она принялась шутить с охранниками. Мило улыбалась, угощала их вином и к тому моменту, когда буксир прибыл в Сухум, они были мертвецки пьяны и крепко спали, что облегчило выгрузку тайного груза.
Нунэ была довольна, светилась от счастья. На явочной квартире в старом полуразрушенном доме князя Голицына, куда она пришла доложить о проделанной работе, вместе с руководителем подполья Соколкиным её встретил Михаил Николин.
Рассказывая подробности операции, Нунэ поглядывала на Михаила, отмечала, что он не отрывает от неё глаз и не скрывает своего восхищения.
Можно было уходить, но бывший пианист Соколкин не удержался и откинул крышку чудом сохранившегося рояля. Пробежал по клавишам. Инструмент не был расстроен, звучал хорошо, что было удивительно в такой обстановке. Соколкин заиграл вальс «Амурские волны». Нунэ решительно поднялась со стула, шагнула к Михаилу. Он положил руку ей на плечо, и они закружились. Нунэ смеялась и думала, что нашла свою собственную, житейскую гавань, где сможет укрыться от бурь, когда в стране наступит порядок, Михаил не отводил от неё восторженных глаз, биение их сердец сливалось и обоим хотелось, чтобы это длилось вечно. Они кружились среди поломанной мебели и разбросанных на полу бумаг, под ногами поскрипывали осколки разбитого стекла, но они этого не замечали, а только чувствовали горячее дыхание друг друга.
Вдруг на улице послышались выстрелы, Соколкин крикнул:
- Облава! Уходим!
Лопнула, взвизгнув, струна у рояля. Михаил потянул Нунэ за руку, они выбежали через чёрный ход. Пробежав через сад, вышли на дорогу на противоположной улице, где их ждала пролётка. Соколкин тут же хлестнул лошадь.
Михаил и Нунэ смотрели неотрывно друг на друга. Они были взрослыми людьми, всё понимали без слов и считали, что не должны скрывать свои чувства. Через февральскую позёмку, закручивающую мусор и пожухлые листья, пробивалась их неожиданная любовь. Кадровый суровый офицер ещё недавно убеждённый в том, что свяжет свою жизнь только с морем, и юная, восторженная большевичка поняли в эти опасные минуты, что не смогут жить друг без друга.
На квартире, что снимал Михаил, на спинку стула было небрежно брошено пальто Михаила и тёплый, подшитый беличьим мехом, плащ Нунэ.

10 глава
В службе врача, тем более военного, нет романтики, а есть только кровь, грязь да стоны больных и раненых. В Гайдуке, в одном из подвалов цементного завода «Цепь», куда белогвардейцы не совались, подпольщики оборудовали лазарет. Кроме раненых красногвардейцев, на лечение приводили больных из местного населения и беженцев.
Сделав обезболивающий укол, орущему от боли из-за воспаления седалищного нерва, и умоляющего, чтобы его убили, вполне интеллигентного вида старику с седой аккуратной бородкой клинышком, Герман зашел за занавеску, где его дожидался худой и высокий мужчина в длинном добротном пальто с рысьим воротником. Явно не из рабочих. Он держался неуверенно, всё время оглядывался. Его согласились отвести к врачу только потому, что он передал подпольщикам три мешка муки.
Вели с завязанными глазами, чтобы не смог понять, где находится.
Герман выслушал его жалобы, осмотрел. На половом органе округлая, безболезненная язва, лимфатические узлы увеличены, лихорадка и мышечная боль.
- У вас сифилис. Нужны препараты ртути и висмута. У меня их нет.
- Я найду.
- И никаких половых контактов! Соблюдайте личную гигиену и не распространяйте болезнь.
- Да-да. Конечно. Премного благодарен, доктор. - Мужчина кланялся и пятился к двери.
Тщательно вымыв руки, Герман Всеволодович прошел за перегородку, присел возле больного четырнадцатилетнего парнишки. Измученная горем мать вытирала влажной салфеткой его выпуклый лоб. Худое лицо мальчика, с обтянутыми, будто старческой кожей, скулами, было синюшного оттенка, в полуприкрытых глазах застыло страдание. Он дышал быстро и поверхностно. Сомнения не было - последняя стадия туберкулёза и помочь уже ничем нельзя. Болезнь, долгие годы считавшаяся «благородной» и даже бывшая когда-то в моде, косила людей наравне с тифом и гриппом. Сделав ребёнку укол камфары, Герман не ответил на вопросительный взгляд матери, и вышел.
Времени на отдых не было совсем. Привезли рабочего, молодого парнишку, с раздробленной рукой с завода «Судосталь», где подпольщики тайком изготавливали оружие. Случилась авария, руку придавило тяжёлым куском металла, расплющило, ни одна кость ниже плеча не уцелела. Пришлось ампутировать.
- Как я теперь без руки? – прошептал, очнувшийся от наркоза рабочий.
- Ты правша?
- Ага.
- Левой у тебя нет, с правой проживёшь.
Гарман вышел из подвала, вдохнул свежий, прохладный воздух. Хотелось спать и есть. Спать хотелось больше. Он вернулся в свой закуток, свернулся на шатком топчане, укрывшись тулупом, и мгновенно уснул. Сквозь сон слышал, как помощник Вишневский говорил:
- Пусть поспит. Двое суток на ногах. Не пущу!
Но вскоре Германа разбудили. Банкир Рябушинский лично пришёл просить посмотреть его ребёнка.
Они долго шли под покровом ночи по железнодорожным шпалам, освещая путь тусклым фонариком. Пока добирались до вагона первого класса, отцепленного от состава и стоявшего неподалёку от станции Гайдук, небо на востоке начало сереть.
Семейство Рябушинских со всеми чадами и домочадцами прибыло в отдельном вагоне в Новороссийск. Англичане за большие деньги готовы были доставить банкира с его семьёй в Англию, но в дороге заболел тифом его десятилетний сын и переезд пришлось на время отложить.
У ребёнка, лежавшего обнажённым в отдельном купе на белоснежном шелковом белье, было спутанное сознание и жар, который ничем нельзя было сбить, тело покрыто сыпью. Герман только развёл руками.
- Герман Всеволодович! Любые деньги, любую просьбу выполню, душу отдам, только спасите сына! – Рябушинский крепко держал Германа за рукав, так, что побелели костяшки пальцев.
- Ничем не могу помочь, Владимир Иванович. Простите. Я бессилен. Это тиф.
Через несколько часов мальчик умер.
Его мать поначалу отказывалась верить в смерть сына, потом, не желая оставлять могилу без присмотра, уезжать отказалась наотрез, и часто падала в обмороки. Германа снова приводили в их вагон, чтобы он приводил её в чувство.
Маленькие, отвратительные бельевые вши, разносившие смертельный яд, никого не щадили. Их жертвами становились не только солдаты в окопах и простой люд, но и генералы, банкиры, барышни в кружевах. Нигде и никогда эта ужасная болезнь не получала такого развития как в России, на юге у Деникина, и на востоке в армии Колчака. Болезнь была свидетельством заброшенности, беспомощности и отчаяния не только белой и красной армий, но и всей страны. На улицах городов стояли гробы, то и дело слышался скрип телег, на которые складывали умерших прямо на дороге.
Германа вновь попросили осмотреть влиятельного человека. Им оказался Евгений Николаевич Трубецкой, представитель старинного княжеского рода, один из основателей конституционного демократизма в России, участник белого движения. С первого взгляда было понятно, что у него сыпной тиф. Трубецкой, обливаясь потом, бодрился изо всех сил, пригласил Германа выпить чаю. Завязалась беседа.
- Народ от церкви отворачивается, Герман Всеволодович. Её ненавидят, потому что она запрещает людям глотать живьём друг друга. – Трубецкой говорил с трудом. 
- Вам нужно отдохнуть, Евгений Николаевич. – Ответил ему Герман, понимая, что помочь ничем нельзя. Если только чудо свершится. На него вся надежда. Но чудеса случаются так редко!
Трубецкой отмахнулся, продолжал:
- Народ, вооружённый для истребления друг друга, сегодня торжествует. Зверь выходит из бездны, облекается в кровь и плоть.
- Хотелось бы увидеть этого зверя. Само по себе ничего не происходит. Кто-то заварил эту кашу, а народ расхлёбывает. Когда-нибудь мы узнаем, кто именно? Или нет?
Видя, что Трубецкой совсем ослаб и начинает заваливаться набок, Герман помог ему лечь на диван. Трубецкой продолжал быстро и неразборчиво говорить, потом умолк ненадолго и вдруг произнёс громко и отчётливо:
- Пора начинать Великую литургию. Отворите царские врата. – Послышался протяжный, с бульканьем вздох, и его не стало.
Вернувшись в подвал, Герман, не раздеваясь, в тёплом пальто и шапке сел на стул, налил в стакан спирт, залпом выпил и не почувствовал его горечи.
Навалившаяся усталость была не только физическая, но и душевная, какая бывает от бессилия, когда наблюдаешь, как всё летит под откос, как ломаются человеческие судьбы, гибнут ни за что молодые, крепкие, часто хорошо образованные люди, способные принести пользу отечеству, а ничего не можешь исправить. Какая неведомая сила столкнула всех на краю бездны? И теперь повсюду на улицах грязные, одинокие, ошеломлённые, охваченные огнём тоски, часто смертельно больные люди, не знающие, что делать, как жить, где искать защиты. Ничего нет страшнее войны, тем более гражданской.
Выпив ещё стакан спирта, Герман поднялся по разбитым ступеням на улицу. Над городом и бухтой стояла тишина. По склонам Маркхотского хребта сползал густой седой туман – предвестник норд-оста. Где-то там, вдалеке, где светятся городские огни, находится любимая женщина. Она ждёт его, он знает. От этих мыслей стало немного легче на душе. Спирт начал действовать, голова закружилась, Герман сел на камень, привалился спиной к стволу дерева.

11 глава
Жизнь в городе дорожала с каждым днём. На довоенном обильном южном базаре, где продавалось всё, от тыквенных семечек до лошади, теперь возможно было только обменять никому не нужную старинную китайскую вазу или изысканный хрустальный подсвечник на хлеб или картошку, да и то, если крупно повезёт.
Хлеб был мерилом всего. Как валюта. Цена за чёрную буханку доходила до четырёх с половиной рублей за фунт, белый и вовсе был недоступен. Сало с хлебом стало роскошью. Народ голодал.
Кафе «Махно», что в самом центре города, было популярно у спекулянтов и прочих тёмных личностей. Они кутили ночи напролёт и, «держа фасон», за бешеные деньги заказывали изысканный деликатес - тушеную капусту с сосиской.
На против кафе располагалось комендантское управление, там стояла другая толпа – обездоленные, измученные, голодные и плохо одетые белые офицеры. Они с ненавистью смотрели в сторону кафе. Новороссийск превратился в военный лагерь и тыловой вертеп одновременно.
- Поставить с обеих сторон Серебряковской по батарее, да жахнуть картечью! – произнёс, сквозь сжатые от злости зубы, поручик с рыжей, давно не бритой щетиной на лице.
- Шашками бы их, мародёров! Кого мы защищаем, господа? За кого гибнем? - Откликнулся на его слова, стоявший рядом капитан и, повернувшись к военным, крикнул: - А что мы на них смотрим? Вперёд, господа офицеры!
Окруженные офицерами, посетители кафе, несмотря на наличие у них пистолетов, покинули заведение с поднятыми руками, а голодные военные выгребли все продукты из кладовых и на кухне, и впервые за долгое время наелись. Хозяин кафе, старый еврей Натан, не противился. Умудрённый жизненным опытом, знал, что это не самое страшное. Никому не стал жаловаться, подсчитал убытки и успокоился – сможет их компенсировать. Лучше грабеж средь белого дня, чем смерть.
По-прежнему неуловимый Перс организовал производство и сбыт водки, от которой в городе начался мор. Но по сравнению с гибелью населения от пуль и от инфекций, он был незначительным и остался незамеченным.
Учащиеся ремесленного училища группами записывались в Добровольческую армию, их тут же проверяли на «верность отечеству» -  заставляли участвовать в расправах над людьми. Многие подростки, не задумываясь о содеянном, расстреливали соотечественников и доносили, кто на соседей, кто на друзей, а то и вовсе на родственников. В толпе, одурманенной безнаказанностью, легче совершать преступления.
  Молодёжь пребывала в эйфории. Андрей Николин почти поддался уговорам друга вступить в армию, но тут на его глазах расстреляли измученного, покрытого кровавыми струпьями, красноармейца. Потрясённый увиденным, Андрей, прибежал домой, закрылся в своей комнате и долго плакал.
Несмотря на происходящее, Ксения решила, что откладывать дальше крещение Еленки невозможно, попросила Аполинарию стать девочке крёстной матерью, а Андрея крёстным отцом, и отправилась в церковь.
Священник помазал Елене лоб, губки, руки и ноги елеем со словами «печать Духа Святага», что означало - у девочки теперь имеется ангел-хранитель и он защитит её от невзгод, и трижды опустил её в святую купель.
- Во имя Отца и Сына и Святага Духа. Аминь!
Дома, когда сидели за накрытым вышитой скатертью столом, с разложенным на дорогом сервизе, отварным и политым растительным маслом, картофелем, Аполинария расплакалась:
- Как же мне плохо! Я в отчаянии! Мир распадается, всё рушится на наших глазах. Помнишь Шурочку Францову? Какая счастливая, что умерла в шестнадцатом году. На её долю не выпали те мучения, что достались мне!
- Как можно такое говорить? Что тебе досталось? Ты настоящего горя не знаешь. Вот Еленка с Колей, им намного хуже. Сироты. – Ксения накапала в стакан валерьянки. – Выпей. У тебя больная мама на руках, тебе нужно быть сильной.
Ксения старалась успокоить подругу, но у Полли началась истерика. Она упала на диван и кричала, что никому не нужна, что её никто не любит. Это была совсем другая Полли, не похожая на себя, и Ксения с ужасом подумала, что у подруги, похоже, начинается такое же психическое расстройство, как у её матери, а лекарств сейчас не найти и что делать – не понятно.  Не все справляются с невзгодами. И весёлая, привыкшая к беззаботной жизни Аполинария не устояла перед свалившимися на её плечи трудностями, всё чаще теряла самообладание.
– Полли, вы с мамой больше гуляйте. Прогулки на свежем воздухе очень помогают успокоиться. Как только будет возможность, Герман Всеволодович осмотрит Катерину Дмитриевну. – Хотела сказать – «и тебя», но промолчала.
- Отец нас бросил. Мама больна. Страна… Что со страной? Всё катится в тартарары, и я не знаю, как мне жить!
- Ты справишься, Полли. Я в тебя верю. И я справлюсь. Мы вместе с тобой всё преодолеем.

Зарплату в госпитале выдали новыми рублями – «колокольчиками». Лучше бы продуктами. Ксения решила испытать удачу, отправилась на рынок, остановилась возле тётки, державшей в небольшом лукошке десяток яиц.
- Сколько?
- Смотря какие деньги у тебя, барышня.
- Новые. Деникинские.
- Не. Даже не думай. Тут тебе за них никто ничего не продаст. Не деньги это. Бумага. Завтра Деникина скинут, и деньги можно будет выбросить.
Ксения всё же решила ещё побродить по рынку – вдруг повезёт. В толпе заметила Горбуновского. Бывшего депутата Государственной Думы с трудом можно было узнать в измождённом постаревшем мужчине в грязных обносках. Он только что выменял костюм-тройку из хорошей английской шерсти на буханку чёрного хлеба. Ему было неловко предстать перед Ксенией в потрёпанном виде, и он сделал вид, что не заметил её, но она его окликнула.
- Семён Андреевич! Что же вы к нам не заходите?
- Здравствуйте, милейшая Ксения Николаевна! Простите. Неловко мне. Совсем обносился. Стыдно приходить в приличный дом в таком виде. Вот, возьмите хлеб. Я хочу вас угостить.
- Нет! Спасибо. Я получила зарплату, что-нибудь куплю. Но вы к нам заходите обедать. Пожалуйста. Мы очень хотим вас видеть.
Горбуновский заверил Ксению, что обязательно заглянет к ним на днях и пошел, пошатываясь. Отломив кусочек сухой корки, сунул её за щёку, но почувствовал, что есть совсем не хочет. Он обернулся. Ксения смотрела ему в след, он махнул рукой, подзывая её. Ксения подошла:
- Идёмте к нам. Вы же совсем один.
- Не хочу быть обузой. Умоляю, возьмите хлеб. Хоть половину. Мне не съесть.
Он слабыми руками с трудом разломил чёрствую буханку, сунул половину Ксении и засеменил прочь.
Купить за «колокольчики» ничего не удалось. Ксения выбросила всю зарплату в урну. Сняв с пальца кольцо, подарок отца на шестнадцатилетие, обменяла его на тощую курицу и два десятка яиц.
 
На Серебряковской улице, недалеко от их дома, пожилой седоволосый негр вёл бойкую торговлю напитками на разлив. Вокруг всегда толпилось много английских солдат и матросов, выкрикивающих сальности вслед проходящим девушкам. Ксения всегда обходила этот ларёк, но, заметив Нунэ, разговаривающую с продавцом, подошла. Подруги обнялись, давно не виделись. Нунэ была бледна.
- Что болит? Надеюсь, не тиф и не грипп. – Ксения с тревогой смотрела на подругу.
- Живот. Тянет.
Остановив фаэтон, Ксения привезла подругу в госпиталь, осмотрела.
- Ты беременна, Нунэ. Я тебя поздравляю. Но у тебя угроза выкидыша. Тебе нужно лежать.
- Мне нужно идти.
- Ты с ума сошла? Потеряешь ребёнка. Кстати, кто счастливый отец?
- Михаил. Твой брат.- Улыбнулась Нунэ немного смутившись от того, что давно надо было рассказать подруге об отношениях с её братом, но времени на нашлось.
Ксения опустилась на стул, развела руками:
- Поздравляю! Вы когда успели? Я рада за вас. Ты сейчас будешь лежать в кабинете Германа, а утром я отвезу тебя домой, и ты будешь так же лежать. Умоляю, сохрани мою племянницу или племянника!
Нунэ порывалась встать:
- Я должна идти. Мне нужно передать важную информацию.
- Я передам. – Твёрдым голосом, не терпящим возражения, произнесла Ксения.
Поколебавшись, Нунэ согласилась. Запомнить нужно было адрес и слова: «Склад номер девять, восточный мол. Забит снарядами. Их вывезут через два дня».
Когда Ксения пришла по указанному адресу, дверь ей открыл Димитрос. Он был так потрясён, что несколько секунд не мог вымолвить ни слова, потом попросил её войти в дом, дрожащим голосом предложил чаю. Она отказалась, передала сказанное Нунэ слово в слово.
- Неужели вы с нами, Ксения Николаевна?
- Я сама по себе. Просто выполнила просьбу Нунэ. И только. Она заболела.
На следующий день склад взорвали, от него загорелся и затонул, стоявший у пирса, английский пароход с оружием. В городе началась новая волна террора. На площади, где стояли виселицы, сгоняли народ, заставляли смотреть на жестокие казни. Улицы города опустели, люди старались не выходить из дому.
Андрей дворами пробрался на пристань, где он подрабатывал, помогая подносить багаж, отъезжающим за границу.
Поднимавшийся по сходням, одетый в бобровую шубу, господин оступился, взмахнул руками, но успел схватиться за проволочный поручень. Из кармана шубы выпали золотые часы и упали в воду.
Господин схватил за рукав тужурки, пробегавшего мимо него Андрея, спросил низким голосом:
- Хочешь заработать тысячу?
- Каких? – Опешил Андрей.
- Царских. Часы достань из воды. Тут где-то.
Было холодно, дул ветер, волны бились о парапет и разлетались мелкими брызгами. Глубина метров пять-шесть. Но очень хотелось заработать тысячу царских рублей, и Андрей, недолго думая, скинул с себя одежду, остался только в сатиновых серых трусах, набрал воздуха в лёгкие и нырнул. Холодная вода обожгла и казалось, что сердце остановилось. Андрей заметил часы на дне, но понимал, что воздуха не хватит и вынырнул. Набрал побольше воздуха в лёгкие и снова нырнул, уже точно зная, где лежат часы. Вот он, золотой кругляш! Потянулся к нему рукой, а он словно отодвигался дальше на глубину. Андрей снова вынырнул, глотнул воздуха.
- Ну, что? Не нашёл? Пусть другой попробует. – Закричал недовольный господин.
Ну, нет! Теперь Андрей прыгнул в ледяную воду с пирса, чтобы погружение было быстрым, и мгновенно достигнув дна, схватил часы и вынырнул. Быстро поднялся по ржавой лестнице на пирс, дрожа и стуча зубами, но не выпуская из рук часов, быстро натянул исподнее, свитер, пальто и шапку.
- Не нашёл?
- Нашёл.
- Давай! – Господин протянул руку.
- Сначала деньги.
- Покажи.
Толпа неодобрительно загудела. Андрей понял, что его поддерживают и в обиду не дадут, и разжал ладонь. Господин пошарил у себя за пазухой и протянул Андрею деньги.
Отогревшись в будке у докеров и там же просушив одежду, чтобы домашние не узнали о его «подвиге», Андрей в тот же день занялся бизнесом. На всю тысячу купил папирос, сколотил ящик, чтобы удобно было их носить и торговал поштучно. Торговля шла бойко. Каждый день ходил на пристань, давал охранникам «Дюбек лимонный», они пропускали. За месяц у него появилось много знакомых, знал, какие пароходы и с каким грузом отчаливают от пристани, что привозят, о чём говорят грузчики, деникинские и английские солдаты. На свободные от оборота деньги покупал еду для семьи, чем очень гордился.
Однажды у входа на рынок Андрея остановил мужчина, представился купцом, пригласил в свой магазин. Прикинув, что знакомство может оказаться полезным, Андрей зашел в небольшое помещение. На полках лежали ходовые товары – спички, папиросы, хлеб, крупы.
- Меня зовут Александр Адольфович. А ты – Андрей. Я слышал, как тебя докеры подзывали. – Он разговаривал с подростком доверительно и как со взрослым, расспрашивал его обо всём, что он видел и слышал, на прощанье угостил его конфетами и колбасой, которых не было на прилавке, и предложил иностранные папиросы для его бизнеса, совсем недорого.
- Когда нужны папиросы, заходи.
Андрей их выгодно продал и снова пришел. Новый знакомый встретил его радушно и, положив перед Андреем пять пачек заграничных папирос, спросил:
- Куда идёшь продавать?
- На восточный пирс.
- Ты помоги мне, потом пойдёшь.
Андрей переставлял ящики с одного места на другое, а мужчина всё не отпускал, находил новое задание и стало понятно, что он хочет его задержать. И вскоре в районе порта, куда он собирался, раздался оглушительный взрыв. Потом ещё. Андрей не мог пропустить такое зрелище и помчался на берег. В утробе английского парохода рвались снаряды и патроны. Судно взяли на буксир и вывели в открытое море. Вскоре оно затонуло.
Вернувшись в магазин, Андрей спросил:
- Так вы знали о взрыве?
Александр Адольфович на вопрос не ответил, кивнул в угол:
- Посмотри в том ящике.
Сверху лежали яблоки, под ними в бумажных серых пакетах – листовки, брошюры, газеты.
- Знаешь ларёк на Серебряковской, где торгует старый негр?
- Дядя Джек? Его все знают.
- Отнеси этот пакет ему. Если перехватят, скажи нашёл, идешь сдавать в полицию. Это срочно.
После взрыва парохода досматривали всех, Андрея тоже остановили на Госпитальной улице. Словам, что нашел листовки и шел сдавать в полицию никто не поверил. Его избили и бросили в камеру.

Ксения впервые в жизни не справилась с эмоциями и кричала. Больше всех досталось Михаилу, пробравшемуся в темноте со своей квартиры.
- Из-за вас это случилось! Это вы боретесь! Вот и боритесь, а мальчишку не впутывайте! И я хороша! Не досмотрела.
Михаил обнял сестру:
- Мы что-нибудь придумаем. Спасли же Германа.
Без сил опустившись на стул, Ксения закрыла лицо руками:
- Что вы делаете? За что боретесь? Всем только хуже становится. С каждым днём всё хуже и хуже! Всё пойдём ко дну, если террор не прекратится.
- Нет, Ксения, если будем сидеть сложа руки, страну раздавят, нас всех растопчут. Мы спасёмся и всех спасём, и всё у нас будет хорошо.
Но чудеса случаются. Пока подпольщики обдумывали, как вытащить Андрея из заточения, он пришёл домой. Его выпустили. Почему – не объяснили. Избитый, с запёкшейся кровью на голове, он явился на рассвете. Рассказал, когда его вели по тюремному коридору, кто-то окликнул по имени. За решёткой в полумраке камеры белело чьё-то лицо, Андрей не успел разглядеть, охранник ткнул ему в спину дуло винтовки. Пришлось идти дальше, но голос показался знакомым, Андрей крикнул:
- Гурий Аркадьевич, это вы?
- Да… - И всё. Охранник торопил, не давал остановиться.
Ксения недоумённо пожала плечами:
- Он же говорил, что уезжает в Константинополь… За что его посадили, интересно?
Анни нахмурила брови.

12 глава
Всегда в конце декабря дом наполнялся запахом хвои. На ёлке зажигали свечи, а ровно в полночь били настенные часы в резном футляре, изготовленные на заводе Беккера в 1862 году и полученные Марией Семёновной в приданое. С тех пор часы шли, не сбиваясь ни на минуту, а ровно в полночь били двенадцать раз, потом играла мелодия «Кембриджские перезвоны».
После гибели Николая Ивановича встречу нового года в семье не отмечали, но на этот раз Ксения решила всё сделать, как прежде. Вот только ёлку где добыть? Вопрос казался не решаемым. Анни предложила довольствоваться еловой веткой, найденной ею по дороге на рынок.
Но утром, тридцатого декабря под окном комнаты Ксении стояла ёлка, завёрнутая в коричневую обёрточную бумагу, и лежал мешочек с вяленым мясом и свежей хамсой. Кто-то снова проявил заботу. Как хотелось Ксении узнать, кто этот невидимый благодетель!
За праздничным столом собрались все. Тайными тропами пришли Михаил с Нунэ, за десять минут до полночи добрался Герман. Его приход был настоящим новогодним подарком для Ксении. Она не сводила с него влюблённых глаз.
Впервые Герман никуда не спешил и оглядывал дом. Изразцы голландской печи весело поблёскивали, отражая огни свечей, толстый ковёр на полу смягчал звуки шагов, тяжёлые портьеры надёжно прятали обитателей дома от посторонних глаз. От всего этого веяло забытым Германом домашним уютом, о котором теперь, обитая в сыром, и прокопченном, подвале цементного завода, откуда он задворками пробирался по темноте почти три часа, можно было только мечтать.
На столе, в ожидании полночи, стояла бутылка охлаждённого домашнего вина из изабеллы, в центре только что вынутый из печи, ещё горячий пирог с яблоками, и подрагивающий студень в квадратных глубоких тарелках, и дымящаяся, политая растительным маслом картошка, и нарезанное тонкими ломтиками вяленое мясо, и малосольная хамса.
Разговор поначалу не вязался, все думали о своём, вспоминали недавнее прошлое, когда жили сытно и беззаботно веселились.
Но вот часы пробили двенадцать раз. Выпив вина, немного оживились. Таша села за пианино, Герман пригласил Ксению на вальс.
Наблюдая, с какой нежностью Герман Всеволодович смотрит на Ксению, Мария Семёновна ещё больше укрепилась в своём желании выдать внучку замуж именно за него.
- Что слышно в городе, Герман Всеволодович? – Обратилась она к Щедринину, когда они вернулись за стол.
Бабушку оберегали, она не знала, что Герман и Михаил прячутся от нынешних властей и в город выходят только по ночам. Поэтому разговор поддержала Ксения:
- В Новороссийске столпотворение. Все, кому есть что терять, покидают страну. Хаос, кражи, обман на каждом шагу, иностранцы вывозят оборудование с цемзавода и элеватора.
Мария Семёновна не удивилась, спросила строго:
- Куда же смотрят власти?
- Власть думает, как себя спасти. – Усмехнулась Нунэ.
- Пусть бегут. Останутся те, кто любит Россию. - Поддержал разговор Михаил. - Как говорится, в горе и в радости со своей страной.
Анни не удержалась:
- Убивают. Свои своих убивают. Как же так?
- А вы, Анни, не собираетесь вернуться на родину? – Поинтересовался Михаил. – Теперь даже русские бегут во Францию.
- А мне некуда бежать. Да и привыкла я здесь.
- И верно, Анни. Твой дом – Россия. – Обняла её Ксения.
Сославшись на усталость, бабушка попросила Германа помочь ей дойти до комнаты, которую она называла то спальней, то будуаром, в зависимости от ситуации.
У стены стояла аккуратно застеленная гипюровым покрывалом кровать с резными деревянными спинками, бюро, столик, два кресла, в углу киот, где всегда горели свечи.
- А я вас, Герман Всеволодович, позвала, чтобы поговорить наедине.
- О чём же, дорогая Мария Семёновна?
- Я без обиняков. Можно?
- Конечно.
- Вы любите Ксению?
- Всем сердцем. – Он понял, куда она клонит, улыбнулся.
- Тогда почему же не сватаетесь?
- Мне кажется, сейчас не время. Война.
- Свататься можно и нужно в любое время. Россия почти всегда воюет. А большевики не навсегда. Я моложе не становлюсь, Герман Всеволодович, и я боюсь за Ксению, за Андрюшу, он такой горячий, и за малышей. Случись что со мной, они совсем одни останутся. Им нужна опора. Мне кажется, вы сможете их поддержать в трудную минуту. Дайте мне слово, что не бросите их. – Она по-прежнему ощущала себя главой семьи, никто её в этом не разубеждал, и потому продолжала обо всех заботиться.
- В любом случае, я их не брошу. Я вам обещаю. А свататься? Можно и посвататься.
Веселились недолго. Беременная Нунэ быстро устала, говорила извиняющимся тоном:
- Мне всё время хочется спать.
Ксения уговорила её лечь в комнате отца.
Коля с Еленкой давно спали. Поэтому старались не шуметь. Вскоре засобирался Герман. Ксения переживала – как он ночью будет добираться? Он успокаивал, заверял, что знает безопасный путь, а остаться не может, в подвале лежит тяжелораненый красноармеец. Его водили на расстрел, пуля прошла выше сердца. Белогвардейцы посчитали его мёртвым и оставили лежать на опушке леса. Его нашли подпольщики и принесли к Герману. Есть надежда, что он выживет.
Ксения вышла проводить его. Они стояли, обнявшись, на крыльце. Герман касался губами губ Ксении. Голова у неё кружилась. И вместе с нею яркие звёзды на чёрном небе тоже кружились, закручивались в спирали, рассыпались фейерверком. Хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось.
- Плохой из меня кавалер. Серенады не пою, цветов не дарю…
- Не знала, что вы умеете петь.
- В следующий раз приду свататься. Вы мне не откажете, Ксения Николаевна?
- Я подумаю.
Он уходил в ночь. Его фигура через мгновение скрылась в темноте, но Ксения ещё долго смотрела в ту сторону, куда ушел Герман.

13 глава
Зима в этом году затянулась. Герман взобрался на гору выше цемзавода, устроился под высокой сосной на плоском, широком валуне, слегка прогретом скудным мартовским солнцем. 
Это место он облюбовал за время работы в подпольном лазарете, приходил сюда подышать свежим воздухом в редкие свободные минуты. Отсюда хорошо были видны саманные домики, окруженные садами и виноградниками, разбежавшиеся по склонам гор, посеревшие от зимних дождей. Неширокие улицы то поднимались в горы, то спускались в долину. Заблудиться нельзя – море видно почти с любого пригорка. Сегодня он смотрел на раскинувшийся вдали город как будто другими глазами. Он вдруг понял, что полюбил этот город и хотел бы остаться в нём жить после того, когда наступит долгожданный мир и можно будет вернуться к привычной жизни. Хотя, наверное, прежней жизнь уже не будет, многое изменится. Всё зависит от того, кто придёт к власти. Для себя он хотел одного – лишь бы рядом была Ксения и хоть какая-то больничка, чтобы они могли лечить людей. И чтобы люди, наконец, перестали истреблять друг друга.
Фронт был совсем близко. Где точно, никто не знал. Сведения доходили самые противоречивые. В город стекались консерваторы и либеральная общественность, прорицатели всех мастей, простые обыватели, утратившие свои состояния помещики и купцы, и каждый рассказывал что-то своё, исходя из личного опыта, обязательно страшное, невыносимое, сея тем самым ещё большую неразбериху и панику. Среди них были и те, кто совсем недавно призывал к переменам и смене власти, а теперь сами же, оглушенные свалившимся на их головы, несчастьем, искали место, где можно укрыться, переждать, пока всё утихнет. Уставшие, утратившие последнюю надежду на благополучную жизнь, они бежали на черноморское побережье, просачиваясь через фронт, из тех мест, где у власти уже прочно засели большевики. Кто-то бежал на юг, надеясь, что с берегов Чёрного моря начнётся освобождение России, но, когда стало понятно, что этого не произойдёт и надо уезжать из страны, надеялись, что отъезд будет временным. Никто не верил, что может рухнуть такая огромная страна, что изменится весь жизненный уклад, сложившийся за столетия, когда абсолютно всё будет по-другому: отменят титулы, право на собственность, у власти будут Советы рабочих и крестьян, национализируют железные дороги и морской флот, земли у помещиков отберут и создадут колхозы. Даже самые рьяные борцы за перемены в стране такого не предполагали.
Из печальных раздумий Германа вывел голос Андрея Николина:
- Вот вы где, Герман Всеволодович. Далеко же вы забрались!
Глупо было спрашивать подростка, как и зачем он шёл в такую даль, ясно и так, что неспроста.
Оказалось, что бабушка поскользнулась на крыльце и получила травму. Ксения опасается, что у неё перелом шейки бедра. Андрей заверил, что знает путь, где нет ни одного патруля, и они отправились в город.
Мария Семёновна лежала на своей высокой кровати, постанывала от боли, но как только вошли Герман и Ксения, улыбнулась. Не так жизнерадостно, как ей хотелось бы, но ей удалось согнать с лица мучительную гримасу боли.
- Как видите, я не зря вас торопила, Герман Всеволодович. Думаю, мои дни сочтены.
- Дней у вас ещё будет много, хороших и радостных, дорогая Мария Семёновна. – Как можно бодрее сказал Герман, целуя бабушкину руку. – Я пришел просить у вас руки Ксении Николаевны.
- И я согласна, бабуля!  - Ксения вдруг покраснела и уткнулась носом в плечо Германа.
- Подайте мне икону. – Распорядилась Мария Семёновна.
Ксения сняла с киота икону казанской Божьей Матери, поставила её на край кровати. Они с Германом опустились на колени. Держа слабой рукой икону, другой Мария Семёновна их перекрестила:
- Бог вас благословит, дорогие дети, на вашу семейную жизнь, во имя Отца и Сына, и Святого Духа.
Осмотрев Марию Семёновну, Герман на её вопросительный взгляд ничего не сказал, вышел из комнаты. Худшие опасения Ксении оправдались, её предположение подтвердилось.
- Помочь Марии Семёновне нельзя, она обречена лежать до конца своих дней. – Герман обнял Ксению.

Прежде, чем вернуться в лазарет, тем же путём, каким его вёл Андрей, Герман, воспользовавшись суетой на улицах, немного побродил по городу, поговорил с людьми, послушал разговоры.
Новороссийск был похож на разворошенный муравейник. Руководитель Белого движения на юге России генерал Деникин, видимо, был хорошим генералом, возможно, он даже был неплохим человеком, но организатором был никудышным. На пристани горели ангары. Их жгли белогвардейцы, отступающие под напором красной армии, боясь, что обмундирование попадёт к врагу. Голодные офицеры захватили пункт раздачи хлеба и началась перестрелка между своими, а комендант города генерал Корвин-Круковский, напившись, из окна дома строчил из пулемёта – кто не спрятался, я не виноват, а потом докладывал Деникину, что в городе порядок, что эвакуация солдат и офицеров идёт организованно. Но на пароходы, в основном, садилось начальство и те, у кого были деньги. Вся армия покинуть страну не успевала, а драться с красными уже не могла, а многие и не хотели, понимая, что всё равно победа будет за большевиками.
Море было так же взволновано, как и люди на берегу. Небо тёмное, почти чёрное, казалось низким и от этого всё вокруг тоже казалось чёрным и настороженным. Время от времени выли сирены. Это было жуткое зрелище.
С тяжёлым сердцем возвращался Герман Всеволодович в лазарет. Надежды на то, что в стране будет порядок, если руководить страной будут прежние власти, рухнули, а чего ждать от большевиков, никто не знал.

На следующий день на рассвете, в калитку Николиных громко застучали. Чумазый мальчишка лет десяти заявил, что ему нужна «докторица».
- Мамка опять рожает. Бабка Дуся говорит, что сама ничего не может сделать. Докторица нужна, а то мамка помрёт. Как мы без неё?
Со стороны моря и гор доносились звуки канонады.
- Не бойтесь, тётенька, я вас проведу безопасными путями. – Жалостливо произнёс мальчишка, уверенный, что «докторица» из-за приближающихся боёв боится выходить из дому.
Роды нельзя отложить, перенести на более подходящий срок и потому Ксении пришлось пробираться задворками в сопровождении мальчишки, не осознающего в какой поворотный момент истории он живёт, и не испытывающего страха. Он ловко перелезал через заборы, помогал Ксении преодолевать препятствия и всю дорогу звонким голосом читал стишки:
- Погрузили всех сестёр, Дали место санитарам, Офицеров, казаков Побросали комиссарам…
- Где ты этому научился?
- Офицеры на пристани говорят. Они ещё песни грустные поют. Но я петь не умею.
Целый час они добирались до саманного дома на окраине города. Прежде, чем войти в дом, мальчик стал серьёзным, спросил:
- Мамка наша не помрёт?
- Нет.
- Зачем нам ещё один рот? Самим есть нечего.
- Это не нам с тобой решать.
- Папка умер от испанки. А если мамка помрёт?
Потолки в доме были низкими, сильно закопчёнными. Мать троих детей, недоедающая, с чёрными кругами под глазами, худющая, лежала на кровати. Живот казался небрежно прикреплённым к туловищу мешком. Кого она могла родить? Схватки были редкими и длились уже сутки. Ребёнок лежал поперёк. Выпроводив детей, Ксения тщательно вымыла руки и начала делать наружный поворот плода. Очень опасная и травматичная процедура, при которой возможен разрыв матки, кровотечение и отслойка плаценты. Но выхода не было, женщину, у которой уже есть трое детей, надо было спасать. Надавливая на живот, Ксения старалась круговыми движениями повернуть плод. Бледная, измученная женщина даже не стонала. Родившийся шестимесячный ребёнок был сильно недоношенным и прожил всего полчаса. Женщина устало перекрестилась и тут же попыталась встать.
- Даже не думайте. До утра, как минимум, полежите. А лучше несколько дней.
- Похоронить надо. - Кивнула женщина в сторону небольшого свёртка, лежавшего не обеденном столе.
Ксения кивнула мальчишке, они вышли из дома. Вася выкопал в саду, под яблоней, небольшую яму, в неё уложили младенца, завёрнутого в чистое с вышивкой полотенце, сверху насыпали небольшой холмик.
Домой Ксения возвращалась одна, пешком. Фаэтонов нигде не было. Она шла сквозь людской поток, уставшая и безразличная ко всему вокруг. Люди кричали, что в город вот-вот войдут красные, что от пристани отходит последний пароход. На берегу началась паника, люди в исступлении рвались к трапам. Не имевших спецпропусков безжалостно сбрасывали в холодную мартовскую воду. Многие тонули на глазах людей, помощь никто не оказывал. На английском миноносце покидал Россию генерал Деникин.
Английский флот под командованием адмирала Сеймура перед уходом, на прощание, начал артобстрел, палил по горам, окружающим город с севера, не давая красной армии скатиться по склонам к домам и морю. Всё заволокло дымом. Ксения протиснулась в подъезд, набитый людьми.
  Когда всё стихло и дым рассеялся, народ вышел из укрытия.
По грязным, холодным улицам Новороссийска ходили остатки русской буржуазии, интеллигенции, дворянства. На мостовой лежали оторванные подошвы, лохмотья, газеты, на тротуаре возле аптеки стояли новые гробы. Сотни брошенных лошадей бродили по городу.
Перегруженные, забитые людьми от верхних палуб до трюмов, корабли, один за другим отчаливали от пристани и уходили в даль.
 Многое может измениться на земле – дома, одежда, люди, государственный строй и только море, как и тысячу лет назад, синело от края до края и равнодушно принимало суда с людьми, навсегда покидающими родину. Трубы последних пароходов ещё дымили на горизонте, а красные кавалеристы неудержимой лавиной спускались с гор. Двадцать седьмого марта 1920 года в Новороссийск вошла Красная Армия.
Затаившиеся до времени, прятавшиеся по подвалам и чердакам большевики и их сторонники выходили на улицы. Среди них был бывший комиссар судебно-следственной комиссии революционного трибунала Димитрос Куракли, немедленно занявшийся организацией встречи красноармейцев.
Заметив в толпе встречающих Андрея Николина, он направил его в центр колонны, вручил большое красное полотнище с надписью: «Мы новый мир построим».
 
Ветреным мартовским утром Ксения пешком добиралась до госпиталя и увидела, что на молу, сплошной, чёрной, безмолвной стеной, стоят офицеры и солдаты Белой Армии, не успевшие сесть на корабль. Зрелище было зловещее. Что теперь будет с молодыми, крепкими мужчинами? Во все времена отцы, мужья и сыновья по зову сердца, по необходимости, когда у страны не было другого выбора, шли воевать. Но войны начинаются и по чьей-то прихоти, алчности, трусости, неумению управлять государством и тогда гибнут в жестоких и бессмысленных войнах мужчины вместо того, чтобы трудиться на благо отечества и растить детей. Эта война и революция случились именно по причине предательства элит и их неумения руководить страной, и теперь весь народ погряз в нищете и голоде, а молодые мужчины стоят на самом краю отечества, у кромки моря и, скорей всего, погибнут, не успев дать потомство.
Ксения смотрела на тёмную, безмолвную массу, по щекам текли слёзы.
Потом, через много лет про этот день скажут, что на берегу Цемесской бухты похоронили царскую армию.
Совершенно убитая увиденным, и тем, что в госпитале был полный разгром, грязь и холод, Ксения вошла в кабинет. Не успела надеть халат, дверь распахнулась, вошёл Герман. Большевики оценили его работу в подполье и теперь ему не надо было скрываться.
Они бросились в объятия друг к другу. Так и стояли бы, не разжимая рук, но в кабинет вбежала рыдающая женщина.
У неё квартировал офицер, она к нему привязалась, пожалела, приютила, полюбила, готова была ради него на всё! Давно искала вторую половину, чтобы одинокую душу согреть. В такое смутное время особенно хочется тепла, не правда ли?
Герман остановил её излияния, попросил коротко сказать, что случилось. Оказалось, узнав о приближении красной армии, подпоручик выстрелил себе в грудь из пистолета. Женщина привезла его на пролётке. Вот он, у входа.
Бледный молодой человек был без сознания. Пульс частый, но наполнение хорошее. Его перенесли в операционную, накрыли лицо маской, накапали эфир. Герман вошёл уже готовый к операции, с размытыми руками.
Щёлкнули стальные губки, пережимая сосуд, рану осушили тампоном. Пуля не зацепила артерию. Вот она, крошечная, с ноготь величиной.
- Жить будет. – Сказал довольный Герман ассистировавшей Ксении и улыбнулся. Она поняла это, несмотря на маску и тоже улыбнулась ему.
Придя в себя после наркоза, подпоручик яростно ругался, пытался сорвать повязку, отталкивал руки женщины, пытавшейся его удержать.
- Не надо было меня спасать!
- Что поделаешь, уже спасли. Живите, подпоручик. – Жестко бросил ему Герман.
- Коли остались жить, Авдей Павлович, значит так богу угодно. Грех пенять. – Склонилась над ним женщина.
Лицо поручика исказила презрительная гримаса:
- Тонька! Это ты меня спасла! Ненавижу! Ну, что ты ко мне пристала? Ты кто? Повариха! А я – потомственный дворянин! Ты мне не ровня. Сколько тебе объяснять? Ты мне не нужна. Уйди!
Она тяжело вздохнула, отошла в сторону, встала так, чтобы он её не видел.
- Ксения Николаевна, дайте дворянину успокоительное. Боюсь, ему теперь не только из-за женщины придется нервничать. - Распорядился Герман.
Вечером, держась за руку, Герман и Ксения вышли из ворот госпиталя. В ближайшей подворотне стоял пустой, кем-то брошенную пролётку, с запряженной, понурой серой лошадью. Герман взял в руки вожжи.
Захватившее их чувство разгоралось всё сильнее, но они ничего не загадывали, просто смотрели в глаза друг другу, да вздрагивали от нечаянных прикосновений. Оба, осознавая зыбкость своего положения, старались не думать о том, что будет теперь, при большевиках. Помнили, как Германа дважды водили на расстрел, но вслух об этом не говорили. 
Они ехали вдоль железной дороги. Из района боёв прибыл санитарный поезд, прогудел тревожно и остановился у перрона. На буферах и площадках были сложены голые трупы, сваленные друг на друга, как дрова. Из вагонов выползали солдаты с повязками, сделанными наспех, с бурыми пятнами крови на них.
- Завтра у нас будет много работы.
Пролётка остановилась возле дома. Ксения коснулась ладонью небритой щеки Германа, он прижал её руку к губам. Но нужно было расставаться. До утра. А не хотелось.
Герман, уставший, ехал в чужой пролётке домой. Лошадь шла не спеша, он её не гнал, только направлял по нужному пути. День выдался тяжёлым. Как, впрочем, и все дни в последние годы.
По улицам бродили растерянные беженцы, собаки рылись в кучах мусора в поисках съестного. На углу Серебряковской неподалёку от библиотеки Баллиона мелькнуло знакомое лицо, Герман натянул поводья, присмотрелся. Узнал Серафиму Ананьевну, жену московского князя Долгорукова. Она держала в вытянутых руках кофейник, в надежде продать или обменять его на еду. Кому он сейчас нужен?
- Признал. Признал, голубчик Герман Всеволодович. – Улыбнулась она растерянно.
Герман спрыгнул на землю, поцеловал даме руку:
- Рассказывайте всё как есть, Серафима Ананьевна. Где ваш муж?
Жильё им снять не удалось, вторые сутки они обитали на переполненном железнодорожном вокзале. Князь бродил по городу в поисках хоть какого-нибудь угла.
Герман отвёз стариков на свою квартиру.
Хозяин дома, получив от Германа несколько совзнаков по сто рублей, с надписью «Пролетарии всех стран объединяйтесь», из только что полученной зарплаты, согласился приютить пожилых людей на неделю, даже отварил картошки и нажарил ставриды. Накормленные и согревшиеся Долгоруковы сомлели, прижались друг к другу и задремали, сидя на кровати.
Герман собрался уходить, решив поспать в рабочем кабинете, как вдруг из-под стола вылезла крыса, по подолу забралась на колено княгини и уставилась на него чёрными глазами-бусинами. Герман махнул рукой, крыса бесшумно спрыгнула на пол и исчезла в полумраке комнаты.   

14 глава
В штабе Деникина на Серебряковской в залах и кабинетах гулял ветер, гонял по полу ворохи бумаг. Димитрос дал распоряжение собрать всё до последнего листочка - могут пригодиться для расследования преступлений.
Услышав шум на дороге, Димитрос выглянул в окно.
Фаэтон, груженный чемоданами, спешил к пристани. Многие ещё не знали, что ушёл последний пароход, а город занят красными. Его остановил патруль.
- Стой! Дороги дальше нет.
- Смеётесь?! Знаете, кто я?! – Вскричал сидевший в углу, под чемоданами господин в добротном костюме и помятой шляпе. – Я – саратовский генерал-губернатор! Пропустите немедленно! Я опаздываю на корабль.
Его и всех членов семейства выдернули из-под кучи чемоданов и повели, толкая прикладами, по дороге.
- Шагайте, господа. Там разберутся!
Жена чиновника громко запричитала, заплакал ребёнок. Тут же набежали люди, начали растаскивать узлы и чемоданы, фаэтон мгновенно опустел.
Сев на диван, Димитрос закрыл лицо руками. Он разделял идеи большевиков, он за справедливую и честную власть, но почему же красные, как и белые, ни в грош не ставят человеческую жизнь? Есть люди, которые борются за идею, за равенство и братство, но большинство обывателей хотят одного – поживиться.
В Новороссийске установилась советская власть.  Председателем Черноморского ЧК в городе был назначен Степан Болотов, не расстававшийся с номерным маузером ни на минуту. Ежедневно он указывал в служебной записке, отправляемой в ГубЧК, что «расстрелял сотни белых офицеров за провокацию и шпионаж».
Несколько тяжелораненых белогвардейцев лежали в палате. Ксения спрятала их одежду и документы, в надежде, что их примут за красноармейцев.
Отыскав чудом сохранившиеся несколько ампул с лекарством, сделала им уколы и перевязки. Неожиданно навалилась жуткая усталость и поднялась температура. Пошатываясь, она вошла в кабинет Германа и потеряла сознание. 
Вернувшись из городской администрации, куда его вызвал новый руководитель города для знакомства, Герман обратил внимание на сваленные во дворе госпиталя в кучу гробы. Утром их тут не было. Мысль о том, что они здесь не залежатся, добавила боли. Он распорядился немедленно убрать их в сарай – незачем больным и медперсоналу постоянное напоминание о смерти.
Обнаружив в кабинете, лежащую на полу Ксению, быстро её осмотрел – сомнений не было - сыпной тиф. Он подхватил её на руки, закричал, чтобы подогнали пролётку и повёз домой.

Две недели Ксения лежала в бреду, что-то бормотала, горела огнём. Когда приходила в себя, жаловалась на боль в ногах. Болела тяжело, боялась света и звуков, не могла внятно говорить, всё тело, кроме лица и подошв было покрыто густой сыпью. Герман приезжал, как только появлялась свободная минута, сам делал ей уколы. Только на шестнадцатый день кризис миновал, температура начала спадать.
Выздоравливала Ксения медленно. Вот уже и весна была в разгаре, вовсю цвели деревья, распустились её любимые розы и сирень, яблоня окуталась нежно-розовым цветом, неистово, на все лады, пели под окном птицы. Их жизнерадостная трель почему-то вызывала у Ксении грусть. Птахам неразумным безразличны человеческие страдания, им нет дела до того, что происходит на земле. Главное, что потеплело и нужно высиживать птенцов.
Сильно похудевшая, с прозрачной кожей, Ксения сидела на террасе, заботливо укрытая пледом. Ей нестерпимо хотелось дотронуться до недавно распустившихся бутонов тёмно-красной розы. Розовые кусты, ещё влажные от утренней росы, были совсем рядом, нужно только сделать несколько шагов.
Она попыталась встать, но тут же опустилась в кресло. Кружилась голова, от слабости холодный пот стекал по лицу и спине.
- Это – малодушие, - говорила Ксения сквозь зубы. – Надо встать!
Не сразу, но ей удалось подняться, ухватиться рукой за перила, спуститься по ступеням на каменную дорожку сада. Несмотря на то, что ноги переставляла с трудом, казалась сама себе невесомой бабочкой – дунь и улетит.
Она провела ладонью, едва касаясь, по упругим розовым бутонам, роса осыпалась с куста, замочив подол платья. И вдруг в ушах зашумело, всё вокруг перевернулось и Ксения поняла, что лежит на спине. Встать не получалось.
Она представила себя со стороны и рассмеялась. Подумаешь – упала! Ничто не должно омрачать радости от того, что жива! Жива!!! Выжила, несмотря смертельную болезнь и на чудовищные перемены вокруг, когда жизнь человеческая ценится меньше, чем буханка чёрного хлеба. Она ходила по самому краю, в любую минуту могла свалиться в бездну, но выжила, и теперь точно знала, что справится с любыми невзгодами и всегда будет благодарна судьбе за саму возможность жить.
Послышался возглас и торопливые шаги. Над нею склонился Герман. Они молча смотрели друг на друга. Сильная девушка Ксения Николаевна в своей слабости была ему ещё дороже. Хотелось её защитить, закрыть собой от всех бед и напастей. Он поднял Ксению и отнёс на террасу, усадил в кресло и целовал её руки. Она сидела, закрыв глаза, гладила его по голове, касалась кончиками пальцев лица. Какое счастье, когда они вместе! И в этот тёплый майский вечер, в воздухе, напоенном цветущими садами, разлилось щедрое обещание новой счастливой жизни, а весёлое пение птиц уже не казалось неуместным.

Едва Ксения окрепла, Анни начала собирать вещи. С приходом советской власти в жизни сорокалетней француженки произошли неожиданные перемены. Чиновник из горсовета, прибывший на работу из Екатеринодара, проезжая по городской улице по служебным делам, обратил внимание на стройную женщину в элегантной шляпке, с испугом поглядывающую на надвигающуюся чёрную грозовую тучу, и предложил подвезти. Они встречались уже месяц и Борис Васильевич предложил Анни переехать к нему в большую двухкомнатную служебную квартиру на Серебряковской.
- Ты ничего не рассказывала нам о нём. Молчала. Кто он? Хороший ли человек? Почему нас с ним не познакомила? Может, не надо спешить, Анни? Уйти всегда успеешь. – Уговаривала её Таша.
- А если не успеешь? Жить всю жизнь в чужой семье и быть милой круглые сутки – выше моих сил. Вы меня не поймёте, потому что никогда так не жили. - Анни не поднимала глаз на Ташу и быстро складывала вещи в новый большой, фибровый чемодан, подаренный ей новоиспечённым женихом по случаю переезда.
- Мы никогда не считали тебя чужой. Ты мне – как старшая сестра. И я рада за тебя. Рада, что ты встретила свою любовь. – Сказала Ксения. – Приводи своего мужа к нам познакомиться.
Анни им не призналась, что речь о заключении законного брака пока не идёт, и она уходит к нему, не питая никаких чувств, а только из благодарности, что впервые в жизни мужчина обратил на неё внимание, и с твёрдым намерением полюбить его и обрести свой дом и женское счастье.
Когда чемодан был собран, Анни села на стул и вдруг призналась, что Борис Васильевич стесняется её французского происхождения, называет её Нюрой и требует, чтобы говорила без акцента и не вставляла иностранные слова при разговоре.
- Разве тебя это не оскорбляет? Твоё «мерси» с хорошим французским выговором, конечно, выдаёт тебя с головой, но звучит очень обаятельно. – Не удержалась от возмущения Ксения. - Мне кажется, ты поступаешь опрометчиво, уходя к нему. Зачем торопиться? Встречайтесь.
- Я всю жизнь в прислугах, а теперь у меня кухарка имеется. – Анни неожиданно расплакалась. – Простите, что я вам тут наговорила. Вы – моя семья. Но поймите, меня никто никогда не звал замуж.
- Кухарка – не главное. Главное, чтобы еда была. Да любовь, да забот. - Покачала головой Таша. – Мы тебе счастья желаем, Анни. И помни, если захочешь вернуться, мы тебе всегда будем рады.

15 глава
Трёхлетняя Еленка из шустрого ребёнка превратилась в испуганного малыша, не шалила, не бегала, а всё больше сидела. Заметили, что старается не наступать на правую ногу, подволакивает её.
После осмотра девочки Герман нахмурился. По его лицу Ксения поняла, что всё очень серьёзно:
- Есть предположение? Я вижу по глазам.
- Надеюсь, я ошибаюсь. Провести полное обследование нет возможности. Боюсь, у малышки туберкулёз кости голени. Лекарств нет. Нужно усиленное питание. Больше солнца, массаж. Я научу.
Не желая на глазах у бабушки доставать из шкатулки, хранившейся в её бюро, какую-нибудь драгоценность, Ксения вынула из ушей серьги с маленькими изумрудами в виде сердечек. Нежные, девичьи, их когда-то носила Мария Семёновна, потом её мать, и которые должны достаться дочери Ксении, которая у неё когда-нибудь непременно будет. Конечно, будет! У них с Германом будет чудесная дочь и она должна на своё совершеннолетие получить в подарок эти серьги.
Положив их на комод, Ксения зашла в бабушкину комнату. Мария Семёновна не спала.
- Еленка больна…
- Я знаю. – Прервала её бабушка. – Возьми в шкатулке дедов перстень с рубином. Свои серьги не продавай.
- Откуда ты знаешь?
- Ты их сняла.
Ксения с Колей отправились на базар. Долго стояли у главного входа, где был самый большой поток людей. Никто не хотел покупать массивный перстень – всем была нужна только еда. Ксения уже совсем потеряла надежду, когда рядом остановилась дородная и довольно скромно одетая женщина. Она долго и со знанием дела разглядывала перстень, поднимала его на уровень глаз так, чтобы через красный рубин проходил луч заходящего солнца. Согласилась обменять его на утку, два десятка яиц, ведро картошки и экзотический фрукт – ананас.
Пока торговались, Коля исчез. Едва не заплакав от досады, Ксения отнесла продукты домой и бросилась на поиски мальчишки. Она обежала весь рынок, центральную часть города, заглянула в полуразрушенные дома, остановилась у кафе «Махно», поглядела по сторонам и решительно толкнула тяжёлую дверь.
В густой пелене табачного дыма ничего не было видно. Она сделала неуверенный шаг и наткнулась на роскошную, с необъятной грудью, увешенную драгоценностями кёльнершу. Та смерила Ксению цепким недоверчивым взглядом с головы до ног, приподняла удивлённо одну бровь и поставила на стол поднос, заставленный тарелками с дымящимися сосисками и капустой. В то время, когда город голодал, здесь ели едва ли не деликатесы.
Потом кёльнерша бросила вопросительно-удивленный взгляд в дальний угол полутёмного зала и снова уставилась на Ксению. Таких благородных дамочек здесь отродясь не было. С чего это вдруг залетела сюда птица высокого полёта?
Посмотрев туда же, куда смотрела кёльнерша, Ксения увидела сидящего в тёмном углу старика с глубокими морщинами и внимательными, глубоко посаженными маленькими глазками. К его нижней губе словно приклеилась мятая папироса. Рядом сидела скукожившаяся фигурка в клетчатой куртке, которую она собственноручно перешила для Коли из Фросиного пальто.
Полчаса назад он неуверенно вошёл в кафе, имевшее в городе дурную славу, огляделся, нащупал в кармане серьги, прихваченные с комода. Теперь их надо было продать. Главное, не за дёшево, а, чтобы денег хватило на билет до Самары, где живёт их тётка, материна сестра. Но как узнать их истинную цену?

Громко стукнула входная дверь, галдёж мгновенно стих, в кафе воцарилась необычная тишина. Сквозь дымную пелену Коля не увидел, кто вошел, но нутром почувствовал, что за ним. Натянул поглубже кепку, втянул голову в плечи, вжался в дерматиновую спинку стула. Ему нестерпимо хотелось вырваться из дома, где его слишком опекали, избавиться от постоянных напоминаний – мыть руки и уши, ходить в школу, нянчить сестру.
Все посетители уставились на Ксению. Зачем сюда пожаловала такая чистенькая, восхитительная дамочка?
Ксения взмахнула рукой, разгоняя дымное облако, и решительно прошагала по проходу между столов, остановилась возле Коли.
- Идём.
Коля не знал, что делать. Только что серьги оказались в руках старика, он пообещал хорошо заплатить, но денег ещё не передал, и, если он сейчас потребует их, кража раскроется.
- Я жду, Николай.
- Это ваш малец? – Проскрипел старик.
- Мой. – Ответила Ксения и потянула Колю к выходу. Коля посмотрел на старика умоляюще, но тот лишь усмехнулся.
Они уже были у выхода, когда Ксения услышала тот же скрипучий голос:
- Постойте, дамочка!
  Тут же из-за стола вскочил, сидевший рядом со стариком парень в линялом пиджаке, подбежал к Ксении и сунул ей в руку серьги:
- Ваш малец забыл.
- Спасибо. – Потрясённая Ксения едва устояла на ногах.
- Вы приходите ещё. – Скрипучий голос перешёл в не менее скрипучий смех.
Когда за Ксенией и Колей захлопнулась дверь, в кафе начался невообразимый шум, все, от пышной кёльнерши до тощего прыщавого пацана, хотели узнать с чего это вдруг старик сделался таким благородным и вернул даме серьги. Он долго отмалчивался, потом просипел:
- Уж больно барышня хороша. Грех обижать.
И народ вдруг притих.

Всю дорогу, до самого дома, Ксения крепко держала Колю за руку. Потом на кухне кормила его горячим супом, предварительно закрыв дверь.
- Я понимаю, тебе плохо без матери и отца. Но, поверь, у нас тебе лучше, чем в детдоме.
- Я хотел к тётке Клаве уехать.
- Я писала ей. – Ксения протянула Коле конверт. Он читал долго, перечитывал, размазывая по щекам слёзы. В письме корявым тёткиным почерком со множеством ошибок сообщалось, что никакого племянника она не знает и знать не хочет. У самой семеро по лавкам.
Когда письмо было прочитано, суп съеден и слёзы на щеках мальчишки высохли, Ксения подсела к нему, хотела посмотреть в глаза, но он уставился на угол стола.
- По поводу кражи. Воровство – ужасный поступок, даже не обсуждается. Тем более, воровство в доме, в котором тебя кормят. Может случиться так, что эти серьги, очень дорогие мне, как память, придётся продать, чтобы лечить Еленку, твою сестру. Я никому не расскажу о твоём проступке, но надеюсь, ты всё понял.
Коля кивнул.

Тем временем, сильно беременная Нунэ явилась в Реввоенком и сделала взнос в пользу революции – золотые серьги, доставшиеся от бабушки Вержук. Там её поступок оценили, вспомнили и другие заслуги и предложили заведовать пролетарскими столовыми. Нунэ считала, что для неё это слишком мелкая задача – кормить голодных рабочих, она метила выше, но согласилась, поскольку готова служить советской власти на любом месте.
Михаил, назначенный заместителем директора порта, занимался восстановлением его инфраструктуры, приходил домой поздно, уходил очень рано, и узнал о беспечном поступке жены, когда она пришла домой позже него и, свалившись на диван, застонала от усталости.
- Куда тебе работать? Ты же родишь через пару недель! Тебе чего не хватает? Ребёнка с кем оставишь? – возмущенный Михаил заставил жену сесть в его служебный автомобиль и отвёз её к Ксении.
Надавив пальцем на опухшую щиколотку, Ксения посчитала до семи, убрала руку, посчитала снова – осталась вмятина. Ноги отекли, необходимо было больше лежать, но переубедить Нунэ было невозможно. За время, пока город находился под властью Деникина, она измаялась от безделья и теперь стремилась наверстать.
- Няньку найму. А работать буду! У меня большой опыт. Такие люди, как я нужны стране. Иначе мы не построим коммунистическое общество!
- Без тебя так точно – нет. – Иронизировала Ксения, оформляя Нунэ в родильное отделение.
События разворачивались стремительно. Теперь Ксения работала заведующей родильным отделением городской больницы. Работы было много. Революция революцией, а дети рождаются всегда. Страна ещё не окрепла, а уже были изданы декреты об уравнивании детей, рождённых вне брака к детям, рождённым в браке, введены пособия по беременности и родам, создан Отдел охраны материнства и детства, чтобы было кому жить в светлом будущем, обещанном советской властью.

Не зря Ксения просила Нунэ больше лежать и пить мочегонные травы. Отёкшая ткань не растянулась при родах, и в момент появления головки младенца, разорвалась. Приняв на руки крепкого мальчика, Ксения передала его акушерке, а сама принялась осматривать Нунэ. Разорвано было не только влагалище, но и прямая кишка. Раньше с такими травмами женщины не выживали. Да и сейчас не всех спасают, особенно в сёлах, где роды принимают бабки-повитухи. Понимая, что сама не справится, Ксения послала за Германом.
Больше часа Герман сшивал разорванные ткани, Ксения ассистировала. Когда всё было закончено, Герман снял окровавленный фартук:
- Спасли вашу свояченицу, Ксения Николаевна. Будите.
Михаил ожидал за дверью, нервно сжимал руки, потирал лицо. Ксения его обняла:
- Всё хорошо, Миша. Сынок у тебя. А у меня племянник.
Но Михаил не мог успокоиться, умолял пустить к жене и ребёнку. Ксения вынесла ему сына. Михаил взял его дрожащими руками, держал как хрустальную хрупкую вазу, даже дышать перестал.
В ординаторской Ксения накапала ему валерьянки.
- Успокойся. Всё позади. Правда, Нунэ долго нельзя вставать.
- Помню, как мама умерла, поэтому сильно нервничаю. Ты правильную профессию выбрала.
- Сейчас бы маме помогли.
Мальчика назвали Иваном в честь прадеда по отцовской линии. Николин Иван Михайлович. На свет начало нарождаться новое поколение Николиных.

Имея возможность, благодаря своей профессии, присутствовать при рождении человека, принимать на руки совершенно беспомощное существо, Ксения поражалась женской выносливости, данной ей природой. Но без помощи квалифицированных врачей и акушеров матери и дети гибнут гораздо чаще, поэтому считала необходимостью проводить просветительскую работу, объяснять беременным женщинам, что они не должны работать на тяжёлых производствах, особенно на позднем сроке, беречь себя и больше отдыхать. Правильные законы писались в Москве, но на местах начальство на них не обращало внимания, да и сами женщины, привыкшие жить как их матери и бабки, трудились до последней минуты и рожали прямо в поле, на работе или дома.
Ксения обратилась в Реввоенсовет, в отдел здравоохранения, с предложением читать женщинам лекции о беременности и послеродовом периоде, но там отмахнулись. Всем казалось, что сейчас не до этого. Больницы бы в порядок привести, школы, детские сады построить, жильё для рабочих. А женщины с сотворения мира рожали и рожать будут, что с ними сделается.
Назначенный на должность заведующего отделом народного хозяйства, Димитрос Куракли, радовался, что ему не придётся ловить людей и привлекать их к ответственности, пусть и по справедливости, полностью погрузился в восстановление разорённого военной разрухой города.
Ксения случайно встретила его в коридоре возле кабинета заведующего отделом здравоохранения. Димтрос её выслушал и организовал встречу с работницами цементного завода.

Случайное открытие в 1879 году месторождения мергеля профессором химии из Праги Осипом Кучера, привело к строительству цементных заводов в Новороссийске. На тяжелой работе, вдыхая цементную пыль, трудились не только мужчины.
В большом помещении с толстыми стенами, крутыми ступенями и арочными проёмами, предназначенном для упаковки цемента в мешки, работали, в основном, женщины. Они обрадовались возможности немного отдохнуть, уселись прямо на пыльные мешки.
Сначала Ксения говорила о том, что скоро женщин освободят от тяжелого труда. А пока нужно стараться не дышать цементной пылью, а носить плотные маски или завязывать лицо платками. Начальник цеха, крупный мужчина с маленькими серыми усиками и серыми глазами посматривал на Ксению неодобрительно и демонстративно то и дело вынимал из кармана и открывал круглые часы, давая понять, что пора бы и заканчивать.
- Важно соблюдать гигиену женщинам до родов. Забеременев, сразу же приходите на консультацию в кабинет женского врача. Два кабинета уже открыли в городской больнице. Беременной женщине нельзя работать на тяжёлых и вредных производствах, особенно на последних сроках. Тем более с утра до позднего вечера. Беременным мы выдаём справки о переходе на лёгкий труд.
- Да мы не против! Но нам детей кормить надо. Что нам заплатят на лёгком труде? И начальство не отпустит. Уволит и всё!
- Вы правы. Очень много вопросов, которые должны решаться на государственном уровне. Я уже отправила письма в министерство здравоохранения о несоблюдении на местах декрета об охране материнства. Надеюсь встретиться с вашим начальством.
- Мужиков мало. Сколько лет воюем. На бабах выезжают! Другой работы в городе нет. У нас порт, там грузчики нужны, да цемзавод.
- Мы и швец, и жнец, и на дуде играем, и рожаем и рОстим! – Женщины заговорили все разом.
- Верно говорите. Но женщина должна быть под защитой государства, не должна бояться, что её дети умрут от голода и болезней. Вы же за это боролись? Учитесь пользоваться своими правами. Если они не соблюдаются, приходите ко мне, я буду разбираться.
- Да мы и не боролись. Кто нас спрашивал? Нам всё равно при какой власти жить, лишь бы мужик под боком был, да дети накормлены. Это вам, дамочкам образованным, на фортепьянах играть, а нам лишь бы задницу прикрыть.
Димитрос любовался Ксенией, стоя у входа в зал. Она волновалась, слегка раскраснелась. Румянец был ей к лицу. Он бы смотрел на девушку хоть целый день, но разговор свернул не туда, и Димитрос решил помочь Ксении, вышел к импровизированной сцене:
- Скоро и вам захочется, чтобы ваши дети учились музыке и рисованию. Вот попомните мои слова. Жизнь теперь настанет другая. Лучше заживём. А потому, бабоньки, берегите себя и своих детей.
- А ты сам-то свою жену оберегаешь? – Крикнула женщина, и все засмеялись.
- Нет у меня пока жены. – Смутился вдруг Димитрос. – А пока встреча окончена. Ксения Николаевна, я вас провожу.
- Девоньки, такой видный мужчина и холостой! – Раздался тот же весёлый голос.
Они вышли на крыльцо.
– Мы придём к тому, что нашим женщинам станет легче. Вот посмотрите, Ксения Николаевна.
- Я надеюсь. Иначе зачем вы всё это затевали?
- Вы? А вы хотели бы, чтобы всё оставалось как прежде? Вы видели, как жили рабочие?
- А сейчас как они живут? Димитрос Актеонович, очень надеюсь, что большевики и вы вместе с ними наведёте в стране порядок и люди не будут голодать.
- Даже не сомневайтесь, Ксения Николаевна.

16 глава
На Гурия, томившегося почти два года в сырой камере, наконец-то обратили внимание и повели в кабинет начальника тюрьмы. Кое-какие слухи о переменах в стране просачивались за стены камеры, но власть в городе менялась так часто, что Ларин, идя по длинным гулким коридорам, лихорадочно прикидывал, кто сейчас руководит страной и городом, как себя вести, чтобы убедить начальство в своей лояльности, и очень надеялся на скорое освобождение.
Портреты в дешёвых деревянных рамках, висевшие над головой начальника тюрьмы, ни о чём ему не говорили. Он видел их впервые.
- Имя.
- Ларин. Гурий Аркадьевич.
- За что сидите?
- За драку.
Его действительно посадили за драку с офицером, которую он, Гурий Ларин, сознательно спровоцировал, после того, как ему не дали сесть на корабль люди Перса. Они напомнили ему о смерти Николина, ненавязчиво объяснив, что, в случае необходимости смогут привести убедительные доказательства его вины в гибели всеми уважаемого бывшего головы города. Поэтому теперь он во власти Перса и трепыхаться не следует. И пока он, Ларин, нужен здесь, уехать ему не позволят. Не желая быть у Перса на цепи, Гурий решил залечь на дно и, прикинув, что в сегодняшнее, неспокойное время, лучшее место для этого – тюрьма, устроил драку на набережной. Он и предположить не мог, что просидит в крошечной камере почти два года, и не будет знать, какие бури проносятся за стенами тюрьмы. На жестких и вонючих тюремных нарах ему часто снилась Ксения Николаевна, но ещё чаще - обеды в доме Николиных. Во снах ему виделся красиво сервированный стол с вкусной едой, во главе которого сидел Николай Иванович. Скудную и часто отвратительную еду приносили в камеру нерегулярно, но и этому приходилось радоваться.
- Простите за любопытство. Чьи портреты у вас над головой?
Ему охотно пояснили. Вот Ленин, Владимир Ильич, – вождь большевиков, уверенно ведёт страну к победе коммунизма, а рядом Феликс Эдмундович Дзержинский – главный по борьбе с контрреволюцией и саботажем.
Оказалось, что дела всех заключённых сгорели и Ларину не поверили, что за драку он просидел два года. Никому и в голову не могло прийти, что о заключённом могли просто забыть.
Фанатик власти Владимир Ленин, изучив короткую историю Парижской коммуны, пришёл к выводу, что без крови власть не удержать и нужно не просто убивать, а сделать так, чтобы на сотни вёрст вокруг народ это знал, трепетал и твёрдо усвоил, что всех, кто против установленной им власти, душат и душить будут. Поэтому Гурия Ларина повели на расстрел. Припугнуть.
Его поставили к той самой стенке, у которой недавно стоял Герман Щедринин.
Решив выжить во что бы то ни стало, Гурий взахлёб кричал, что советскую власть поддерживает, что давно её ждал и готов сотрудничать, что бандита Перса знает в лицо и поможет в его поимке.
Когда Ларина вновь привели в кабинет следователя, он, сознавая, что терять ему нечего, давал обещания, клялся, поддакивал, со всем соглашался.
- Да-да, я думаю, у России всё впереди. Более того, по моим наблюдениям, мы ещё сможем пожить сносно. Не так, как прежде, но всё же. – Заметив мелькнувшее на лице оперуполномоченного недовольство, быстро поправился: - То есть, даже лучше, чем при самодержавии.
Ларину предложили полную реабилитацию и продвижение по службе, если он поймает неуловимого Перса. Есть сведения, что он не покинул страну, а без зазрения совести разворовывает социалистическую собственность. Гурий пообещал и найти, и поймать, и подписал бумагу, что обязуется работать на благо советского государства и коммунистической власти.
 Ларин очень надеялся найти Перса, но не для того, чтобы сдать советской милиции, а получить свою долю монет, похищенных из дома Николиных, и сбежать за границу. Он ещё не знал, что большевиками уже взяты под контроль все ходы и выходы на границе, мышь не проскочит.
Его взяли в уголовный розыск с испытательным сроком, предупредив, что, если доверие не оправдает, поставят к стенке.
Одного Гурия домой не отпустили, с ним поехали два милиционера с указанием произвести в доме обыск и, в случае обнаружения чего-нибудь подозрительного, снова привезти в угрозыск. 
Уверенный, что хозяева предоставят им его документы и офицерскую форму, или денщик Степан сболтнёт лишнее, Гурий приуныл и соображал, как ему выкрутиться и сбежать.
Дверь оказалась незапертой, в доме никого не было. В комнатах чисто убрано, не оставлено никаких следов проживания белого офицера. Сопровождавшие взяли под козырёк, вручили Ларину заветную справку об освобождении и удалились.
Едва за милиционерами закрылась дверь, Гурий отодвинул фанерный, шаткий шкаф, поднял полусгнившую половицу. Тайник был пуст. Документы и припрятанные драгоценности, исчезли. В углу лежала небольшая бумажка, на ней корявым почерком денщика Степана было написано, что он забирает документы и ценности Ларина, и под его именем уезжает за границу.
Несмотря на жару, Гурия морозило. Он сидел в пустом доме, в поеденной молью, хозяйской шубе, натянув на голову треух сбежавшего Степана, обмотав шею старой шалью и был похож на потрёпанную жизнью старуху. Увидев в блёклом зеркале своё отражение, плюнул в него и завалился на кровать. Проспав почти сутки, почувствовал себя лучше. Отыскав в подвале картошку, отварил, наелся и снова уснул.
Через неделю к нему постучали.
- Ларин? Вас ждут на работе.
Гурий дверь не открыл, сказался больным, но через пару дней мандраж прошел, он тщательно побрился, почистил одежду и, нарезав в соседнем палисаднике розы с едва распустившимися бутонами, очистил их от шипов и отправился к Ксении.
В доме Николиных вежливо, но недвусмысленно ему дали понять, что его не ждали. Таша, сославшись на то, что у неё пригорает еда на кухне, сразу удалилась. Ксения сделала вид, что спешит на работу и, поздравив Гурия с освобождением, ушла из дому. Андрею нужно было выучить урок.
Гурий спросил разрешения увидеться с Марией Семёновной.
Скрипнув дверью, он заглянул в комнату и был потрясён видом угасающей Марии Семёновны. Она его сразу узнала, слегка улыбнулась, махнула рукой, приглашая войти. Он положил цветы на край кровати.
- Что вы завалили меня цветами? Я ещё не в гробу.
- Хоть что-то осталось прежним, Мария Семёновна. Ваш острый язычок.
- Вы правы. Мозг работает как в молодости, а тело предало. Но я вас отчитаю - в такое время тратить деньги на цветы – не расточительство. Грех!
- Для вас я на всё готов. И я хочу просить у вас руки Ксении Николаевны.
- Вы опоздали. У моей внучки уже есть жених. – Ответила Мария Семёновна с нескрываемой радостью.
- И кто же он?
- Очень хороший человек и врач замечательный…
- Кажется, я знаю его.
В комнату заглянула Таша и пригласила Гурия на обед. Мария Семёновна махнула ему рукой в знак прощания и устало закрыла глаза.
Стол, как и прежде, был накрыт накрахмаленной и тщательно выглаженной скатертью, стоял изысканный сервиз, на салфетках лежали серебряные приборы. Таша положила Гурию на тарелку гречневую кашу, котлету, в которой было совсем немного мяса, а больше картошки, моркови и лука, и несколько кружков жареного кабачка. Он давно не ел такую еду, было очень вкусно и непривычно. Сон превратился в явь.
Его разморило, уходить не хотелось. Гурий попросил Андрея сыграть что-нибудь на пианино – давно не слышал музыки.
Андрей сел за фортепиано. Гурий покачивал в такт мелодии носком лакированной туфли с дырявой подошвой, оставшейся от прошлой жизни. Слова Марии Семёновны не давали ему покоя.
- Это правда, что ваша сестра помолвлена, Андрей?
- Да. – Беспечно ответил Андрей, продолжая наигрывать незамысловатую мелодию. – С доктором Щедрининым.
Никакие правила приличия не заставили бы Гурия изобразить на лице радость и произнести слова поздравления.
Подумав, что помолвка ещё не женитьба, и шанс у него есть, он быстро попрощался и ушел.

17 глава
В очередной раз с горечью подумав, что они не выжили бы без материных драгоценностей и тех, что оставил отец, Аполинария отправилась в станицу Натухаевскую, где можно было выгодно обменять золото на еду. Трудолюбивые семейные казаки, не покинувшие страну, пока ещё не ограбленные продразвёрсткой и не раскулаченные, пережившие за короткий срок не одну смену власти и убедившиеся, что бумажные деньги – самый ненадёжный способ сбережений, незначительные излишки продуктов меняли на одежду и обувь, более зажиточные соглашались на ювелирные изделия.
Загрузив в машину картошку, курицу, три десятка яиц, мешочек пшённой крупы и ведро яблок «белый налив», так любимый Катериной Дмитриевной, Аполинария, довольная, возвращалась домой.
На развилке у Волчьих ворот дорогу ей преградили двое небрежно одетых мужчин в надвинутых на глаза милицейских фуражках:
- Ваши документы, барышня.
- Зачем?
- Хотим удостовериться, что вы за личность и по какому праву катаетесь на таком шикарном авто.
- Это моя личная машина. Мне её отец подарил.
- И кто ваш отец?
Скажи она, что отец её работает в городском Реввоенсовете, её бы, возможно, не тронули. Но тогда Аполинария не разбиралась в тонкостях новой советской действительности.
- Мой отец - купец первой гильдии Савва Стефанович Обрадович. Его все в городе знают.
Мужчины переглянулись. Ей даже показалось, что один другому подмигнул.
- Купцы у нас упразднены. Нет больше купчиков! Всё их имущество должно быть экспроприировано. Слезайте, барышня-купчиха.
Напрасно Аполинария возмущалась и требовала убрать от неё грязные руки. Со словами: «- Да бросьте! Вчерась мыл.» – один из грабителей схватил её поперёк туловища за талию и вытащил из машины.
Оба тут же сели в авто, развернулись, едва не свалив, росшую на обочине дикую грушу, и, выписывая зигзаги, направилась в противоположную от города сторону. Продукты, за которые Аполинария отдала фамильное кольцо, тоже увезли.

Громко хлопнув дверью, Аполинария Обрадович ворвалась в отделение милиции.
- Вы к кому? – преградил ей дорогу часовой.
- Я по поводу грабежа среди белого дня!
Её направили в одиннадцатый кабинет, где уже вторую неделю работал Гурий Ларин. Он вышел из–за стола, протянул к ней руки:
- Какие люди! Сама княжна Шувалова пожаловали-с! Чем могу быть полезен?
Аполинария отступила назад:
- Во-первых, моя фамилия Обрадович, по отцу, во-вторых, титулы отменены. Да и когда моя мать вышла за купца, она лишилась его.
- Титула нет, а кровь течет всё та же! Голубая. Мы с вами в одинаковой ситуации. Я хоть и не князь, но тоже дворянин. – При этих словах Ларин прижал палец к губам и многозначительно кивнул на дверь. - Рассказывайте, с чем пожаловали. Он придвинул ей стул, налил в стакан кипятка из чайника, только что закипевшего на примусе, насыпал в него заварки, бросил кусочек сахару. Подумал и бросил ещё один. Поставил стакан перед Аполинарией.
Подробно рассказывая, где и когда её ограбили, как выглядели нападавшие, записывая на листочке номер своей машины, Аполинария держалась из последних сил, но, всё же расплакалась, когда сообщала, что все продукты тоже забрали, а дома голодная и больная мать.
Ларин сочувствовал, обещал немедленно найти и вернуть, на прощанье приобнял, нежно погладил по вздрагивающему плечу. Расстроенная Аполинария не обратила на это внимания.
На следующий день мальчишка принёс корзинку с продуктами и записку с адресом, куда и во сколько нужно явиться Обрадович Аполинарии Саввичне.

Несмотря на то, что дверь за Аполинарией закрылась на ключ, едва она переступила порог квартиры Ларина, она всё ещё верила, что ей хотят помочь, что машина, возможно, уже найдена и грабители понесут заслуженное наказание, что бывший поручик, а теперь оперуполномоченный уголовного розыска, хороший знакомый её лучшей подруги, - Гурий Аркадьевич Ларин -  непременно благородный человек и не может сделать ей ничего плохого.
Гурий тут же честно признался, что автомобиль не нашли и не найдут, что, скорее всего, бандиты залётные, а рассылать телефонограммы по другим городам никто не будет. Если бы отобрали у госслужащего, тогда другое дело, а тут какая-то княжна. Он говорил, как опасно иметь титул, что нужно это очень скрывать, а он, Ларин, поможет ей в этом, а его руки в это время расстёгивали пуговицы на её блузке, задирали юбку, пальцы нахально касались самого сокровенного. Аполинария впала в ступор, ощущала себя беспомощной куклой, и думала, что нельзя, нельзя, но шепот и прикосновения губ Ларина завораживали и вскоре убедили, что можно. Теперь, при советской власти упразднены все условности. Браки упразднены, девушки общие, отказывать не имеют права. Полная свобода! А он всегда будет рядом и поможет.
Когда всё закончилось, Аполинария очнулась от морока, почувствовала жуткий стыд и начала быстро одеваться. Ларин лежал на кровати, не стесняясь своей наготы, и она боялись смотреть в его сторону.
- Ты же знаешь, что это между нами? Это – наш маленький секрет, милая княжна. Об этом никому не надо говорить. Особенно Ксении Николаевне. Поняла? Она всё испортит.
- Да. – Прошептала едва слышно Полли, не понимая, что может испортить Ксения. И разве можно такое рассказывать?
На обратном пути Аполинария зашла в церковь. Горели восковые свечи, тихий голос читал канон. Она встала на колени и начала молиться, чего давно не делала. И вскоре поняла, что ничего не чувствует. Пусто в душе, а тело болезненно сковано, будто в ступоре, точно так же, как в последнее время случается с матерью.
До неё донёсся шепот:
- Люди думают, что большевики ненадолго, что они сами скоро уйдут и всё вернётся. Всё будет, как прежде.
- А если надолго? Нужно приспособиться. Иван Ильич пошел в гимназию работать. Математику преподаёт. Жить-то надо.
Аполинария оглянулась. Две женщины в фетровых замысловатых шляпках и накинутых на плечи ажурных шалях, заметив её взгляд, замолчали и начали истово креститься. 
Вернётся. Что вернётся? А как же теперь она, Полли Обрадович, только что вступившая в неприличную связь с мужчиной, которому она нужна только для таких встреч? Он и не скрывал. А она смотрела в его чудовищные, бесстыжие, смеющиеся глаза и была позорно послушна. Потом она подумала, что, если человеческая жизнь сейчас ничего не стоит, и люди куда-то мчатся, уезжают, приезжают, покидают страну, теряют всё, никто не знает, что ждёт их завтра, тем более через неделю, то её девичья честь тем более обесценена. Мысли растекались, как акварельная краска на мокрой бумаге, прыгали с одной темы на другую. Она с трудом поднялась на ноги, ставшие деревянными, поставила тонкую горящую свечу у иконы Пресвятой Богородицы «Отчаянных единая надежда», и вышла на залитый солнцем церковный двор.
Дома мать устроила скандал. Катерина Дмитриевна кричала и била посуду, а что её так разозлило не говорила. Сварив всмятку оставшиеся два яйца, как она любила, Аполинария попыталась её накормить, но Катерина Дмитриевна размазала их по столу. Пришлось обхватить её руками и крепко держать, пока не затихнет.
Вскоре Екатерина Дмитриевна уснула, положив растрёпанную голову на плечо дочери. Изо рта вытекла тонкая струйка слюны. Аполинария погладила мать по голове, уложила на кровать, легла рядом и тоже задремала.
Следующим вечером Аполинария снова пришла к Ларину. Он удивился, но вида не подал.
- Княжна? Я очень рад. Очень.
На этот раз она не стеснялась смотреть на его обнажённое тело. Более того, она находила его красивым и не могла отвести глаз. Её пронзило неведомое прежде чувство, скорее даже не чувство, а животный инстинкт, не поддающийся контролю.
- Я буду вам хорошей женой, Гурий Аркадьевич.
Гурий молча курил папиросу, поглаживал Аполинарию по тонкой, слегка подрагивающей руке.
Она продолжала:
- У кого есть цель в жизни и хорошая жена, - у того есть всё. У вас же есть цель? И жена должна быть. У меня получится.
- Гегель.
- Да. Но вы не ответили на мой вопрос.
- Это очень серьёзный вопрос. Я подумаю.
Она не решилась сказать ему о проблемах со здоровьем матери. Пошла к Ксении.

18 глава
У Хрисы Куракли, прожившей долгие годы за надёжной спиной мужа и всё ещё не оправившейся после его кончины, сильно болели ноги и всё чаще её посещали мысли о смерти. Хотелось, умирая, знать, что сыновья пристроены, что рядом с ними заботливые жёны и потому она решила, как можно скорее женить младшего сына.
Мать не понимала преданности Димитроса идеям большевизма. Про себя отмечала, но вслух не говорила, что с их приходом у людей только добавилось проблем – с продуктами стало совсем худо. Спасал паёк, еженедельно выдаваемый Димитросу на работе. В светлое будущее, о котором говорил сын, она ни капли не верила.
Смолов последние зёрна – как раз хватило Димитросу на чашку утреннего кофе, поставила крепкий ароматный напиток перед сыном, завела разговор, к которому давно готовилась, да всё не решалась:
- Должность у тебя хорошая, йос ((греч.) - сын). Одежду новую справил. Квартиру обещают дать. Жениться тебе пора.
- Успею, митероула ((греч.) - мамушка). – Отмахнулся Димитрос, отхлёбывая горячий напиток.
- Семья той девушки, что отец тебе присмотрел, уехала в Грецию. Сваха тебе другую нашла. Богатую. Дом за ней дают.
- Зачем? Я же не просил. Если не женюсь, девушка будет опозорена. Ты же знаешь наши обычаи, митероула!

Уверенная, что сын откладывает женитьбу только потому, что много работает, Хриса Куракли решила взять всё в свои руки. Тем более, что девушка, которую нашла сваха, Теодора Сидеропулос, очень хороша собой, ей исполнилось шестнадцать лет. Её отец убедился, что Димитрос при новой власти занимает высокую должность и, хотя пока он не богат, надеялся получить свои дивиденды от зятя в будущем. Он даже свадьбу готов был сыграть за свои деньги. Греческая пословица гласит: «Если ты в своей жизни не строил дом и не женил своих детей, то ты никогда не знал настоящей нужды». Семья Сидеропулос к свадьбе любимой дочери подготовилась основательно. Теперь главное было не прогадать с женихом. Димитрос Куракли вполне подходил.
Хриса за спиной сына развила бурную деятельность, познакомилась поближе с родителями девушки, выслушала её отца, заверявшего, что невеста чиста и невинна. В этом она не сомневалась, ведь если это будет обманом, невесту могут вернуть, а приданое останется у мужа. Поскольку так повелось, что судьбу детей решали родители, никто не придал значения, что жених сам ни разу не явился.
Теодора связала носки с замысловатым узором - «симади», знак, что она согласна выйти замуж и передала их жениху. Мать убрала их в комод, не показав сыну, уверенная, что, когда будет назначен день свадьбы, он не решится отказаться.
Вскоре вся греческая диаспора знала о предстоящей свадьбе красавицы Теодоры и серьёзного парня Димитроса. Не знал только сам Димитрос. Он приходил домой переспать, да и то не всегда, часто оставаясь на ночь в кабинете. Спал на потёртом кожаном диване с высокой прямой спинкой, положив под голову куртку. Засыпая, вспоминал Ксению, когда она читала лекцию на заводе, а потом стояла в тени дрожащих листьев тополя, и серебристый свет струился, играл на её нежной коже. Её образ преследовал Димитроса уже третий год, вызывал в душе боль и наслаждение одновременно.
Всякий раз, когда он вспоминал эти минуты, его сердце начинало колотиться, кружилась голова и подрагивали руки. Он не знал, как к ней подступиться, как сделать первый шаг. Будь она гречанкой всё было бы просто: послал мать, она бы всё решила. Всё выглядело бы как сватовство по выбору родителей. Но он сам сделал свой выбор и решать нужно было самому.
Вечером, возвращаясь домой, заметил в палисаднике небольшого домика разноцветные астры, купил у хозяйки букет и, пробравшись в темноте, в знакомый сад, положил его на окно Ксениной спальни.

19 глава
Пролётка качнулась на рессорах, остановилась у красно-кирпичного дома Обрадовичей. Герман с Ксенией поднялись на крыльцо.
Катерина Дмитриевна сидела на софе, обитой шёлковой сиреневой тканью, выпрямив спину и сложив руки на коленях. При виде Германа на лице женщины появилось презрительное выражение.
- Я вас не знаю! Как вы вошли? А я мужа жду. - В её глазах заметалось беспокойство.
Герман, никогда не лечивший психических больных, и согласившийся осмотреть Катерину Дмитриевну только потому, что Ксения очень просила, не знал, как к ней подступиться. Он присел на стул у двери.
- Я – врач. Я хочу с вами познакомиться. Меня зовут Герман Всеволодович. А вас?
Она задумалась. Сидела, покусывая губу и перебирая тонкими пальцами подол крепдешинового платья давно устаревшего фасона, потом начала кричать:
- Вон! Вон! Ходят тут всякие! Я вас не знаю!
В комнату вошла Аполинария, попыталась обнять мать, но та отталкивала её:
- Ещё одна! Савва, Савва, кто эти люди? Что они делают в нашем доме?!
Опасаясь, что женщина упадёт и ударится, Герман бросился на помощь Аполинарии. Катерина Дмитриевна билась в их руках, как раненая птица, и никак не успокаивалась. Пришлось сделать ей укол снотворного.
- Видите, она и меня не всегда узнаёт. Что скажете? Её можно вылечить? – На глазах Аполинарии выступили слёзы.
Что можно было сказать? И Герман, и Ксения в общих чертах были знакомы с психическими заболеваниями, но специалистами в этой области не были. Постепенный распад мыслительных процессов, бред, галлюцинации, раздражительность, фобии – это может быть всё что угодно – от деменции до шизофрении. Точный диагноз уже не имел большого значения, тут медицина бессильна и требуется только уход и постоянный присмотр.
Всю дорогу они молчали, чувствовали себя немного виноватыми, из-за того, что не смогли оправдать надежды Аполинарии. Герман держал Ксению за руку.
На улицах Новороссийска стало чисто, полуразрушенные дома стояли в лесах, пахло краской, слышался щебет птиц, лёгкий ветерок покачивал ветки абрикос и вишен, усыпанных плодами, доносилось пение женщин, красивших новый забор из штакетника. Город, промытый солёными ветрами и просушенный жарким летним солнцем, приходил в себя после боёв.
Ксения пригласила Германа выпить чаю с вишнёвым вареньем, только вчера сваренным тётей Ташей.
Пока накрывали стол, Герман наведался к Марии Семёновне.
Она стала вдвое меньше, превратилась в сухонькую седую старушку, лежала на высокой кровати, с подложенными под спину подушками так, что почти сидела. Каждое движение вызывало невыносимую боль, приходилось лежать почти неподвижно. Но в глазах Марии Семёновны не было даже намёка на страдания. Она позволяла себе стонать и плакать только когда рядом никого не было.
На тумбочке лежали очки и стопка свежих газет. Она улыбнулась Герману, протянула руки. Он поцеловал одну, потом вторую.
- Я хотела бы вас обнять.
Герман склонился, они обнялись. Потом привычно проверил пульс.
- Частит? - Спросила почти весело Мария Семёновна.
- Да.
- Я чувствую. Тороплюсь жить, Герман Всеволодович! Знаю, что уже не поднимусь. Ну и ладно. Всё равно не понимаю, как теперь жить. Мир перевернулся. Теперь рабочие и крестьяне у власти, а дворяне в нужде.
- Сотни лет крестьяне были холопами у дворян, жили в бедности и бесправии. Но ничто не вечно под луной, любезная Мария Семёновна! Всё меняется. Даже империи исчезают. Вспомните Римскую или Византийскую, настал черёд Российской.
- Вы так легко с этим смирились?
- А вы что предлагаете?
Она тяжело вздохнула:
- А что я могу предложить, Герман Всеволодович? Это я так, с горяча. Понимаю, против власти идти – безумие. Она себя защищать умеет. Если военные генералы не справились, уехали из страны, то что мы с вами можем сделать? Одна надежда, что соберутся с силами, вернутся, и всё будет как прежде.
- Снова война?
- Нет! Только не война. Вдруг для большевиков это только забава? Наиграются, да сами и уйдут?
- А вы знаете, Мария Семёновна, многие люди поверили советской власти. И не только бедняки. Много интеллигенции и людей благородного происхождения готовы строить новую жизнь, даже смирились с тем, что пока придется жить в нужде.
- Вы сами-то что намерены делать?
- То же, что и всегда – работать, лечить людей.
- Большевиков?
- Лечить людей, Мария Семёновна. Не судите меня строго. Я это всегда делал и буду делать. Это моё жизненное кредо.
- Не отступать от своих убеждений тоже нужна сила. Я вас за это очень уважаю. Я желаю вам успехов, Герман Всеволодович. Об одном прошу, Ксенечку мою не обижайте. Защищайте.

По широкому коридору госпиталя шагали три человека в гимнастёрках защитного цвета и фуражках с малиновым околышем. Остановившись у кабинета Германа, постучались и вошли, не дожидаясь приглашения.
- Щедринин? Вам нужно проехать в ЧК.
Ничего хорошего это не сулило. Герман с тяжёлым сердцем сел в машину.
Германа надолго оставили в пустом кабинете, обстановка которого состояла из ветхого, шатающегося стола, нескольких венских стульев, изготовленных на местной фабрике, и массивного металлического сейфа, выкрашенного ядовито-зелёной краской. Он уже не раз бывал в этом самом кабинете. Власть менялась, но назначение помещений оставалось прежним. Только непонятно было - куда делась добротная мебель, стоявшая здесь прежде?
Наконец, дверь широко распахнулась, вошла прихрамывающая стройная женщина, села за стол. Кабинет наполнился запахом дегтярного мыла. Лицо у женщины было простое, совсем не примечательное. Такие лица, если увидишь, потом не вспомнишь и не сможешь описать. Не сочтя нужным представиться, она раскрыла принесённую картонную серую папку, долго просматривала её содержимое, потом сказала Герману, что некто, заслуживающий доверия, сообщил им, что доктор Щедринин – белогвардеец, имеет царскую награду и похищает лекарства из госпиталя. Сделав длинную паузу, женщина продолжила равнодушным тоном, будто говорила о погоде, что его следовало бы без суда и следствия поставить к стенке, но врачей сильно не хватает, и если всех расстреливать, то лечить будет некому. Поэтому донесение будет тщательно проверено, а пока он посидит в камере.
- Расстреливают каждую ночь. – Пояснил сокамерник, пожилой мужчина, которого ожидал суд за самогоноварение. – Что белые, что красные человеческую жизнь ни в грош не ставят. Вот увидите, и наша с вами жизнь для них ничего не стоит.
Утром Германа вызвали на допрос. Всё та же женщина снова листала его дело, распространяя дегтярный дух, от которого у Германа щипало глаза.
- Вы служили в царской армии?
- Служил. Врачом.
- Вы лечили белых офицеров?
- Я лечу всех людей, спасаю им жизнь и никогда не спрашиваю, каких политических взглядов они придерживаются. Меня пытались расстрелять и красные, и белые.
- Что ж не расстреляли?
- Мои профессиональные навыки оказывались для них нужнее, чем моё мёртвое тело.
В коридоре послышался шум, приглушенные стоны. Женщина выглянула за дверь.
Оказалось, начальника ЧК Болотова, жесткого борца с контрой и саботажем, любителя расстреливать из личного маузера, а потом фотографироваться на фоне своих жертв, скрутила боль в животе, так, что он не смог стоять и упал прямо в длинном полутёмном коридоре здания ЧК. С испариной на лбу он корчился на полу, окружённый сотрудниками, которые суетились вокруг него, но помочь не могли.
Женщина посмотрела на Германа насмешливо:
- Ну, что, Щедринин, докажете, что ваши знания предпочтительнее вашего трупа?
Задрав гимнастёрку, Герман подивился тонкому, явно заграничному нижнему белью Болотова. Он часто дышал, будто пробежал длинную дистанцию. При надавливании на правую сторону живота боль немного притуплялась.
- Острый аппендицит. Спасти его может только операция. Срочная.
Вместе с чекистом Германа доставили в госпиталь. Увидев его, Ксения обрадовалась, думала, что его отпустили. 
- Будете ассистировать, Ксения Николаевна.
У двери операционной встали два чекиста. Герман распорядился выдать им халаты и маски.
Болотову срочно сделали клизму и поставили катетер для выведения мочи, а также вызвали рвоту для удаления пищи из желудка. Он так плохо себя чувствовал, что ничему не противился. Затем накрыли лицо марлевой маской, накапали эфир.
Аппендикс был извлечён через десятисантиметровый разрез и лопнул в руке у Германа.
- Вовремя удалили, Герман Всеволодович! – Воскликнула операционная медсестра Даша.
Как только, ещё не отошедшего от наркоза, начальника ЧК увезли в палату, Германа отправили в тюрьму. Он едва успел снять фартук и халат.

20 глава
Служебная записка за подписью начальника новороссийского ЧК легла на стол следователю Пекарской Анне Васильевне.
Так иногда случается - человек оказывается вовремя в нужном месте. Вопрос только в том – «кому нужном»? В данном случае, Гурию Ларину, зашедшему в кабинет Пекарской. Она, прочитав записку, швырнула её на стол:
- Представляешь, Щедринина, белогвардейца, придётся отпустить. Очень жаль.
- Хочешь, я этим займусь? – Гурий не стал говорить о своём знакомстве с Германом. Придвинув записку, убедился, что Болотов требует немедленно отпустить доктора Г.В. Щедринина и способствовать ему в дальнейшей работе.
Пекарская равнодушно пожала тощими плечами:
- Чем-то он мне не нравится! Ты его пока не выпускай. Болотов всё равно в больнице, ему не до Щедринина.
Ларин положил записку в свой сейф и отправился к Николиным.
- Ксения Николаевна, я сегодня узнал, что моего друга Германа завтра будут судить и его ждёт заключение лет на двадцать где-нибудь на севере.
- Но за что?! – Ксения без сил опустилась на стул. – Вы должны ему помочь, Гурий Аркадьевич. Вы, как никто, знаете Германа Всеволодовича. Его не за что судить.
- Есть свидетели, что он похищал лекарства из госпиталя.
- Ерунда! Вы же знаете Германа! Он не мог. Да и когда? Он только вышел на работу.
- Я это знаю. И вы знаете. Остальные не знают. А, главное, знать не хотят. Лечил белых офицеров? Лечил. Это отягчающее обстоятельство.
Ларин долго говорил, нагнетал, тут же успокаивал, заверял что сделает всё возможное для освобождения Германа. Поглаживая Ксению по руке, рассуждал, что в мире много зла. Это надо знать, с этим смириться и просто жить, надеясь на лучшее. Добра ведь тоже много.
Уходя, сказал, что этот вопрос один решить не сможет, придётся уговаривать коллег.
Вернулся Гурий вечером, с неподдельной грустью на лице и сообщил, что всё серьёзнее, чем он предполагал, что возможен расстрел, ничем помочь нельзя.
Ксения закрылась в своей комнате и плакала. Неужели вот так, ни за что можно погубить человека?
Взяв себя в руки, Ксения вышла в гостиную и сказала Гурию, что готова на всё, ради спасения Германа.
Гурий, держа её за руки, заверил, что, рискуя собственной жизнью, выдаст Герману справку об освобождении, а документы для суда уничтожит, но при условии, что Герман в тот же день исчезнет из города. Будто его вообще не существовало. И второе, самое главное условие, - Ксения должна выйти за него, Гурия Ларина, замуж. Только ради этого он готов поплатиться собственной жизнью, если всё раскроется.
Ксения зажмурила глаза, не желая, чтобы Гурий увидел её презрение к нему, прошептала:
- Но он же ваш друг! Ради друга вы не готовы рисковать?
- Нет. Исчезновение из моей жизни Щедринина на двадцать лет или навсегда, я могу пережить. Я рискую только ради того, чтобы вы стали моей женой. Вы же знаете, как я вас люблю, Ксения Николаевна. Я могу ничего не делать. Если Германа осудят, мне будет легче добиться вашего расположения. А он сгинет на севере. Только в надежде на вашу благодарность и благоразумие я пойду на этот опрометчивый шаг. И Герман будет жив. – Он опустился перед ней на колени, хотел поцеловать руку, но Ксения быстро отошла к окну.
- Что же вы за человек?! Это так подло.
- Вы обещали меня дождаться, и слово не сдержали.
- Я вам ничего не обещала!
- Я привык добиваться своего. Мы с вами уедем за границу. У меня есть такая возможность. И у вас нет времени на раздумье, Ксения Николаевна. Мне пора идти, через час документы отправят в суд.
Она была готова наброситься на него с кулаками. Она готова была его убить. Никогда и никого в жизни она так ненавидела, как Ларина в эту минуту. Потом подумала, что главное сейчас – любым путём вырвать Германа из лап ЧК, а там будет видно.
- Вы правы, у меня нет выбора. Я согласна. Вы же понимаете, сколько людей вы делаете несчастными?
- Щедринин немедленно покидает город!
- Вы выпускаете его сейчас же!
- Вы не должны с ним видеться. Никогда! И он не должен знать о нашем разговоре.
- Я согласна на всё. Но Германа вы выпускаете немедленно.

Казалось, время исчезло. Герман его совсем не ощущал и не понимал, сколько он тут сидит. Сутки? Неделю? Год? Век?
Дверь в камеру со скрежетом открылась, в камеру вошёл Гурий Ларин, обнял Германа.
- Вот где свиделись, Герман.
- Ты работаешь в милиции? Вроде, собирался уехать за границу.
Гурий хмурился, беззастенчиво врал, глядя в глаза Герману, рассказывал, каких трудов ему стоило добиться его освобождения и что он должен немедленно покинуть город. Вручил ему серую бумагу с круглой фиолетовой печатью и вышел из камеры.
Отпечатанные на машинке буквы прыгали перед глазами, Герман не мог прочитать написанное. Его попросили на выход, завели в досмотровую комнату, вернули документы, деньги, всё, что было в карманах при аресте, и вскоре ворота тюрьмы перед ним распахнулись. Он стоял в полной растерянности, зажимая в руке справку об освобождении, и не верил случившемуся.
Арендованная, полупустая комната, в которой помещались только   кровать, стол и стул, теперь не казалась Герману такой мрачной и неуютной, как в тот момент, когда он вошёл в неё неделю назад.
Нагрев на примусе воды, вымылся в жестяном тазу, привёл себя в порядок, тщательно побрился и уже собрался идти к Николиным, как в дверь негромко постучали. На пороге стояла Ксения. Она замерла на мгновение, потом бросилась в его распростёртые объятия. Они долго молчали. Слова были не нужны. Главное – касаться друг друга, слушать стук сердец, вдыхать родной запах.
- Как вы узнали?
- Неважно.
- Гурий мне помог.  - Герман не выпускал Ксению из своих рук, гладил её волосы, вытирал слёзы. – Почему вы плачете? Мне сказали, что я должен немедленно покинуть город. Мы уедем вместе.
- Нет, вы уедете один. Вы же знаете, у меня семья, бабушка не ходит. Поэтому поедете один. В Геленджик. Вас берут начальником детского санатория. Я договорилась.
Она смотрела в его глаза и думала, что ей ничего, кроме спасения Германа от тюрьмы, не надо. И пусть недавно она была на пороге прекрасной жизни, а теперь всё снова стало неопределенно, главное – Герман на свободе.
А Герман думал, как же сильно он её любит! Как она хороша! Красива, как летний цветущий луг, как морской бриз, как ясное весеннее небо!
 Ксения решительно шагнула к окну, задёрнула шторы и, стоя спиной к Герману, начала раздеваться. Он не мог отвести глаз от её точеной, с плавными изгибами, фигуры, любовался маленькими ступнями и кожей, нежной и чистой как у младенца. Он шагнул к ней, обхватил руками.
Он что-то говорил, она не вникала. Его голос окружал её со всех сторон, тело сделалось невесомым, казалось, она качается на волнах.
- Мы с тобой сегодня одни в этом жестоком мире, Герман. Только мы. Вдвоём. Назло всем.
Странная фраза – мелькнуло в его голове. Но уточнять не хотелось. А хотелось только целовать. Каждую ямку, каждую родинку…  Всё исчезло, кроме ощущения счастья.
Короткая летняя ночь быстро закончилась. Уже серел за окном ранний рассвет, вползая в его неуютную, холостяцкую комнатушку. Неяркий ночник, прикрытый старой газетой, отсвечивал в тусклом стекле небольшого зеркала, висевшего на стене. Герман натянул простыню на оголившееся плечо Ксении. Хотелось оберегать её сон не только в это счастливое до невозможности утро, но и всю жизнь. Но Ксения не спала, прошептала, не поворачивая головы:
- Первым должен был быть ты.
- А что, будет второй? Это шутка, Ксения? Должен сказать, юмор у тебя не менее солдафонский, чем у меня.
- Да какой уж тут юмор, любимый. – Едва слышно прошептала Ксения и начала одеваться.
Ксения торопилась уйти до того, как рассветёт. Герман не согласился отпустить её одну.
В тишине, нарушаемой только шелестом волн о камни, они двигались по сонным улицам города. Не заметили, как дошли до её дома. Ксения, поцеловав его на прощанье, поднялась на крыльцо, он смотрел ей вслед и на душе с каждой секундой становилось всё тягостней.
А она, стоя у приоткрытой двери, слушая цокот копыт удалявшегося фаэтона, вдруг поняла, ясно осознала, что расстались они надолго, что счастья быть им вместе отмерено совсем чуть-чуть, а разлуки будет много, и эта короткая летняя ночь будет с ней навсегда.

21 глава
Маленький клочок бумаги, за который Аполинарии пришлось расписаться в толстом журнале посыльного, прожигал подрагивающие пальцы насквозь. Не дочитав до конца, она поняла смысл написанного. Нестерпимым желанием было смять его и выбросить. А лучше – сжечь! И забыть!
Как это – отдать дом, построенный твоим, хоть и ставшим совсем непутёвым, отцом? Добротный дом из красного кирпича в центре приморского города – единственное их с матерью жильё! Выходит, с больной матерью идти на улицу? «Экспроприация без компенсации». Слова насколько заумные, настолько и беспощадные.
До сих пор вибрации окружающего мира не особенно озадачивали Аполинарию, озабоченную уходом отца, бросившего семью, и болезнью матери. Разве только проблемы с едой. Но пока удавалось выкручиваться, продавая драгоценности.
Как никогда ей нужны были сейчас поддержка, сочувствие, совет. 
Она вошла в комнату матери. Катерина Семёновна сидела на кровати совершенно обнажённая, зато в шляпке из жёлтой соломки с искусственными цветами на тулье и в летних гипюровых перчатках розово-телесного цвета. Увидев дочь, истошно закричала:
- Уходите! Я Савву жду!
Аполинария выбежала из комнаты. Ноги несли её подальше от родного дома, ибо не было в нём той любви и счастья, которое было прежде. В нём больше не жила Семья, со всеми её радостями и горестями, всё разрушено, исчезло самое дороге, не слепить. Только сидит на кровати психически нездоровое хрупкое создание, не справившееся с изменой любимого мужа.
Оказавшись перед знакомой, массивной дверью служебной квартиры Гурия Ларина, она пришла в себя. Искала защиты, и ноги сами привели её к чужому, не обладающему нравственными достоинствами, мужчине? Понимала, что нужно немедленно уйти, но что-то её тянуло к нему.
За дверью было тихо. Она судорожно вздохнула и решительно постучала. Гурий открыл сразу, будто ждал её прихода.
- Входи, Полли!
Он усадил её за стол, поставил тарелки, нарезал сыр и колбасу, рыхлый и свежий, с пьянящим запахом, белый хлеб.
Он весь светился от радости. После нескольких рюмок водки из него начала хлестать откровенность, как вода из гидранта. Ларин хвастал, что провернул отличное дело, что теперь Ксения от него никуда не денется, он завоюет её сердце, она будет принадлежать только ему.
Неприязнь, как и любовь, объяснению не подлежит. Ещё вчера она его, возможно, любила и готова была стать ему верной женой. А сегодня смотрела с ненавистью на самоуверенное странное лицо.
Гурий говорил долго. Довольная речь из причудливой смеси высокопарных слов с примесью французских фраз и русских матов, казалось, никогда не закончится.
Потом со словами:
 - Обойдёмся без сантиментов. – Он задрал её юбку и, прижав к стене, сделал своё дело. А она снова безропотно ему подчинилась.
Наливая очередную рюмку, Гурий напомнил, что она, Полли, верная подруга Ксении, ничего не должна ей рассказывать об их приятных и ничего не значащих отношениях.
Аполинария одёрнула юбку, сделала шаг назад, потом ещё и выскользнула за дверь.
Она шла сквозь людской поток, на виду у сотен, как ей казалось, безжалостных и осуждающих глаз. Две опрятные сороки сидели на толстой ветке векового дуба в их дворе и дружески стрекотали. Полли подняла суковатую палку, изо всех сил стукнула по толстому стволу дерева. Сороки замолчали, но не улетели.
Никто не может дать ей совет, как теперь жить.
Она снова вошла в комнату матери. Екатерина Дмитриевна была одета в строгий серый костюм – тальер с белоснежной блузкой и галстуком. Взгляд её был непривычно осмысленным и строгим. Внимательно осмотрев дочь, Катерина Семёновна бросила:
- Не обязательно в грязной луже валяться, как бы тяжело не было на душе.
- Откуда ты знаешь, мама?
- По твоим глазам вижу, дочка.
Они долго и сладко плакали, потом так и уснули, обнявшись. А через пару часов Аполинария проснулась от того, что мать столкнула её на пол и требовала убираться, пока она не позвала мужа.
Через два дня они должны освободить свой дом и, понимая всю щекотливость ситуации, Аполинария отправилась к Ксении.
- Неужели ты выходишь за Гурия? – Новость потрясла Полли. Она чувствовала обиду, ненависть, злость на весь мир и, особенно, на подругу. Почему Ксению любят, а её, Полли, нет? Пусть даже этот негодяй Ларин. Чем она хуже? -  Его нельзя любить. Я ничего не понимаю. А как же Герман?
- Главное, что Герман на свободе. Гурий помог ему выйти из тюрьмы. В обмен на то, что я стан его женой. Но я надеюсь, Гурий убедится в том, что я его не люблю и никогда не полюблю, отстанет от меня.
Ксения поила Полли ромашковым чаем с малиновым вареньем. Они сидели, как в недавние добрые времена на террасе николинского дома с видом на спокойную Цемесскую бухту, и обе думали о том, что они уже не те беспечные и смешливые гимназистки, какими были несколько лет назад, что груз свалившихся на них невзгод сделал их взрослыми, и в душе у каждой бушует такой шторм, какого море не видывало.
 Желая помочь Полли, Ксения дала ей адрес санатория в Геленджике, где теперь работал Герман, и написала ему записку с просьбой помочь любимой подруге.


  22 глава
После долгих лет работы среди стонов, запаха гноя и крови, бесконечной боли и смерти, Герман, оказавшись в новой невоенной обстановке, ощущал себя странно и даже неловко. Санаторий имени Октябрьской Революции, предназначенный для лечения детей, больных костным туберкулёзом, казался раем посреди разрушенной гражданской войной страны, где многие дети голодали или были беспризорниками.
В обязанности руководителя входило расширение санатория за счет ближайших дач, принудительно или добровольно покинутыми бывшими владельцами, требовалось сделать ремонт в помещениях, следить за тем, чтобы лечебное заведение работало круглый год, чтобы дети во время нахождения в нём проходили школьную программу, спали на открытых верандах, обливались морской водой, принимали солнечные ванны и усиленно питались.
Герману, как главному врачу, не имеющему жилья, выделили угловую комнату на первом этаже главного корпуса рядом с его рабочим кабинетом. Всё необходимое там было: кровать, стол, диван, стулья, шифоньер, занавески на окне и постельное бельё. Ему оставалось только развесить в шкафу одежду и разложить личные вещи, которых было немного.
Он проработал неделю, как приехала Аполинария с запиской от Ксении.
- Вы? – Спросил Герман с надеждой, что она привезла весточку от Ксении. Быстро причёл короткую записку. – У вас что-то случилось, Аполинария?
- Да. Вернее, с нашим домом. У нас его отобрали. Ксения подумала, что, возможно, вы найдёте для меня работу и небольшую комнату. Заодно и мама будет под вашим присмотром.
Место сестры-хозяйки оставалось свободным и на следующий день Аполинария вместе с матерью поселились в небольшой, но светлой комнатке во флигеле у входа в санаторий. Соседние комнаты занимали две медсестры, приехавшие из Москвы в надежде уехать за границу, но им это не удалось, и они устроились работать в санаторий.
Катерина Семёновна переезда на новое место не заметила. Если не спала, говорила о еде, вспоминала семейные обеды на открытой террасе родительского дома, просила то копчёной колбасы, то пирог с рыбой. Аполинария приносила ей сладкий чай. Она обмакивала крошечные кусочки чёрного хлеба, долго жевала. Делала это очень аккуратно. И постепенно успокаивалась. Только к Герману она испытывала странную злость и особое недоверие. Когда он заходил, чтобы осмотреть её, она, сидя в кресле, указывала на него тонким, обтянутым прозрачной кожей и искривлённым артритом, пальцем и монотонно повторяла до тех пор, пока он не уходил:
- Я тебя и на том свете буду помнить. Ты во всем виноват.
Заметив, что по утрам Аполинарию тошнит, Катерина Семёновна ненадолго вынырнула из своего безумия, но только для того, чтобы спросить:
- А этот доктор, что заходит, он – отец ребёнка?
Аполинария промолчала, но подумала – а почему бы и нет?
Мать, погрузившись в безумие, больше вопросов по поводу ребёнка не задавала, но Аполинарии идея, подброшенная ею, понравилась, она за неё уцепилась и обдумывала, как заполучить в мужья Германа Всеволодовича. Раз уж Ксения выходит замуж за Ларина.

Тем временем, Гурий усиленно готовился к свадьбе, возмущался   безразличием Ксении к приближающемуся торжеству, и напоминал ей, что никаких контактов с Германом у неё быть не должно, иначе он снова окажется за решёткой.
- Вы, Ксения Николаевна, конечно, можете отказаться выходить за меня замуж, но тогда Германа будут судить за сотрудничество с белогвардейцами. - Напоминал он ей при каждой встрече.
- А вас? Вы тоже служили в царской армии.
- Про меня всё знают и простили, – соврал Гурий.
  А Ксения чувствовала, что попала в воронку, что её кружит в чёрном водовороте, засасывает, тянет ко дну, и всё чаще появлялось отвратительное ощущение паники, тем более, что она уже не сомневалась в своей беременности и надо было что-то срочно предпринимать, но в голову ничего не приходило.
В начале сентября, когда до свадьбы оставалась неделя, и сочная зелень сада кудрявилась, завивалась, плелась по шпалерам, и лёгкое покачивание листвы на деревьях создавало на дорожке дрожащий узор, приехал счастливый Гурий с обручальным кольцом. Он прождал её у ювелира целый час и, не дождавшись, привёз примерить на дом.
Ксения сорвала налитую солнцем виноградину и на мгновение забыла о Гурии, о кольце, поблёскивающем на его протянутой ладони, о надвигающейся неизбежности законного бракосочетания с ненавистным человеком. Слышалось сонное пчелиное гудение, тонкий звон комаров, весёлое чириканье беззаботных воробьёв, со стороны моря донёсся гудок парохода. Всё как в счастливом и далёком детстве. Вернуться бы туда, где всё было просто и понятно, и рядом был мудрый, добрый, заботливый и всё понимающий отец.
Голос Гурия вырвал её из приятных воспоминаний:
- Ну, что же вы, Ксения Николаевна? Я жду.
Она сунула палец в кольцо. Оно оказалось в самый раз. Она тут же его сняла, отдала Гурию и, сославшись на усталость, попросила его немедленно уехать.

23 глава
Бабушка лежала на своей пышной кровати, среди привычных ей, оставшихся от былых, теперь кажущихся прекрасными, времён, кружев и добротного голландского белья, и, гораздо сильнее, чем от боли, страдала от чувства вины и растерянности. Болеть всегда плохо, а болеть, понимая, что уже не поднимешься, плохо вдвойне. И после того, как ты долгие годы была в семье главной утешительницей и советчицей, теперь особенно тяжело было осознавать, что вместо помощи и поддержки своим близким, ты сама нуждаешься в их участии.
Ксения разрывалась между бабушкой и температурившей вторую неделю Еленкой. Девочке казалось, что самое главное во время болезни - измерять температуру. Это не больно и совсем не страшно. Ксения прикасалась прохладными губами ко лбу девочки, резко встряхивала градусник и совала ей подмышку. Требовалось лежать и крепко прижимать к себе руку. Не то, что укол! Ксения смотрела на градусник, на лице появлялась озабоченность, она тяжело вздыхала, снова его встряхивала. Потом приходил Андрей, читал книжку с весёлыми стихами, изображал то кошку, то тигра, то слона. Еленка смеялась и ненадолго забывала о боли.
Документы для лечения в санаторий, где работал Герман, были собраны, но требовалась, чтобы у девочки температура была в норме, а этого никак не удавалось добиться.
Из комнаты Еленки Ксения шла к бабушке. Как только она присаживалась на стул рядом с кроватью Марии Семёновны, та тут же начинала говорить. Спешила сказать всё, что ещё не успела сказать любимой внучке, что откладывала на потом, но теперь понимала, что время истекает.
- С возрастом всё внешнее кажется неважным, душа освобождается от лишнего. Уже нет нужды нравиться, играть в какие-то игры, стремиться казаться лучше, чем ты есть. Можно быть самим собой, говорить, что думаешь.
- Неужели ты всю жизнь притворялась?
- Не всегда. Но бывали ситуации. Особенно в молодости. В мои молодые годы было много правил и условностей. Теперь их вовсе нет.
- Сейчас всё быстро меняется. Что будет завтра, никто не знает.
- В любое время человек хочет быть счастливым. Не забывай своим счастьем делиться с близкими. Чужим о нём не надо знать. Счастье тишину любит, его не надо выставлять напоказ.
- Я помню, бабуля. Главное, чтобы оно было. – Ксения невольно вздохнула.
- Герман Всеволодович сделает тебя счастливой.
Марию Семёновну оберегали от событий последних недель изо всех сил. Доступ к ней Гурию был категорически запрещён, и она не знала, что скоро будет свадьба Ксении, но не та, о которой она мечтала.
- Герман Всеволодович - замечательный человек. Я сама готова для него на всё.
- Ну-ну! На всё не надо. Тем более, что у тебя профессия есть. Сама деньги зарабатываешь. Люби его крепко, но цену себе знай.
Она немного передохнула, потом продолжила:
- Я вот что думаю, Ксенюшка. У меня в комоде лежит отличный отрез шерсти. Передай его моей подруге Софии Никоновне. Она уже сама такая же ветхая, как я, но ей будет приятно.
Ей очень хотелось в свои последние дни сделать хорошее для других и важное для себя. Согласиться есть рыбу по четвергам, как любит Анни, сказать тёплые слова ершистому Андрею, заказать всем самых вкусных пирожных из французской кондитерской, что на Серебряковской улице. Вдруг стало необходимостью делать добро каждый день, пусть и по мелочам. Человек и сам становится счастливее, когда делает добрые дела, пусть и небольшие! Всё это хотелось передать Ксении.
А Ксения старалась бабушку успокоить, отвлечь от грустных мыслей. Она рассказывала ей весёлые, часто выдуманные истории, и не говорила, что София Никоновна месяц назад умерла, что Анни с ними не живёт, а вместо французской кондитерской теперь советская пирожковая. Говорят, пирожки там вкусные. Но пирожных нет. Да и улицы Серебряковской тоже нет, её переименовали в улицу Советов.
- Ты же – врач, Ксенюшка! Ты лучше меня всё понимаешь. Не хочу больше лежать, устала.
- Не смей говорить такие вещи. Я тебе не велю даже думать об этом!
- Ладно. – Марья Семёновна решила сменить тему. - Раньше что ценили в юной девушке? Воспевали ямочку на щеке, родинку на шее, тонкие пальцы, изящные ушки. Теперь восхищаются женщиной, курящей папиросы и в красной косынке.
- Не обязательно, бабуля. Откуда у тебя такие знания?
- Андрюшка рассказал.
- Вот посмотришь, влюбится он в ямочки и щёчки, а не в красную косынку.
- Стара я стала и слаба. Хотелось бы, конечно, посмотреть, что получится из заварухи, устроенной большевиками. Они нам в наказание посланы.
- Да за что?!
Мария Семёновна держала Ксению за руку:
- Молюсь беспрестанно, чтобы твоя жизнь сложилась счастливо. Женская доля нелёгкая. Пусть рядом будет защитник. Одинокая женщина очень уязвима. Во все времена. И про Ташу хочу поговорить. Несчастная она. Так и не вышла замуж. А ведь хорошая женщина!
- В монастырь хочет уйти. Всё время в храме проводит.
- Вот об этом и хочу сказать. Не удерживай её. Возможно, там ей будет легче, обретёт смысл.
На следующий день Марии Семёновне стало совсем худо. Она уже не говорила, а только смотрела на Ксению ласково, и она отворачивалась, чтобы скрыть слёзы. Потом стала блуждать бессмысленными глазами по потолку и всё гладила руками одеяло. И вдруг глаза остановились, руки безвольно вытянулись вдоль тела.

Стоя у аналоя среди оплывших восковых свечей, слушая заупокойную литию и вдыхая запах ладана, Ксения не сдерживала слёз. Они текли непрерывным потоком, капали на воротник блузки. Гурий поддерживал её под руку.
Когда отпевание закончилось, Таша едва слышно произнесла:
- Мы-то ещё в гостях, а она уже дома.
В полдень покойницу вынесли из храма, и немногочисленная траурная процессия медленно тронулась в сторону кладбища. У могилы гроб, сколоченный из старых досок и обтянутый той самой тканью, которую Мария Семёновна просила передать старинной подруге, заколотили большими гвоздями и опустили в могилу рядом с дочерью и зятем.
На поминальном столе были постный суп да пшеничная каша с небольшими кусочками тушеной свинины, на покупку которой со склада Нунэ пришлось обращаться за подписью к начальнику отдела городского питания, и большие пирожки с капустой, которые принёс Гурий.
Когда за столом остались только свои, Ксения ушла в бабушкину комнату. После смерти отца ей казалось, что уже ничего нельзя потерять, что страшнее потери быть не может. Оказалось, может.
Она не помнила, сколько пролежала на не разобранной бабушкиной кровати. Выбираясь периодически из липкого забытья и прислушиваясь к голосам в гостиной, слышала их как сквозь вату, но слов не понимала и думала о том, что бабушка даже своей смертью сделала для неё доброе дело - спасла от скорого брака с Гурием. Во время траура свадьбы не играют, а длиться он будет целый год. Она будет на этом настаивать. За год обязательно что-нибудь произойдёт, что расстроит этот брак. Например, родится ребёнок, которого Гурий не примет.
  Ксения села на кровати. Голова закружилась, но вскоре всё прошло. Она поправила прическу. Женщина всегда должна выглядеть хорошо. И улыбаться должна, несмотря ни на что. Даже сквозь слёзы. Бабушка её этому учила: всегда, в любой ситуации не опускать руки, не унывать, спину держать прямо, быть опрятной и пахнуть духами. Она нужна своей семье, своим роженицам, Герману, будущему ребёнку, Андрею, малышам, да и самой себе, в конце концов.
Собрав все силы, Ксения встала. Её качнуло, она ухватилась за спинку кровати, сделала шаг, ещё.
Все затихли, увидев её в дверном проёме, Гурий бросился ей навстречу, протянул руки. Ксения выпрямилась, подняла голову:
- Траур, как и положено, будет длиться год. Свадьба откладывается.

24 глава
С утра Ксению что-то тревожило. Причин для тревог было много и само это состояние стало настолько привычным, что она поначалу не придала этому значения. А потом поняла причину - она видела во сне отца. Он уходил, она смотрела ему в спину и слышала его голос. Он оглядывался и смотрел жалостливо. У Ксении начало ныть сердце. Вспомнила, что он снится ей перед неприятностями, словно пытается о чём-то предупредить. Она постаралась выбросить это из головы и, улыбаясь вошла в столовую, где уже слышались голоса тёти Таши и Коли.
- Поздравляю, Николай, с первым сентября! - Ксения обняла Колю.
- Спасибо, тётя Ксения! – Жуя пирожок, ответил мальчик.
- Готов к труду и обороне?
- Да. -  Нехотя кивнул головой Коля.
Колю собирали в третий класс с особым старанием. Хотелось, чтобы мальчику всё понравилось и ему захотелось бы учиться с усердием. Нашли в бабушкиных запасах серую ткань и сшили ему новую форму с белым пришивным воротничком, купили фуражку с блестящим козырьком, а большой коричневый портфель из натуральной кожи ему отдал Андрей. Он его почти не носил.
Ксения проводила Колю в гимназию, но оставаться на линейку времени не было.
На пять минут она опоздала на приём, который проводила два раза в неделю. Сидевшие в коридоре женщины, терпеливо ждали. С каждым днём их приходило всё больше, и Ксению радовало, что они стали чаще обращаться за медицинской помощью к профессионалам, а не к безграмотным знахаркам и повитухам.
Рабочий день пролетел быстро, и Ксения с облегчением вспомнила ночной сон. С чего вдруг решила, что он - предвестник плохого? Она всё выдумала.
Но за пять минут до конца приёма в кабинет вбежала молодая женщина, быстро стянула с себя юбку защитного цвета, бросила её на кушетку. Оставшись в гимнастёрке, сатиновых трусах неопределённого цвета и коричневых хлопчатобумажных в рубчик чулках на резинке, повернулась к Ксении:
- Доктор, я очень спешу. У меня собрание. 
Ксения узнала в девушке-солдатке бывшую одноклассницу Лизу Ганскую. Та тоже узнала Ксению, немного смутилась и потянула вниз край гимнастёрки. Её неловкость длилась не больше минуты.
- Николина? Вот так встреча! Ну, мы люди взрослые теперь. Мне нужно сделать аборт. – Сказала она тоном, не терпящим возражения, молниеносно скинула трусы и, змеёй скользнув в гинекологическое кресло, сверкнула настороженными глазами. – Я записывалась.
Ксения осмотрела её. Беременность четыре-пять недель.
- Это рискованно, Лиза…
Ганская её перебила, заговорила горячо и сбивчиво:
- Не говори ничего, Николина. Просто сделай свою работу. Я - свободная женщина, в самой свободной стране, хочу рожаю, хочу нет. Я работаю, я строю новый мир, мне сейчас не до детей.
- Для чужих детей строишь мир?
- Чужих детей не бывает.
- Тоже верно. Только наступает момент, когда хочется своих, кровных, тобой рождённых и твоим молоком вскормленных.
- Придёт время, своего рожу. – Ответила дрогнувшим голосом Лиза. – Мужа у меня нет. Без мужа не хочу. Ты меня не отговаривай. Не сделаешь ты, пойду к бабке.
Таких убеждённых революционерок переубедить невозможно, Ксения это уже знала, молча выписала направление в стационар.
- При аборте не делают обезболивание. – Ксения всё ещё надеялась, что Лиза передумает. Больше всего в своей работе она не любила прерывать беременность. Но понимала, что женщине лучше сделать аборт в больнице, чем в каком-нибудь грязном сарае. Ещё она знала из практики, что, если женщина решила избавиться от ребёнка, она это сделает. Редко кого удаётся отговорить.
- Да знаю я. Мне не привыкать. – Усмехнулась Ганская.
После приёма Ксения поднялась в родильное отделение. Сегодня дежурила толковая акушерка Ионова и опытный врач Бережной Иван Павлович. На них она оставляла отделение со спокойным сердцем.
День заканчивался, пора домой.
Накрапывал дождик. У крыльца, очень кстати, в ожидании клиентов, стоял извозчик, подняв верх у пролётки. Ксения махнула ему и быстро сбежала с крыльца.
Из-за угла здания выскочила промокшая и заплаканная девочка лет девяти, ухватила Ксению за подол платья и прокричала:
- Тётенька, мне доктор нужен! Позовите доктора! Помогите, Христа ради! Мамка рожает.
Саквояж со всем необходимым: щипцами, хирургическими ножницами, шприцами, морфием и магнезией, Ксения всегда носила с собой. Она села в пролетку, протянула руку девочке, та упёрлась:
- Тетенька, у меня нет денег.
- У меня есть. Говори адрес.
- Я не знаю. Я покажу дорогу.
Они ехали недолго. Свернули на узкую, петляющую вверх по склону узкую улочку, извозчик дальше отказался ехать. Пришлось добираться пешком.
Промокшие, они спустились в сырой подвал, где на дырявом тюфяке, с торчащей соломой, скрючившись, лежала женщина. Вместо подушки под головой – узел с тряпьём. Она то кричала, то всхлипывала, звуки замирали под сводами низкого закопчённого потолка. Увидев Ксению, женщина легла на спину, выпрямилась и стал виден живот.
Родовая деятельность отсутствовала, воды отошли, сердцебиение у ребёнка не прослушивалось. Теперь главным было спасти мать. После инъекции нового препарата пахикарпина, матка начала сокращаться, женщина начала тяжело дышать и тужиться. Ребёнок родился сильно недоношенным и мёртвым. Женщина перекрестилась.
- Слава богу! Преставился. Что бы мы делали, Дашка?
Девочка заплакала:
- Я братика хотела.
Женщина поманила её к себе, обняла и прижала к тощей груди:
- Ну-ну, Дашка. Без братика проживём. Чем кормить будем? Нам нечем доктору заплатить. Думала, помру, Дашка сиротой останется. Спасибо вам.
- Не надо платить. В следующий раз, как только забеременеете, приходите в женский кабинет городской больницы. Это бесплатно. Завтра к вам зайдёт медсестра. Вам нужно лежать. Даша за вами поухаживает.
Когда Ксения выбралась из подвала во двор дома, было почти темно. Извозчика тут не поймать и нужно идти пешком. По раскисшей после недавнего дождя дороге, Ксения начала спускаться в сторону шаткого мостка, перекинутого через расщелину.
Сзади послышались голоса и вскоре её догнали несколько парней. Они уже прошли мимо, как вдруг один остановился, с усмешкой окинул её изучающим взглядом круглых и выпученных, как у рыбы глаз, присвистнул.
- Какая милая барышня! Идём с нами! И что это у тебя в чемоданчике? Красивый. Мне такой нужен.
- Не нужен. В нём медицинские инструменты. Я – врач.
- Ой! Такая молодая, а уже врач! Идём с нами, окажешь нам помощь! – Он отвратительно рассмеялся.
Дружки поддержали его весёлым хохотом. Не останавливаясь, они пошли дальше и скрылись в узком проулке между рвом и высоким глухим забором. Парень с рыбьими глазами вернулся, схватил Ксению за руку и потянул её в проулок. Держал крепко, она не могла вырваться, скользила по жидкой грязи и с ужасом думала, что через несколько метров он затащит её за угол и там точно ей никто не поможет. Она беспомощно оглядывалась, но улица была пустынна, а кричать не было смысла, поскольку дома остались позади, а те, что за рвом, были далеко.
И вдруг на противоположном конце мостка появились две фигуры. Заметив мелькнувшую в глазах Ксении радость, парень оглянулся и разжал руку. Упиравшаяся изо всех сил, Ксения от неожиданности потеряла равновесие и упала на спину. Парень мгновенно скрылся в проулке.
Мужчины подбежали к Ксении, сильные руки подхватили её и поставили на ноги. В одном из них она узнала Димитроса, хотела что-то сказать, но язык не слушался. Она словно онемела от пережитого страха.
- Ксения Николаевна? Что вы тут делаете? Идёмте, я провожу вас до дома.
Он подхватил её саквояж, и поддерживая под руку, повёл по скользкой, глинистой дороге. Только после того, как они перешли по шаткому мостику на другую сторону рва, Ксения смогла произнести:
- Спасибо вам, Димитрос Актеонович. Я принимала роды. Это двухэтажный дом с подвалом, там дверь синяя. Помогите женщине похоронить ребёнка.
Они быстро добрались до дома Николиных, им навстречу выбежал Андрей:
- Коля пропал. Из школы так и не вернулся. Я искал, нигде нет.
- Тот же самый Коля? Я найду его, Ксения Николаевна. Не переживайте. Идите домой.
В гостиной сидел Гурий Ларин. Ксения тяжело вздохнула. Меньше всего ей хотелось видеть сейчас его.
- Где вы так испачкались? – Спросил он, не поздоровавшись. – И почему так долго работаете? Не много ли вы на себя взвалили, Ксения Николаевна?
- А что вы тут сидите? Лучше бы помогли найти мальчика.
- Не понимаю, зачем вам эта обуза? Пусть бежит! Ведь не первый раз.
- Сирота. Вы бы его пожалели. – Таша смотрела на Ларина укоризненно.
- Знаете, сколько сейчас сирот в стране? Всем не поможешь!
- А вы – страшный человек, Ларин! – Не смогла промолчать Таша.
- Ах, да бросьте вы. Сейчас не те времена, чтобы миндальничать.
В тяжёлые времена люди сбрасывают личину и предстают не просто   обнажёнными, а как будто и вовсе без кожи, и сразу видно – кто есть -кто. Либо - герой, либо – злодей. Середины почти не бывает. И тут либо полное равнодушие к чужим бедам, либо абсолютное самопожертвование. Всё становится настоящим.
- Я договорился со священником, мы будем венчаться.
- Вы о чём? Ребёнок пропал. К тому же – траур. - Едва слышно произнесла уставшая Ксения.
- Ребёнок найдётся, а траур кончится. Я думаю о нашем будущем, Ксения Николаевна.
- Вы уверены, что оно у нас есть?
- Есть, конечно. Вы зря сомневаетесь, Ксения Николаевна.

А Коля, кое как досидев до конца уроков, пошёл бродить по городу. Остановился у знакомого здания на бывшей Серебряковской улице, теперь носившей название Советов. Раньше над дверью висела незамысловатая вывеска «Кафе «Махно», теперь её убрали, а новую не повесили. На месте старой было тёмное прямоугольное пятно.
Толкнув обшарпанную, давно не крашенную дверь, Коля оказался в полутёмном, грязном зале. За столиками, залитыми пивом и чаем, при тусклом свете, пробивавшемся сквозь грязные стёкла, сверкали беспокойные и наглые взгляды, лился виртуозный, отборный, весёлый, беззаботный и злой мат, чего никогда не приходилось слышать в доме Николиных, толкались вперемежку люди в лохмотьях и шикарных костюмах. Их обслуживали бойкие и нарядные тётки в ярких серёжках и бусах. И вот эта давка, и табачный дым, смешанный с кухонным чадом, вызывали у Коли восторг. Это было то, что ему надо, а не чистенький дом Николиных и его воспитанные и скучные обитатели.
Хотелось есть. Судя по тому, что у всех на тарелках лежали сосиски и капуста, меню осталось прежним, как при белых.
Кто-то потянул его за портфель. Оглянувшись, Коля встретился взглядом с желтыми нахальными глазами рыжего, усыпанного веснушками парня. Веснушки были рассыпаны не только по лицу и шее, но и по рукам. Тот ухмыльнулся:
- Украл?
Сидевший рядом с ним грязный, заросший многодневной щетиной, мужик прошамкал беззубым ртом:
- Мальчонка-то прилично одет. Не беспризорник. Мамка пОртфель купила?
- Нет у меня мамки. И папки нет.
Беззубый крикнул:
- Тонька, принеси сюда блюдо, я плачу. А ты, пацан, пОртфельчик-то давай сюда. Я же не задаром тебя кормлю.
Лёгкая испарина выступила на лбу Коли. Как он домой без портфеля? Но сосиска на блюде с отколотым краем выглядела так аппетитно и соблазн был так велик, что он разжал руку и портфель мгновенно исчез, он и не заметил куда.
Его усадили за стол. Налили пива, забрав, взамен, новенькую фуражку с лакированным козырьком. Но после нескольких глотков пива совесть Колю нисколько не мучила, наоборот, стало совсем весело.
- Так ты с кем живёшь, пацан?
- У Николиных я живу.
Его новые друзья оживились:
- Так это бывший голова города! Слушай, они ведь тебе никто? Никто! А там есть чем поживиться. Ты завтра снова приходи, да прихвати что-нибудь ценное. Кольцо там, или брошку. Ладненько?
Время летело быстро. За окнами стемнело и на столах зажгли стеариновые свечи. Вдруг раздался пронзительный свист и кафе мгновенно опустело. Только сильно опьяневший Коля сидел за столом и смотрел мутными глазами на вошедших милиционеров.
- Коля Самойлов?
Он кивнул. Его подхватили под руки и вывели из кафе.

25 глава
Тёплым октябрьским вечером стукнула калитка в доме Николиных. Анни вошла в прихожую, поставила у ног чемодан. Не тот, что подарил Борис Васильевич, а старый, с которым более двадцати лет назад приехала из Франции.
  Правильно говорила Таша – выйти замуж - не напасть, лишь бы замужем не пропасть. Борис Васильевич Беззубко, уроженец Харьковской губернии, пятидесяти лет от роду, служивший в органах НКВД писарем, потерявший три года назад по время эпидемии тифа жену и двоих детей, очень скучал по домашнему уюту. Соблазнившись стройной фигурой перезрелой французской девушки Анни, позвал её… Нет, не замуж. Сожительствовать. От Анни требовалось готовить еду, так как кухарка, работавшая до этого у Бориса Васильевича, была немедленно уволена за ненадобностью, убирать, ублажать в постели и делать это молча и безропотно. Обязательств со стороны мужчины не предполагалось. Достаточно того, что выдавал деньги на продукты.
Едва Анни поселилась в его двухкомнатной служебной квартире, он стал всё французское из неё изгонять. Требовал говорить без акцента, мужа слушаться во всём, кормить суточными щами, картошкой с чищеной малосольной хамсой и блинами. Самым ужасным для Анни оказались совместные походы в баню, где муж требовал забираться на самый высокий полок и усиленно хлестал её берёзовым веником, приговаривая:
- Мы разные, мадам! Да! Вы, французы, от вони придумали духи, а мы – баню!
Несколько месяцев назад Анни просила святых Екатерину и Иосифа послать ей доброго и щедрого мужа. Молитвы были услышаны лишь наполовину, мужчина нашелся, но не был ни добрым, ни щедрым, и потому Анни вернулась к Николиным с тем, с чем ушла и со стойкой убеждённостью, что замуж больше ни ногой.
- Анни, добрый вечер! Твоя комната свободна, а я спешу, извини. У меня ночное дежурство. – Ксения встретила её так, будто та пару часов назад вышла на рынок.
После того, как за Ксенией закрылась дверь, Анни облегчённо выдохнула и расплакалась.
Они с Ташей допоздна пили чай на кухне.
- Нельзя меня упрекать в этом браке. Ты представить себе не можешь, что это за унижение быть приживалкой, быть вечно благодарной. Я устала, и сама хотела быть хозяйкой. – Вытирая набегающие слёзы, говорила Анни.
- Да что ты, Анни! Тебя все любят. Ну сходила замуж и хорошо. Мне вот не довелось. Ты только Ксении помогай. Она всё на себя взвалила. – Гладила её по руке, как маленького ребёнка, Таша. - А я в монастырь ухожу.
У Анни мгновенно высохли слёзы на глазах:
- Священников притесняют. Надо бы поосторожней быть с религией, Наталья Ивановна.
- Я долго думала. Вот, решила. Чувствую такую потребность. Только Ксению жалко. Но теперь ты вернулась, ей будет легче.
Все, кроме Ксении, Ташу отговаривали, но она упёрлась, впервые в жизни была тверда в своём намерении как никогда. Она с детства жила с убеждением, что чем дальше люди от Бога, тем несчастнее. После октябрьского переворота, который теперь принято называть революцией, Бог оказался не в чести, всем жилось очень плохо, и она была уверена, что чем больше людей будет служить Богу, тем быстрее страна очистится от скверны безбожия и народу полегчает. Она придумала для себя такой способ служить России - молиться.
Собор Успения Пресвятой Богородицы ещё не закрыли, но слухи ходили самые зловещие. Люди шептались, что скоро негде будет молиться и некуда свечу поставить, а значит, истинно верующим одна дорога – в монастырь.
Школьная подруга Таши Николиной, умница и красавица Евгения Степновская, в один год потерявшая и мужа, и дочь, ушла в монастырь в первый год нового столетия и несколько лет назад была возведена в сан игуменьи с именем Архелая. Связь их никогда не прерывалась, письма с благословениями от схимонахини, а потом настоятельницы Архелаи приходили аккуратно, каждые три месяца. Поначалу неуверенное желание Таши уйти в монастырь было встречено с пониманием со стороны игуменьи, и оттого вскоре окрепло, и приглашение приехать было получено.
На вокзал тётю Ташу провожали Михаил и Ксения.
Паровоз стоял под парами, буднично посвистывал, а они не могли расцепить объятия. Проводник сказал, что пора, что сейчас поезд тронется. Михаил подсадил Ташу на высокую подножку и тут же бухнули буфера, колёса застучали на стыках и поезд стал быстро набирать скорость. В мутном окне мелькнуло Ташино испуганное лицо.
- Мы больше не увидимся. – Вдруг сказала Ксения и заплакала.
- С чего ты взяла? – Подхватил сестру под руку Михаил. – Идём. Возможно, она посмотрит на жизнь в монастыре изнутри и вернётся. Думаешь, там мёдом намазано?
- Да она и не ищет лёгкой жизни. Мне иногда кажется, что ей чем тяжелее, тем лучше. Она уже святая. Сколько её помню, всегда жила для других. Для нас. Для нашей семьи.
- Это была и её семья. Надеюсь, ты не пойдёшь по той же дорожке. У тебя тоже есть склонность жить для других.

В небольшой монастырь в самой глуши далёкой Новгородской губернии Таша добиралась на поезде, потом на лошади. Здесь уже была зима. Всю жизнь прожив на юге, Таша никогда столько снегу не видела и теперь дивилась его ослепительной красоте. Мороз был небольшой, небо чистое и бездонное, а яркое солнце отражалось от снега и слепило глаза.
Таша сидела в санях, завёрнутая в меховой полог, лошадь быстро бежала по накатанной дороге, возница изредка покрикивал:
- Ну! Задорная! Ну!
И вдруг вдали, на самом краю белого пустынного безмолвия, появился крест, блестящий на солнце, потом отливающий позолотой купол и вмиг выросла голубая ограда, а за ней такие же голубые строения, почти сливающиеся с голубизной неба.
Привратница открыла калитку сразу, как только они остановились у ворот, сообщила, что её ждут.
На крыльце стояла высокая, стройная женщина в чёрной рясе и апостольнике, который не мог скрыть былой красоты настоятельницы Архелаи.
Таша склонила голову к руке игуменьи, но та засмеялась, обняла подругу.
В шестьдесят лет Наталья Ивановна Николина стала послушницей. Игуменья Архелая поясняла Наталье, что послушание – одно из основ духовной жизни христианина. Смысл его в том, чтобы научиться распознавать волю Божью и быть ей послушной, принимать со смирением всё, что посылает Господь в жизни, верить, что Бог знает, что нужно для нашего спасения. А для нашего спасения нужен труд с молитвой и смирением, добровольный и бесплатный, обеспечивающий жизнедеятельность монастыря. Это - работа на кухне, в огороде, в просфорне, на скотном дворе. Но это для тех, кто моложе. Ташу поставили служить келейницей у игуменьи.
- Мне помощи много не требуется, а мы чаще будем рядом. – Пояснила игуменья Таше.

Долго служить при монастыре Таше не довелось. Не прошло и месяца, как прилетела страшная весть об убийстве митрополита Владимира. Советская власть закручивала гайки, начались жестокие гонения на зажиточных крестьян, прозванных в народе кулаками, и священнослужителей. Все волновались, молились с ещё большим рвением, но насколько тяжелыми окажутся грядущие бедствия никто не мог предвидеть.
Игуменья Архелая долго молилась, закрывшись в келье. Когда вышла, казалось, постарела лет на десять. Раздала все припасы и имущество монахиням и людям из ближайшей деревни и, дав напутствие оставаться и в миру сёстрами друг другу и невестами Христу, распустила монастырь. Кто-то вернулся домой, кто-то ушёл в другие монастыри, Таша, так и не принявшая постриг, осталась с Архелаей.
На следующий день приехали люди в чёрной машине, забрали игуменью. Таша, плача, умоляла сообщить, куда её повезут, но от неё отмахнулись.

26 глава
Попав в историю, название которой – безответная любовь, Гурий Аркадьевич Ларин, пережив войну, два ранения, тюрьму, ожесточился настолько, что мириться со своей участью не хотел и готов был добиваться Ксении любым путём. Ничто не могло поколебать его уверенности в том, что ему удастся повернуть ситуацию в свою пользу. Первый шаг к своему, как ему казалось, счастью он сделал, убрав с дороги друга детства Германа Щедринина. Теперь, чтобы Ксения рассмотрела в нём своего героя и полюбила, требовалось совершить подвиг.
Возвращаясь с ночного осмотра места преступления, а именно ограбленного магазина, бывший поручик Ларин, а теперь следователь по особо важным делам, размышлял о своей тяжелой доле отвергнутого почти мужа, как вдруг перед его глазами мелькнул знакомый долговязый силуэт. Фигура принадлежала парню, который всегда находился при Персе. Гурий его ещё в ресторане приметил.
Парень шёл, оглядываясь и петляя, как заяц, убегающий от лисы, то и дело переходил с одной стороны улицы на другую. Понимая, что он может привести к Персу, Гурий осторожно шёл следом, перебегая от подворотни к подворотне и вскоре оказался на берегу моря, у дальнего пирса. Старый буксир Перса стоял у причала. Ещё вчера его здесь не было.
Едва забрезжил рассвет, мальчишки, заядлые рыболовы, уселись на краю причала с удочками и дёргали из воды мелкую рыбёшку.
Гурий шагнул на буксир, в это время набежала волна и палуба качнулась под ногами и накренилась. Он едва устоял на ногах, ухватившись за поручень. Из-за рубки вышел бородатый охранник в полосатой тельняшке и набросился на Гурия. Не раздумывая ни секунды, Гурий ударил рукояткой пистолета ему в лицо, и он как подкошенный свалился на палубу. Краем глаза Гурий заметил, что капитан в рубке осел на пол. Задвинув на двери рубки щеколду, Гурий обошёл её.
Под натянутым от солнца тентом, стоял стол, на нём чудом удерживался самовар. Перс пил чай из блюдца, держа его растопыренными пальцами как купчиха на картине Кустодиева. Он с хрустом откусывал от большой сахарной головы крошечными щипчиками маленькие кусочки дефицитного сахара, бросал их в рот и с шумом втягивал вытянутыми губами горячий чай. Долговязый, заметив Гурия, спрятался за спину Перса и испуганно захлопал глазами. Напротив него сидела мулатка – певица из ресторана, держала в руке стакан в серебряном подстаканнике.
На лице Перса не дрогнул ни один мускул. Он продолжал спокойно потягивать чай из блюдца.
Слева мелькнула тень и Гурий, не раздумывая, выстрелил. Второй охранник свалился в воду. Мулатка нервно хихикнула и поставила стакан на стол.
- Ты так всех моих людей перестреляешь. – Перс с шумом потянул горячий чай и уставился на Гурия своим немигающим взглядом. – Давно не видел тебя, поручик. Говорят, в милицию подался. Неужели там не знают, что благодаря тебе убили Николина?
- Я пришел за долгом.
- Присаживайся, господин поручик. Угощайся. Вот – халва. Только что из Константинополя. Это Мэри любит. Я люблю чай с сахаром, вприкуску. – Спокойно говорил Перс.
- Ты меня обманул.
- Что ты! Ты же сидел в тюрьме. Как бы я тебе передал твою долю? Я её сохранял.
- Допустим. Вот я. Давай монетки разделим и вместе за море.
- Думаешь, я их с собой ношу? Они на берегу.
- Мне нечего терять, Гендрик Агванович.
Гурий направил пистолет на Перса, взвёл курок. Перс отставил пустое блюдце.
- Мэри, принеси.
Мулатка, испуганно оглядываясь на Гурия, спустилась в трюм. И тут Перс толкнул в сторону Гурия кипящий самовар. Он едва успел отскочить и, увидев, как молниеносно Перс извлёк откуда-то из-под стола пистолет, выстрелил и попал ему в руку. Перс выронил пистолет, зажал рану рукой, упал на залитую кипятком и кровью палубу, и начал кататься, матерясь и подвывая. Из трюма показалась голова перепуганной мулатки.
- Можешь не вылезать. – Сказал ей Гурий. – Только золотишко оставь.
Она поставила на палубу тяжелый саквояж и тут же скрылась в трюме. Приказав Персу спуститься в трюм, Гурий их запер и осмотрелся. На судне оставались два человека Перса – капитан и охранник с залитым кровью лицом.
Капитан сидел в углу рубки, подняв руки вверх.
- Давай, беги отсюда. И забудь, что ты тут видел. И этого прихвати. – Гурий указал на охранника и кивнул в сторону берега.
Убедившись, что его никто не видит, Гурий отыскал в саквояже золотые монеты Боспорского царства, завернутые в тряпку, спрятал их в ботинки. Остальные драгоценности предусмотрительно оставил не тронутыми. Всё равно спрятать их негде, найдут. Да и Перс скажет, что они были. А насчет монет промолчит. Иначе его обвинят в убийстве бывшего главы города. Монет достаточно, чтобы уехать с Ксенией за границу и жить там, не бедствуя.
Гурий подозвал перепуганного мальчишку-рыбака, слышавшего выстрел, сунул ему в руку купюру и попросил срочно привести милиционеров из ближайшего отделения. Тот присвистнул, свернул пятирублёвую банкноту в трубочку, сунул в ботинок и помчался со всех ног.

Гурию аплодировали, похлопывали по плечу. Начальник, поднимая стакан с водкой, каждый раз повторял, что теперь верит Ларину, как самому себе.
- Что может быть важнее признания коллег? – похлопывал начальник Гурия по плечу.
 Теперь, когда неуловимый бандит Перс, он же Гендрик Агванович Керокосянц, наконец-то пойман, да ещё с саквояжем, набитом драгоценностями, которые теперь тщательно переписаны и переданы государству, всем сотрудникам первого отделения милиции выдана солидная денежная премия, а ему обещана государственная награда, для чего начальник, преисполненный благодарности, сразу же отправил в Москву документы, Гурий Ларин, удивлялся тому, как легко он провернул дело, и довольно потирал руки, собираясь вечером к Николиным. Теперь он – настоящий герой. Оставалось уговорить Ксению сыграть свадьбу, не дожидаясь конца траура, и покинуть страну.
Внимательно изучив перечень изъятого у него имущества и не обнаружив в нём золотых монет, Перс предусмотрительно промолчал, как и предполагал Гурий.
Гурий был собой очень доволен, верил, что схватил удачу за хвост, но случилось то, чего он не предусмотрел. Вместо наградного листа и медали пришло постановление об аресте поручика царской армии Ларина Гурия Аркадьевича, на которого давно заведено дело по статье о расстреле им на фронте митингующих солдат.
Арест Гурия одновременно огорчил и обрадовал Ксению. С одной стороны - судьба сжалилась над ней и над Германом, с другой, зная, в чём его обвиняют, понимала, что наказание может быть суровым, вплоть до расстрела. Как бы сердита она на него не была, но смерти не желала.

27 глава
В ноябре стояла промозглая погода, солнца почти не было.
Несмотря на развешенные повсюду красные флаги и транспаранты, призывающие трудиться, учиться, объединяться и верить в лучшее будущее, город выглядел серым и мрачным. Всюду мельтешили, либо шли стройными рядами серые шинели, чёрные морские бушлаты, пропитанные осенней влагой и оттого пахнущие псиной. И даже дамы, в былые времена, щеголявшие в ярких нарядах и в фетровых замысловатых шляпках, теперь, желая скрыть своё происхождение, носили немаркие пальто и шали неброских расцветок. Каждый старался за простой одеждой, как за ширмой, слиться с рабочей массой, и не выдать своё отношение к происходящим событиям. Немногие отваживались одеваться как прежде. Среди таких женщин была заведующая городским роддомом Ксения Николаевна Николина.
По карточкам выдавали всё. Хлеб, крупу, растительное масло, керосин для ламп и овёс для лошадей. Это было время бесконечных голодных очередей, гнилой картошки, заплесневелого хлеба и несъедобных суррогатов. В доме Николиных кашу варили совсем жидкую, почти как суп и вспоминали Фросю, которая точно придумала бы что-нибудь вкусное из тех продуктов, что удавалось достать. Помогали небольшие угощения, которые иногда, в знак благодарности, приносили счастливые родственники новоиспечённых мамаш. Ксения не отказывалась. Семью надо было кормить, да и самой хорошо питаться.
Ещё труднее было с дровами. Их было не достать. Постепенно в городе исчезли деревянные заборы, ничейные сараюшки, по утрам обнаруживалось, что спилено дерево на набережной или на центральной улице.
В доме Николиных топили только одну печь, выходившую в большую гостиную, куда всех переселили спать, установив рядами кровати, и она теперь напоминала лазарет. Когда дров совсем не было, Ксения обходила дом и выбирала то, без чего семья могла обойтись. Первым сгорел в топке бабушкин секретер. Потом бюро отца. Долго не решалась пустить на растопку массивный буфет с толстыми выпуклыми стёклами, с которым были связаны особенно тёплые детские воспоминания.
Анни, сидя в кресле у печи и кутаясь в старую бабушкину шубу, ворчала:
- Революционеры пожгли весь старый мир, включая дорогую и удобную мебель. Вы никогда уже такой не обзаведётесь.
Ксения её обнимала:
- Главное сейчас - выжить, и чтобы никто не заболел. И ты, в том числе.
Везде, где появлялась Ксения, и на работе, и дома сразу всё преображалось. Все прислушивались к её тихому голосу и беспрекословно подчинялись. Она поправляла угол покрывала, сдвигала криво висящую штору, переставляла стул, смахивала со стола крошки, всё это легко, между приятных и подбадривающих слов, и сразу становилось уютнее, чище, теплее.
О своей беременности Ксения пока никому не говорила. Мечтала о том счастливом мгновении, который непременно скоро случиться, и они объявят об этом вместе с Германом. Но сначала она обрадует Германа. Хотелось скорее ему обо всём рассказать, но поехать в Геленджик не получалось, всё время её что-то удерживало: то отъезд тёти Таши, то проблемы у Коли в школе, который совсем не хотел учиться, несмотря на новенький портфель с пахнущими типографской краской книгами, который ему вручил Димитрос Куракли после того злополучного дня, когда он неосмотрительно наведался в кафе. Ксению почти каждый день вызывали в школу, где она выслушивала жалобы на лень, нежелание учить уроки и дерзость. Коле грозило отчисление и только благодаря её заверениям, что она сделает всё возможное и невозможное для его воспитания, а также проявившего участие ответственного работника горисполкома Димитроса Куракли, он пока ещё ходил на занятия.
Ночное дежурство выдалось на редкость спокойным, Ксения думала о Германе. Она помнила всё: каждую чёрточку его лица, руки с тонкими запястьями, волосы непокорной волной надо лбом, как он встряхивал головой, откидывая их, и острый кадык на крепкой шее и кожаный шнурок с крестиком, и аккуратно заштопанный Ташей воротник рубашки, в которой он был в ночь перед отъездом.
Она надеялась поехать к нему утром, но поездку снова пришлось отложить.
На рассвете поступила женщина с поперечным положением плода и выпадением ножки. Случай был запущенный и опасный для роженицы. Воды давно отошли. Ребёнок был мёртв, и нужно было спасти хотя бы женщину. Никому такую роженицу Ксения не могла доверить, пришлось остаться.

Тщательно намыливая руки, смывая пену и снова намыливая, Ксения мысленно проделывала предстоящую операцию. С таким ей не приходилось сталкиваться, случай крайне редкий.
Пришедшая на смену акушерка Глафира Сергеевна, выдохнула папиросный дым, сказала низким голосом:
- Выхода нет, Ксения Николаевна, будем извлекать по частям?
Тощая, сухая, морщинистая, суровая и одинокая старая дева, посвятившая себя родовспоможению ещё с тех пор, когда женщин в медицине практически не было, Глафира Сергеевна, не сумевшая сесть на корабль, осталась в Новороссийске. Опыт у неё был большой, и Ксения многому у неё научилась. И сейчас она ей кивнула.
Ребёнка извлекали из материнского чрева кусками, и это было жуткое зрелище. Акушерка молча принимала остатки мёртвого плода, складывала их в таз. Как только закончили, санитарка накрыла их пелёнкой и унесла.
Ксения снова долго мыла руки, словно этим можно было смыть горечь от осознания того, что врач не всегда всесилен.
Только Ксения собралась уходить, привезли на телеге, устланной сеном, из станицы Натухаевской женщину в полубессознательном состоянии. Снова пришлось остаться, помогать дежурному врачу и Глафире Сергеевне.
Муж женщины, крепкий крестьянин плакал, размазывая по лицу слёзы:
- Я ей говорил: Маша, не надо. Где трое, там и четверо. Вырастим. А она – нет, не могу, не хочу, не буду.
Опять – криминальный аборт. После осмотра стало понятно, что у женщины внутреннее кровотечение. Снова речь шла о спасении матери, имеющей троих детей. Операция длилась почти четыре часа. Удалили куски матки, растерзанной безжалостными инструментами деревенской бабки.
Сколько детей и матерей гибнет по глупости, по нежеланию обращаться в медицинское учреждение! Ксения, тяжело вздохнув, сняла окровавленный фартук.
Компенсацией за тяжёлый день были следующие благополучные роды, когда молодая мамаша разрешилась крепким и здоровым пацаном, огласившим родильное отделение громким басом. Но ехать в Геленджик было поздно, а на следующий день приём в поликлинике, и снова поездку пришлось отложить.

28 глава
Во время завтрака Катерина Ивановна ткнулась лицом в пустую тарелку и затихла.
Её скоропостижная смерть потрясла Аполинарию, никогда прежде не сталкивавшуюся со смертью близких людей так, что она металась в горячечном бреду двое суток и Герману стоило больших усилий хоть немного её успокоить.
Наскоро прошли скудные похороны. За гробом, обитом красным ситцем, шли только Герман и Аполинария, кутавшаяся в чёрную материну шаль.
Придя в себя после смерти матери, Аполинария твёрдо решила, что не даст себе пропасть, устроит свою жизнь, одна ни за что не останется, найдет человека, который будет опорой ей и ребёнку. Герман для этого идеально подходил.
Поправив прическу и надев чистый, туго накрахмаленный белый халат, Аполинария принесла обед Герману в кабинет, поставила поднос с тарелками на край стола.
- Это лишнее. – Хмуро произнёс Герман, не глядя на неё и продолжая что-то писать в толстом журнале. - Я бы пообедал в столовой.
Он освоился в новом для него деле администрирования, и все силы и энергию тратил на благоустройство санатория, добычу пропитания для больных детей, подбирал квалифицированных сотрудников. И над всей этой рабочей суетой стоял образ Ксении, её голос, запах волос. Перед отъездом она ему объяснила, что ни писать, ни звонить нельзя и он терпеливо выполнял её наказ, предвкушая, какой жаркой будет их встреча после вынужденной долгой разлуки.
- Мне не трудно, Герман Всеволодович. Зачем вам есть вместе со всеми. - Ласково произнесла-прощебетала Аполинария, но тут неожиданный приступ тошноты заставил её глубоко задышать. Она мгновенно побледнела и отвернулась к окну.
Теперь Герман внимательно посмотрел на неё:
- Тошнит? Что-то съели?
- Беременная я, Герман Всеволодович.
- Поздравляю! А кто отец?
- Нет отца.
- Будем считать – святой дух.
- Вы всё шутите. Хотела сделать аборт, да испугалась.
- Даже не вздумайте. Нельзя убивать живую душу. Вырастите. Аборт – очень опасен, часто приводит к бесплодию.
Тошнота немного отступила и тут Аполинария увидела в окно выходящую из нового автобуса, всего второй месяц курсировавшего между санаторием и железнодорожным вокзалом Новороссийска, Ксению.
- Извините, Герман Всеволодович. Приятного аппетита. Вы кушайте, пока не остыло.
- Спасибо.
Она успела перехватить Ксению во дворе санатория, они горячо обнялись. Аполинария настояла на том, что Ксения непременно должна посмотреть, где она живёт и увела её во флигель.
Они пили чай с сушками в её, вполне уютной, комнатке, рассказывали о смерти своих близких. Узнав о том, что Гурия арестовали и свадьбы не будет, Аполинария растерянно смотрела на Ксению, думала, как ей поступить. Решение пришло быстро. Доверительным тоном сообщила о своей беременности и о том, что её постоянно тошнит.
- А кто отец, Полли? - Обрадовалась Ксения за подругу.
- Герман Всеволодович. Мне было так плохо после смерти мамы, а н был такой заботливый и настойчивый, что я не устояла. А теперь так пылинки с меня сдвает. Думаю, отцом будет замечательным.
Ксении показалось, что небо опрокинулось и придавило её, стало нечем дышать. Она, как рыба, выброшенная на берег, хватала ртом воздух, но он не проходил в лёгкие. Казалось, ещё мгновение и она умрёт.
- Почему – Герман? Как ты могла? Ты же знаешь… - Едва слышно прошептала Ксения.
Увидев подругу в таком состоянии, Аполинария испугалась, в глубине души у неё что-то скребло и давило, но она смогла сама себя убедить, что так сложились обстоятельства, что она вынуждена соврать, что никто её на защитит, кроме её самой. Гурий её отверг, так пусть Герман ей достанется.
- Герман узнал, что ты замуж за Ларина выходишь, очень обиделся. И, прости, я его пожалела и не смогла устоять перед его ласками.
Ксения не хотела верить. Этого не могло быть! Она медленно поднялась, вышла из флигеля. Начался осенний холодный, колючий дождь.
- Не ходи за мной. – Бросила выскочившей за ней Аполинарии, успевшей накинуть ей на плечи дождевик.
Она ушла в глубину парка, села на лавочку. Дорожки усыпаны желтыми листьями. Запахи осеннего сада, прелых листьев вызывали тошноту. Она убеждала себя, что должна переговорить с Германом, всё объяснить ему, но сил идти не было. И тут же подкрадывалась мысль – а зачем говорить? Он, наверное, её уже забыл. Другой голос подсказывал – это на него не похоже, он не может быть таким ветреным. Она решила, что поговорить нужно, с трудом поднялась и направилась к санаторному корпусу.
Сквозь пелену мелкого осеннего дождя, Ксения увидела вышедшего на крыльцо Германа. Рядом с ним стояла Аполинария. Ксения не могла слышать, как она прошептала Герману:
- Мне так плохо, Герман Всеволодович. Я сейчас умру.
Он подхватил её, обнял за талию, повёл в вестибюль:
- Никто ещё от этого не умер. Я провожу вас в кабинет. Полежите.
Ксения видела, как Герман обнял Полли. Несмотря на холод, лоб и щёки покрылись испариной, по спине покатился ледяной ручеёк. Она села садовую скамью, откинулась на спинку, закрыла глаза.
Она не знала, как долго просидела под осенним мелким дождём. Тяжелая, давящая боль в груди была настолько сильной, что она ни о чём не могла думать. Потом появилась навязчивая мысль, что нужно как-то добраться домой. Автобус будет только завтра. Ждать до завтра она не может. И вообще она не может сидеть тут и ждать! Она должна идти! И неважно куда! Главное, уйти подальше от этого места, от тех, кого она любила, и кто её предал.
Ксения вышла на дорогу, ведущую в Новороссийск, упрямо и горько сжав губы, топала по раскисшей земле, и вдруг услышала:
- Садитесь, барышня, до города далеко.
Перед ней стояло роскошное ландо, принадлежавшее прежде господину Юкелису, запряжённое серой худой клячей. Оно было доверху загружено тюками с бельём. Возница, пожилой мужчина в матросском бушлате и растрёпанном треухе улыбался беззубым ртом:
- Не бойтесь, барышня. Довезу до города. Мне в прачечную, что на Губернского. Там и заночую. А вам куда?
- Домой. А ваша лошадь осилит?
- Не смотрите, что худая. Она крепкая.
Она попросила остановить на Серебряковской, спустилась к морю. Промозглый ноябрьский вечер сочился не только осенним дождём, но и слезами отчаяния. Всё, что было важным прежде, что имело значение, стало пустым и ненужным. Город, казалось, затих, грустил вместе с ней. Ксения смотрела на спокойную бухту, на тёмную воду, равнодушно набегающую на берег, и думала – какое морю дело до её горя? У него и не такие бури случаются.
Ксения не помнила, как оказалась у дома. Окна были тёмными – все спали. Она прошла в сад, села на скамью у розового куста и погрузилась в вязкое, как болотная топь, забытьё, и совсем не чувствовала холода. Внутри было тяжело и больно, сердце тоскливо сжималось.
Запахи мокрого осеннего сада смешивались с ароматом последних цветущих роз, напоминали о недавнем счастливом времени. Это вывело Ксению из полубезумного состояния. Она вспомнила, что не имеет права погружаться в бездонную тоску. Если вокруг всё крушится, она должна найти силы сохранить себя, спасти семью, выносить ребёнка во что бы то ни стало.
У забора мелькнула тень и, человек, не заметив Ксению, бесшумно проскользнул к окну её комнаты, положил на карниз букет цветов. Ксения поднялась со скамьи, окликнула:
- Вы кто?
Человек охнул и оглянулся. Она узнала Димитроса Куракли, и рассмеялась. В свете луны хорошо была видна растерянность на его лице.
- Ксения Николаевна, разве вы… поздно уже… - Он говорил тоном нашкодившего мальчишки.
- Зато теперь я знаю, кто приносит мне цветы. Спасибо. Человек, снабжённый мандатом, перед которым открываются все двери, чьими усилиями заработали пять школ, три детских сада, роддом, десяток столовых, как мальчишка прыгает через забор в чужой сад!?
- Простите, Ксения Николаевна.
Её неожиданно обдало волной тепла и нежности, она дружески похлопала его по плечу.
- А знаете, что? Мои спят, думают, что меня нет в городе. Не хочу их будить, залезу в окно. Вы мне поможете?
Створка окна легко поддалась, Димитрос подсадил Ксению. Она спрыгнула на пол, протянула ему руку:
- Прошу вас, входите.
Он легко подтянулся на руках и оказался в комнате.
Было тепло. Вчера привезли воз дров и все печи протопили.
Тепло подействовало на Ксению успокаивающе, к тому же сказалось пережитое потрясение, она почувствовала, как наваливается тяжёлый сон и совладать с собой она не может. Она скинула пальто, шляпку, сапожки, и упала на кровать, успела лишь шепнуть:
- Не уходите.
На душе стало тихо и спокойно. Ни хорошо, ни плохо. Никак. Но жить можно. Она уснула сразу и спала без сновидений.
Димитрос сидел на стуле у кровати и слушал, как её дыхание становилось ровнее и глубже.
Свет от уличного фонаря освещал комнату, на стенах дрожали тени от голых ветвей, росшего у окна грецкого ореха. Укрыв Ксению пледом, Димитрос выпрыгнул в окно и плотно прикрыл створку.

Просыпаться не хотелось.  Зачем просыпаться, если новый день не сулит ничего хорошего, а боль из-за предательства Германа никуда не делась, а только усилилась?
Но нужно было идти на работу, и Ксения поднялась. Увидев на столе вазу с белыми хризантемами, невольно улыбнулась. Кто бы мог подумать, что такой серьёзный человек, как Димитрос Куракли может по ночам проникать в чужой сад, чтобы положить цветы на окно для девушки!