Вот пара была... 3 часть

3 часть
 АСЯ
1 глава
Ксения кормила грудью свою девочку, маленькую Асю, двух дней от роду, любовалась ею и думала – ведь не зря в народе говорят, что умные и красивые дети рождаются только у крепко любящих людей. В том, что её дочь непременно будет умной и красивой, она была уверена. А в ту, единственную и счастливую их с Германом ночь, он любил её. Она в этом не сомневалась тогда, не сомневается и сейчас. А про неё и говорить нечего. Даже теперь, по прошествии стольких месяцев, несмотря на его предательство, на обиду и горечь, позови он, пошла бы за ним в огонь и в воду. И она всё думала и думала, и никак не могла понять, отчего вдруг связь, сплетённая из невидимых шелковых нитей, казавшаяся ей настолько прочной, что её ничем нельзя разорвать, вдруг лопнула, как чересчур сильно натянутая тонкая струна, и почему между ними оказалась лучшая подруга.
Она казнила себя за то, что не нашла силы поговорить с Германом. Всегда нужно разговаривать, а она смалодушничала в тот осенний, дождливый день, поддалась гневу, окутавшему её сырым, ползучим, ватным туманом. Теперь уж поздно.
В трудные минуты жизни Ксения умела собраться. Она озиралась вокруг и обязательно находила точку опоры. Тогда она нашла эту точку внутри себя. Это был ребёнок. Всю беременность она представляла свою дочь именно такой. Светлые брови домиком, маленький, пуговкой носик, и серьёзное, даже важное выражение лица.
В тот момент, когда боль из-за предательства была нестерпимо сильной, и к ней добавился страх перед выселением из родительского дома, Ксения почувствовала, как сильно она устала. Только эта мысль в тот момент билась в голове. Устала. Устала. Устала защищать, добывать, отчаиваться, бороться с трудностями и всё тащить на своих плечах. Тогда она решила, что обязательно всё забудет, изменит свою жизнь и научится жить без Германа, выбросит из головы все мысли о нём, избавится от воспоминаний. И в ту минуту, когда ей особенно нужна была поддержка, рядом оказался Димитрос Куракли.
Узнав, что семью бывшего главы Новороссийска, выселяют из дома, он сразу же приехал к Николиным.
Когда зимние сумерки сгустились, Ксения с грустью подумала, что предстоит очередная бессонная ночь с тяжёлыми мыслями о переезде неизвестно куда, в дверь постучали, и, окутанный облаком сырого приморского воздуха, вошел Димитрос Куракли, сдернул с головы шапку, опустился в прихожей на колени:
- Прикажите, Ксения Николаевна! Я буду носить воду, колоть дрова, вытирать сопли детям, стирать, лежать у ваших ног, как преданный пёс, молчать, когда захотите тишины. Всё, как вы скажете. Я сделаю всё, чтобы вы были счастливой. И я построю для вас новый дом. Выходите за меня. Я за этим пришёл.
- Встаньте немедленно! Что вы такое говорите? Я жду ребёнка. – Растерялась Ксения.
Димитрос ответил, не раздумывая:
- Не дам в обиду ни вас, ни ребёнка, Ксения Николаевна!
И снова мысль об усталости, и отчаяние, и горечь, и обида заполнили её всю, до кончиков пальцев, и она не устояла под их напором и дала согласие стать женой Димитроса Куракли, сказав при этом, что любви ему не обещает. Он со всем согласился.
После ухода Димитроса Ксения долго стояла у окна, тяжело вздыхала.
Постучав, в комнату вошла Анни.
- Моя девочка, как же так получилось? Димитрос Актеонович, конечно, хороший человек, но… как же Герман Всеволодович?
- Всё будет хорошо, Анни. С Германом всё кончено. Не спрашивай. Очень больно. Как-нибудь потом расскажу. – Ксения говорила уверенно, будто не сомневалась в своих словах. – Главное, чтобы дети не оказались на улице, чтобы рядом с ними был сильный мужчина, как пример и защитник, и, чтобы ты была рядом.
- Разве можно так собой жертвовать? - Анни вытерла набежавшую слезу.
- Это не жертва. Это – побег от самой себя. Давай лучше устроим праздничный ужин. Меня угостили копченой курочкой.
На следующий день, едва рассвело, Димитрос заехал за Ксенией. В ЗАГСе они поставили подписи в большой толстой тетради, надели друг другу на пальцы кольца и, выслушав торжественную речь женщины с красной лентой на лацкане пиджака, вышли на высокое крыльцо, держась за руки. Решив до конца доиграть роль счастливой жены и не огорчать Димитроса, Ксения изо всех сил улыбалась и не заметила стоявшего на противоположной стороне улицы Германа.
Часто новости, как плохие, так и хорошие, приходят с большим опозданием. Весть о том, что дочь бывшего головы Новороссийска завтра сочетается законным браком с городским чиновником привёз возчик Прокоп, курсировавший с бельём ежедневно между Геленджиком и Новороссийском.
Потрясённый, ничего не понимающий Герман, на рассвете выехал в Новороссийск. Он приехал, когда Ксения и Димитрос выходили из ЗАГСа.
 Обида и боль были такими сильными, что Герман, опасаясь упасть, ухватился за колючий ствол акации. Сильно поранив руку, не обращал внимания на кровь и смотрел, как Ксения под руку с другим мужчиной села в коляску и уехала. Он ещё долго стоял, не в силах сдвинуться с места.
Не помнил, как добрался до своей комнатки в санатории, рухнул на кровать и лежал почти сутки без сна. Кто-то заходил, ему что-то   говорили, уговаривали поесть или хотя бы выпить воды, он никого не слышал. Постепенно свыкся с мыслью, что будет жить без Ксении. И она будет жить без него. Она сделала свой выбор, имеет право. Они проживут две разные жизни. Он должен её забыть.

Анни сильно нервничала, оттого что не знала, что из себя представляет мужчина, за которого Ксения так скоропалительно вышла замуж. Во время скромного свадебного обеда не удержалась, поинтересовалась у Димитроса его семьёй. Он ответил, что нет у него взаимопонимания ни с матерью, ни с братом, но вины его в этом нет. Рассказывать о том, что мать нашла ему невесту без его ведома, а он от неё отказался, нанеся, невольно, ничем не смываемые оскорбления девушке, и теперь семья несостоявшейся невесты, по обычаям греческой диаспоры, навеки опозоренной, затаила на него кровную обиду, не стал. Он ходил к ним домой, извинялся, объяснял, что ничего не знал о задуманном матерью сватовстве, но ему не поверили. Мать и брат были с той семьёй солидарны, на регистрацию брака не пришли и с Димитросом отказались общаться.
Несмотря на то, что Димитрос уже был назначен заместителем председателя горисполкома, сохранить дом в собственности Николиным не удалось. Советская власть сметала всё на своём пути, никого не щадила и большинство сотрудников, будучи убеждёнными коммунистами, разделяли пролетарские правила: всё отобрать и поровну поделить. Раз на общем собрании было принято единогласное решение, что в доме бывшего головы города будет детская художественная школа, значит, так тому и быть.  Димитрос тоже был с этим согласен, но выхлопотал, чтобы им с Ксенией, с детьми и Анни отдали четырехкомнатную квартиру на Серебряковской улице, принадлежавшую прежде владельцу цементного завода Петроконскому, успевшему покинуть страну.
Прощание с домом, в котором они родились и счастливо жили долгие годы, было болезненным для семьи. Даже Михаил, живший с Нунэ и ребёнком отдельно, пришел проститься с отчим домом.
Ксения сидела на тахте в своей комнате. Яркий солнечный луч, редкий в эти грустные предзимние дни, пробившись сквозь толщу серых низких туч, четко очерченным пятном подрагивал точно на том месте, где всегда висел портрет матери. Теперь его место будет в другом доме. Комната была почти пустой. Кровать, шкаф и стол Ксения не смогла оставить. Только у стены стояла обитая, слегка выгоревшим шелком, тахта, на которой было прочитано несметное количество книг и рассказано множество девичьих секретов. Отец называл её комнату «девичьей светёлкой», а Ксения надеялась, что тут будет расти её дочь.
Неожиданно зазвучала мелодия танца заводной куклы. Она вспомнила, как его танцевала мать, нарядившись в короткое пышное платье и длинные кружевные панталоны. Кажется, это было в день рождения Ксении. Все смеялись и долго аплодировали, особенно папА. Напевая, Ксения закружилась в вальсе, потом её движения стали прерывистыми, механическими и, согнувшись, она замерла. Кукла сломалась.
Наблюдая за Ксенией сквозь приоткрытую дверь, Андрей, исполнявший на фортепиано вдруг вспомнившуюся мелодию, грустно качал головой. Когда Ксения остановилась, тихо опустил крышку.
Потом Ксения зашла в бабушкину комнату. Здесь остался большой платяной шкаф, его некуда было поставить в квартире, а кровать и бюро сожгли, когда не было дров. В комнате отца тоже было пусто, только у окна стояло старое вольтеровское кресло, которое Ксения решила оставить. Слишком болезненными были воспоминания, связанные с ним. 
В печи, что отапливала спальни, тлели остывающие угольки. Ксения прижала ладони к теплому изразцовому боку и, неслышно вошедший Михаил, не решился нарушить тишину, молча положил руку ей на плечо. Андрей, вбежал, чтобы поторопить, почувствовал их настроение, обнял обоих. Так они долго стояли. Каждый думал о своём.
- Нам пора. – Димитрос стоял в дверях, держа Ксенину шубку.
Через полчаса Димитрос водил Ксению по просторной квартире, обставленной дорогой мебелью в стиле модерн, привезённой Петроконским с выставки в Глазго в 1911 году.
Сдёрнув с комода из орехового дерева на высоких ножках, и украшенного резьбой из цветов и женских головок, символизирующих нимф и наяд, переплетённых стеблями растений, чехол, Димитрос растерянно пробормотал:
- Никогда такого не видел!
- Не надо это оставлять, Димитрос! Пожалуйста, отдайте кому-нибудь эту мебель. Да хоть в музей. Она, и в самом деле красивая и дорогая. Мы свою заберём. Её уже везут сюда. И вот это тоже отдайте. – Она показала на фикусы в огромных деревянных кадках и бронзовые подсвечники. – Всё отдайте, пожалуйста.
- Хорошо, Ксения… Николаевна. Я распоряжусь.
Он вышел из комнаты, а Ксения долго стояла у окна, тяжело вздыхала. Димитрос – скала. Об него, словно волны, разбиваются все жизненные невзгоды. Он всё понимает без слов, вьёт для неё уютное семейное гнёздышко и от этого счастлив безмерно. А что она? Пока не испытывает к нему ничего, кроме благодарности. Неужели правду говорят: стерпится - слюбится? Сейчас ей хотелось убежать, хоть через окно. Но она этого не сделает - подписала контракт сама с собой. Димитрос помог ей в трудную минуту, и она его не предаст, не подведёт, постарается быть ему верным другом. Другом, конечно, хорошо, но ему нужна жена. Любящая. Обязательно любящая? Она любви ему не обещала. Он с этим согласился. Но злоупотреблять его расположением ей не позволит совесть.
Для Анни и Еленки выделили самую светлую комнату, другую отдали мальчикам – Андрею и Коле, третью – Димитросу и Ксении, самую большую, проходную сделали гостиной. Заметив смущение Ксении, когда они осматривали спальню, Димитрос сказал, что спать будет в общей комнате.
Наконец, у Еленки нормализовалась температура и Ксения сама решила отвезти её в санаторий. А заодно и переговорить с Германом. Хотелось понять, как же такое могло с ними произойти. Мысли о том, что он позовёт и она не устоит, Ксения гнала прочь.
В санатории сообщили, что Герман Всеволодович очень хороший врач и замечательный человек и им очень жаль, что неделю назад они с Аполинарией Саввичной уехали в Москву. Доктору Щедринину предложили работу в столичном институте.

Дежурство выдалось тяжёлым.
После трудных и долгих родов, закончившихся благополучно, Ксения отдыхала на скамейке в больничном сквере. Рядом копошились голуби. Они жизнерадостно и беззаботно ворковали. Несмотря на то, что город вокруг всё ещё был похож на рот с выбитыми зубами, часть зданий стояли с заколоченными окнами, некоторые лежали в руинах, и их пока не расчистили, а люди жили впроголодь, голубей в городе развелось много. Они были упитаны и, судя по всему, вполне довольны жизнью. А что им, птахам неразумным до человеческих проблем? У них свои заботы.
Рядом присела одетая во всё чёрное женщина:
- Ви – врач Николина?
Ксения посмотрела на неё внимательно. На вид ей лет пятьдесят, а может, меньше. Чёрные одежды всегда старят, возраст трудно определить. Всё у женщины было тёмное – смуглая кожа, под чёрными бровями пристальные карие глаза. Казалось, они прожигали насквозь. Только из-под платка выбивалась тонкая седая прядь.
- Да. Приходите в кабинет. Я начну принимать через тридцать минут. – Ксении хотелось ещё немного насладиться приятным осенним теплом.
- Я не зя этим пришла. – По акценту Ксения поняла, что женщина – гречанка. – Я о тибе хачу гаварить. Из-за тибя моя дочь опозорина на всю жизь. Её жиних, Димитрос Куракли, отказался от неё ради тибя. И никто её типерь в жёны не вазьмёть. – Она говорила, медленно, будто кидала камни. – Зачем ты привязала к сибе того, каво савсем ни любишь? Я праклинаю тибя и всех женщинь в тваём роду, каторые от тибя радятся, тваю дочь, тваю внучку, тваю правнучку. Все они, так же, как и ты, будут - нищасливые. Я слишала, ты хароший врач. Они тоже будут харошими работниками, а вот в семье у вас у всех будет плохо. Рожать будите от любимых, а жить с нилюбимыми. Моли бога, чтобы мальчики у вас рождались. У мальчиков всё будит харашо. Но ты родишь девочку и у неё ни будет счастья, так же, как у моей дочери. Запомни это, и себя вини во всём. Ты во всём виновата! Катариемаи! ((греч.)- Проклинаю!)
Женщина встала и быстро ушла. Ксения, хоть и была потрясена услышанным, не поверила ни единому слову. Она вообще в проклятия не верила. Тем более, когда проклинали несколько поколений. И при чем здесь Димитрос Куракли?
А вечером, едва Ксения вошла в дом, заплаканная Анни протянула ей бумагу, в которой предписывалось освободить занимаемое помещение не позднее указанного числа. И даже пояснялось, что здание предназначено для детской художественной школы. Слова старой гречанки мгновенно забылись.
На следующий день снова зарядили грустные дожди. Ксения теперь жила в осеннем мраке, но при этом улыбалась. Она носила эту маску везде, и дома, и на работе. Улыбка словно приклеилась к её лицу, без неё она казалась себе беззащитной и даже голой.

Советская власть в Новороссийске окончательно установилась в 1922 году. Врачам платили хорошо, и у Димитроса была высокая зарплата, но инфляция всё обесценивала. Спасали пайки, получаемые ими на работе. Вскоре военный коммунизм сменила новая экономическая политика – НЭП, когда одновременно с плановой экономикой начала действовать и рыночная, от которой больше всего выиграли частные предприниматели и спекулянты. Продуктов и товаров больше не стало, но их можно было купить за большие деньги.
Трепетно относившийся к Ксении Димитрос, спавший по-прежнему в гостиной, часто возвращался с работы за полночь, заглядывал в её комнату, смотрел на разметавшиеся по подушке волосы, на тонкую руку, лежащую поверх одеяла, прислушивался к тихому дыханию, поправлял штору, чтобы лунный свет не разбудил любимую, боготворимую им женщину и выходил, тихо прикрыв за собой дверь. Он будет ждать сколько нужно, пока она сама его позовёт.
До родов было ещё два месяца, когда в конце рабочего дня неожиданно Ксения почувствовала боль внизу живота, встала из-за стола и под ней образовалась лужа. Лопнул околоплодный пузырь. По количеству вод было понятно, что беременность не сохранить. И сразу начались схватки.
Увидев, стоящую в луже Ксению, акушерка Галина Петровна всплеснула руками:
- Как же так, Ксения Николаевна! Рано ведь! Ещё два месяца. И врача другого нет, я одна.
- Будем рожать. Вы мне поможете.
Всё произошло быстро. Акушерка едва успела подставить руки и принять ребёнка. Крошечную девочку, весом чуть больше двух килограммов, обработали, обмыли, пересчитали пальчики, послушали трепыхание сердечка, запеленали и положили рядом с Ксенией. Её дочка, плод её любви явилась миру. Безмерная радость переполняла Ксению. Сразу исчезли затаённые обиды и горечь предательства.
Неожиданно в родильный зал вошел, одетый в белый халат, встревоженный Димитрос.
- Тебе нельзя, уходи. Тут стерильно. – Свою радость она не хотела с ним разделять и ничего с собой не могла поделать. Димитрос это почувствовал, молча попятился к двери. А Ксении стало стыдно, она мягко улыбнулась:
- Прости, пожалуйста. Иди сюда.
Димитрос почему-то встал на цыпочки, медленно приблизился и замер от восторга и страха. Такое крошечное существо, как с ним обращаться? Чем больше он разглядывал тоненькие вены под прозрачной кожей, касался пальцем щеки ребёнка, тем больше уверялся, что это его дочь. Счастливо прошептал:
- Какая крошечная. Но сильная! На тебя похожа.
- Назовём её Анастасией? Асей. Как мою маму. Ты не против?
- А какая у неё будет фамилия?
После регистрации брака Ксения оставила себе девичью фамилию.
- Куракли.
Димитрос счастливо выдохнул:
- Куракли. Анастасия Димитросовна! Спасибо, любимая.
Ася, хоть и была слабенькой, но сосала материнскую грудь изо всех сил, словно понимала, что в этом её спасение, и быстро набирала вес. В три месяца Асю окрестили. Димитрос был против, но возражать не посмел. Он обещал всё делать, как захочет Ксения и слово держал. И она держала. Они оба обещали друг другу.
Димитрос ребёнка обожал. Когда малышка просыпалась и, если он ещё был дома, целовал её, щекотал усами и они вместе хохотали. Он спешил с работы, чтобы покупать её в жестяном корыте, а потом кормить с крошечной серебряной ложечки, и каждую свободную минуту носил её на руках, прижав к груди, а если болела, сидел ночами у её кроватки. Даже мысли не допускал, что у девочки может быть другой отец. Он, он, Димитрос Куракли, и есть единственный отец этой восхитительной смышлёной девочки Аси.
Но в доме были ещё дети – Еленка и сорванец Коля, и Димитрос находил время и для них. Но если по отношению к Асе испытывал безмерную любовь и обожание, то к Еленке это была, скорее любовь-жалость из-за её неизлечимой болезни и он носил её на демонстрациях на плечах, как она это любила. Еленка размахивала красным флажком, другой рукой крепко обнимала Димитроса за шею. Рядом шагал Коля с таким же флажком, Димитрос держал его за руку.
При любой возможности Коля старался убежать из дому. Его разыскивали, возвращали, долго беседовали, и Ксения, и Димитрос, и Андрей. Всё пытались понять, что ему не хватает. Ведь всегда находили время поговорить, перед сном поцеловать, проверить уроки. Одет, обут, накормлен. Понятное дело, не хватает родителей. Он их помнит. Но жить как-то надо. О тебе заботятся. Вырастишь – будешь жить, как захочешь.
Однажды, после очередного побега, выслушав сбивчивое Колино враньё, что его дома обижают, комиссия по делам несовершеннолетних, отправила его в приют. Он прожил там неделю, признался, что соврал и запросился домой. На какое-то время притих. Играл с девочками, старательно учился. Ксения не могла нарадоваться.
С замиранием сердца Ксения следила, как Димитрос возится с детьми и клялась сама себе, что будет ему хорошей женой. И однажды, после ужина, взяла его за руку и повела в спальню.
Димитрос был нежен всегда. Тело её отзывалось, сладко ныло, а душа разрывалась от боли. Он был всегда внимателен, звонил несколько раз в день, живо интересовался делами. Постепенно Ксению затягивало в омут его любви и заботы. Она к этому привыкала.
В начале лета Андрей примчался домой радостный, размахивал бумагой, приплясывал. Ксения с Анни терпеливо ждали, когда он сообщит причину своего безудержного веселья. Оказалось, ему дали направление на учёбу в московский институт.
- Не пойму, ты чему радуешься? Тому, что будешь учиться или тому, что едешь в столицу?
Андрей крепко обнял Ксению:
- И тому, и другому.

2 глава
Жарким южным полднем, когда неприхотливые мальвы, росшие на привокзальной клумбе, изнурённые от засухи, поникли и только морские волны лениво плескались о горячие прибрежные камни, к перрону Новороссийского вокзала, пыхтя и выпуская клубы густого белого пара, подошёл московский поезд. Паровоз тянул за собой больше двадцати вагонов, сцепленных чем попало, отчего при торможении раздался разноголосый лязг и скрежет.
Повсюду теснился народ с узлами, котомками, корзинами. После замены паровоза и проверки колёсных букс поезд тут же тронется в обратный путь.
В тамбуре было тесно, все спешили выйти из душного вагона на свежий воздух. Андрей с трудом открыл тугую дверь, улыбнулся стоявшей рядом молодой женщине:
- Вот мы и дома, Лия Юргисовна. Можешь снять свою toujours ((фран.) - тужурка), здесь очень жарко.
Заметив брата в дверном проёме вагона, Ксения помахала ему. Подхватив небольшой саквояж, Андрей спрыгнул на перрон и протянул руку девушке в красной косынке, в новенькой блестящей, кожаной куртке, перетянутой широким ремнём, в высоких сапогах и галифе защитного цвета. Она стояла, широко расставив ноги, пот стекал по её миловидному лицу и не торопилась выходить из вагона.
Опасаясь, что у белокурой совдевушки случится тепловой удар, Ксения тоже протянула ей руку. Девушка помощью не воспользовалась, сама ловко спрыгнула на перрон, стянула с себя пропахшую потом и дымом кожаную куртку и только тогда протянула Ксении руку, крепко пожала её, сказала неожиданно низким, совсем не подходящим её нежной внешности, голосом:
- Лия Петкявичуте. – Прибалтийский акцент был несильный, а взгляд внимательный, даже жесткий.
- Моя любимая жена - Лия. – Андрей кивнул в сторону Лии, потом коснулся руки Ксении. - Моя любимая сестра - Ксения. – Он возмужал, стал выше ростом и шире в плечах, на лице обозначились острые скулы, пшеничного цвета усы придавали ему солидности.
- Ксения Николаевна Николина. – Поправила его Ксения, разглядывая девушку, о которой так много и восторженно писал Андрей. Вблизи было видно, что девушка совсем не молода, что она старше Андрея, а её уверенный и где-то даже нахальный взгляд свидетельствовал, что житейский опыт у неё богатый, много чего повидала, за себя постоять умеет и палец в рот ей не клади – откусит по локоть.

Обед в честь приезда Андрея и Лии устроили на широкой террасе ещё не до конца построенного нового дома, но уже увитой виноградом, гроздья которого ещё не поспели и были величиной с горох.
Пришли Михаил и Нунэ с сыном Ваней. Четырёхлетняя Ася сразу же завладела двоюродным братом и увела его в свою комнату.
Со светлым чувством вспоминали детство, как гуляли по набережной под звуки духового оркестра, играли в салки, встречали рождество, катались на фаэтоне, бегали на «брехливый» мост слушать последние новости.
Лия внимательно слушала, пускала вверх кольца сизого дыма, щурилась.
- У меня такого детства, как у вас, не было. Мне приходилось, если не голодать, то довольствоваться куском сухого хлеба. А белый хлеб с простоквашей и вовсе был лакомством. И ещё я часто мёрзла. Наверное, поэтому так люблю тепло. Потому и согласилась поехать на юг. И за советскую власть, что дала мне возможность вырваться из нищеты, глотку кому угодно перегрызу.
Все замолчали. Андрей, чтобы сгладить неловкость, потянул Лию за руку:
- Идём, я покажу тебе сад.
Ночевать в доме Ксении и Димитроса они отказались, отправились в гостиницу, где городская администрация для них, приглашённых специалистов, забронировала номер на время, пока им не подыщут квартиру.
Номер в гостинице представлял печальное зрелище. Потолок протекал, по углам темнела плесень, посредине комнаты паркет вспучился и повсюду ползали тараканы. Света не было, зажгли стеариновую свечу, по углам поползли густые тени. Со всех сторон, из соседних комнат, слышались крики, стоны, храп. Воздух был тяжёлый, спёртый.
- Лучше бы у сестры остались. Завтра же буду требовать другое жильё. – Андрей задул свечу, повернулся к Лие, но она уже спала, подложив под голову куртку. Она и не такое видела.

В планы умной, амбициозной Лии Юргисовны Петкявичуте семейная жизнь не входила, но восторженный, юный студент и слушатель комсомольских курсов по работе с молодёжью спас её от большого любовного разочарования, и она согласилась уехать с ним в Новороссийск.
В городке Люцин, где отец Лии работал кузнецом, а мать ухаживала за многочисленным семейством и выращивала на огороде овощи, она, будучи самым настойчивым ребёнком в семье, закончила пять классов женской гимназии и устроилась продавцом в аптекарский магазин. Идеи марксизма, о которых она узнала от аптекарского сына, ей сразу понравились, и она вступила в партию большевиков. Вскоре, за хранение партийной литературы Лию арестовали и отправили на вечное поселение в далёкий и холодный Красноярский край, в небольшое поселение Ачинск. Тогда-то она и начала бояться холода, белой зимней стужи и завывания вьюги. Но эта недолгая ссылка пошла ей на пользу, она выучила русский язык и, получив после февральской революции освобождение, приехала в Москву. Тут её и накрыла большая, всепоглощающая любовь.
За руководителем отдела ЧК по борьбе с бандитизмом Яковом Сиротиным, она готова была следовать хоть на край света. Его направили на Украину бороться с бандой Лихо, Лия отправилась следом. Она предложила отправить к Лихо переговорщиков, и сама вызвалась поехать к нему с двумя бойцами. Обалдевший от такой наглости Лихо, принял их как дорогих гостей. Поговорили и решили, что Лихо с двумя бойцами едет на переговоры к Сиротину, а Лия остаётся в заложниках.
Как только атаман уехал, в банде устроили гулянку и один из головорезов возжелал «комиссарского тела». Незаметно вытянув у пьяного бородача револьвер и прихватив зажженную керосиновую лампу, Лия улыбнулась ему:
- Ну, не здесь же! Идём во двор!
Во дворе она его застрелила, подпёрла палкой дверь и швырнула в неё лампу. Огонь полыхнул, мгновенно загорелась соломенная крыша. В хате началась стрельба, суматоха, а Лия ушла оврагами и вскоре добралась до своих.
Атамана Лихо арестовали, доставили в Москву, а их вклад в дело по борьбе с бандитизмом высоко оценили: Сиротина и Лию наградили орденами Красного Знамени.
Счастью Лии не было предела, но тут явилась жена Сиротина. Воспитанная женщина из бывших не устроила скандал, как того ожидала Лия. Она просто окинула её презрительным взглядом и, не глядя на мужа, быстро натягивающего на себя галифе, сказала, что его карьере пришел конец. У Сиротина было сильное желание ещё повоевать, и он выпроводил растерянную Лию за дверь. Вместе с вещами.
Она хотела повеситься. Или застрелиться. Стояла в раздумье в городском сквере – какой способ самоубийства выбрать? А тут, откуда ни возьмись, восторженный белобрысый мальчик Андрей, полная противоположность циничному, чернявому сорокалетнему Сиротину, который в минуты удовольствия похлопывал Лию по голым ягодицам, как лошадь по крупу.
А у Андрея была та пора, когда молодого человека при виде женского существа обдаёт жаром. А тут такая милая, нежная, немного растерянная девушка крутит в руках наган. Любовь свалила Андрея наповал, метко и безболезненно. Едва увидев Лию, он вскочил со скамейки, сидя на которой готовился к выпускным экзаменам:
- Позвольте представиться. Андрей Николаевич Николин из Новороссийска. Не женат. Выходите за меня замуж.
- Я старше вас лет на десять.
- Возраст – понятие относительное.
- Философ?
- Специалист по работе с молодёжью.
Лия взяла Андрея под руку. Её слегка потряхивало после случившегося полчаса назад предательства. Ей вдруг стало страшно при мысли, что она была на волоске от смерти. Она вздрогнула и прижалась к Андрею, и это опьянило его ещё сильнее, ему показалось, что у него за спиной образовались крылья и он сейчас взлетит вместе с полюбившейся   девушкой.
- Господи! Какое счастье! – Прошептал он и поцеловал её золотые волосы.

Наскоро заключив брак, они прибыли в Новороссийск с твёрдой уверенностью, что свернут горы, добавят городу столичного лоску, заставят всех шевелиться и жить по-новому, по-советски. Почему-то они были убеждены, что в далёком от Москвы южном городе люди влачат жалкое существование, никакой общественно-полезной работы не ведут, а думают исключительно о хлебе насущном.
А о чём ещё могло думать население страны, проводившей новую экономическую политику? На рынке гудела спекулянтская волна, одни открывали магазины, другие продавали последнюю рубаху, чтобы прокормить детей. Новая денежная реформа, когда старые денежные знаки обменивали по курсу пять миллиардов – за один золотой червонец, тоже добавила волненья и тем, у кого этих банкнот было много и тем, у кого была припасена парочка на чёрный день.
Андрей и Лия знали твёрдо, что советская власть – это всерьёз и надолго. Да что там – надолго! Навсегда! Но у неё много врагов, с ними нужно бороться, и тут важно было вовлечь в эту борьбу молодежь, воспитывать патриотов с младых ногтей.
Но оказалось, что жизнь в Новороссийске не стоит на месте. Город быстро восстанавливался после разрухи, всё реже встречались дома с заколоченными окнами, строились школы, детские сады, проводились соревнования по плаванию, футболу и легкой атлетике.
После смерти Ленина в январе 1924 года город погрузился в траур. Шли митинги и манифестации, на них собирались почти все жители. «Ильич умер, но дело его живёт!» А раз живёт, значит надо идти вперёд.
Андрей возглавил Молодежный сектор при администрации города. Это уже был не тот мягкий Андрюша, а решительный молодой мужчина, говорил громко и мог стукнуть кулаком по столу. Он занимался организаций всевозможных соревнований, конкурсов и праздников. Особенно популярными стали футбол и мотокроссы. В город часто приезжали знаменитые спортсмены и поэты. Проездом из Ялты в Тихорецк Владимир Маяковский весь вечер читал стихи на стадионе «Динамо»:
- Эх, только бы были рубли - \ Европа, скупая гадина, - \ Уж мы б понастроили нам корабли - \ Громадина! 

А Лия, за заслуги перед страной, получила хлебную должность – возглавила ОРС – отдел рабочего снабжения. Имея хорошую зарплату и дополнительный доход в виде взяток от нэпманов за возможность получать дефицитные продукты, начала скупать антиквариат. Она быстро почувствовала тягу к роскоши, стала знатоком искусства, безошибочно научилась отличать стоящую вещь от безделушки, легко определяла истинную цену каждого предмета, и сменила всё ещё модные галифе и кожаную куртку на платье с заниженной талией и шляпку с вуалью. Даже прикупила нитку жемчуга. Не знающий её человек ни за что не подумал бы, что выросла она в крайней нужде.
Андрей переменам в любимой жене дивился, но сильно не возражал – Лия в платьях нравилась ему ещё больше.
Лия мужа в свои торговые дела не вмешивала, товар отвозила в Москву и Ростов, где у неё появились скупщики, называя свои отлучки командировками.

3 глава
На брак с Аполинарией Герман согласился только потому, что у ребёнка должен быть отец. Это был брак на бумаге, фиктивный, и, прожив вместе много лет в одной квартире, они так и не стали мужем и женой в полном смысле этих слов, и между ними ни разу не случилась близость. Даже в те моменты, когда происходило какое-нибудь счастливое для обоих событие, они ему искренне радовались, выпивали пару бокалов хорошего вина, которого в доме всегда было в избытке – приносили благодарные пациенты, но и тогда между ними стояла непреодолимая стена, которую Герман не хотел разрушать, а Аполинария понимала, что не в силах это сделать.
Только один раз, сразу после рождения сына, Аполинария нарушила негласно установленную между ними дистанцию - бросилась целовать Герману руки.
- Зачем это, Полли?
- Эти руки приняли моего сына. Спасибо вам, Герман Всеволодович.
Он тогда обнял её, прижал к себе, в душе зародилась тихая нежность, но он не почувствовал к ней тяги как к женщине, и лишь размышлял о том, что чудо женщины – в материнстве, что она – вечный источник жизни на земле. Но спасёт ли женщина мир от хаоса и разрушений? По силам ли ей это? Как показали события последних лет – нет. Часто женщины сами становятся разрушительницами, в том числе и в личных отношениях.
Неоднократно, в минуты особенно тягостного настроения, Герман Всеволодович приезжал в Новороссийск, приходил на знакомую улицу к больнице, смотрел на Ксению издали, узнавал, что у неё всё хорошо, что у неё заботливый муж, она сама – успешный и уважаемый в городе врач и у неё растёт дочь, и не решался встретиться с ней лично.
Всё чаще пальцы Германа складывались в троеперстие, рука тянулась перекреститься, в голове начинало звучать «Отче наш…», несмотря на то, что события последних лет заставили его разувериться в боге. Ту же потребность испытывала Аполинария, но она её не скрывала, регулярно ходила в церковь Знамения на улице Грановского, всё время крестилась и повторяла:
- Царица небесная! Счастье моё липовое, украденное, взятое без спросу. Прости меня, Господи! Да и счастье ли это?
Сразу после переезда в Москву Аполинария с энтузиазмом обустраивала их новую московскую квартиру, создавала уют при помощи сохранившихся семейных статуэток, салфеток и прочих милых, привычных с детства, вещей, но после рождения ребёнка стала безразлична ко всему окружающему, и к себе тоже, и очень быстро из ухоженной, нарядно одетой девушки превратилась в неряшливую, хмурую тётку. Если бы Герман не знал её родословную, ни за что не поверил бы, что предки её были князьями и сама она росла в богатой семье. 
Всё чаще Аполинария удивляла Германа наивными, детскими вопросами, на которые не ждала ответа, и неожиданными, не к месту, смехом или плачем. В юности бесстрашная и бесшабашная, к тридцати годам Аполинария стала всего бояться и сожгла фотографии отца и матери, и свои детские, ничего не оставив не память. Ещё она стала много говорить. Говорила и говорила, молола бессмысленный вздор. Поначалу Герман просил её помолчать, но она тут же начинала плакать, плач переходил в рыдания, которые ничем нельзя было остановить. И тогда Герман приучился в такие моменты думать о своём и кивать головой в нужные моменты.
Заметив полное равнодушие Аполинарии к ребёнку, Герман через коллег разыскал для Тимофея няню и попросил её заодно присматривать за женой.
Эмоциональная нестабильность Полли всё усиливалась, и уже не было сомнений, что болезнь Катерины Семёновны была наследственной, и не миновала её дочь.
Иногда Герман называл Аполинарию Ксенией. Разве он мог её забыть? Он старался не думать о ней, но, если голова не была занята научными размышлениями, тут же перед ним появлялся образ Ксении: её глаза, улыбка, звучал голос. Полли делала вид, что не слышит чужого имени. Или в самом деле не слышала, погруженная в свои мысли?
В этом странном, шатком времени Германа спасали только работа и заботы о Тимофее. Чем равнодушнее к сыну становилась Полли, тем сильнее к нему привязывался Герман. В своём плотном рабочем графике он находил время, чтобы сводить ребёнка в цирк, в зоопарк, зимой катался с ним на лыжах. На родительские собрания в школу тоже ходил Герман. И это позволяло ему не просто проживать день за днём, а жить полноценной насыщенной жизнью. А Полли жила своей, отдельной от Германа и сына, часто их просто не замечая. У неё остались два интереса – церковь и рисование.
Морозным январским вечером, когда уже сгустились сумерки и легкие снежинки кружились в свете уличных фонарей, Герман вышел из института. Холодным воздухом обожгло лицо.
Домой идти не хотелось. Даже мысленно он не называл дом «нашим», а только «своим». Долго стоял на крыльце, боролся с желанием пойти к Лизе, но уступил ему.
Аспирантка Лиза Гаврилова, мышка серая, в больших роговых очках, невзрачная и неприметная, но старательная во всём, как в учёбе, так и в сексе, влюблённая в Германа, утешала его в своей комнатке в коммунальной квартире, оставшейся ей от бабушки.
За эту слабость он злился на себя и, придя домой, долго терся в душе рогожной мочалкой и клялся, что больше ни ногой. Вода – сакральная субстанция, смывающая помимо пота и грязи всё ненужное и постыдное, приносила облегчение. Он, словно, отпускал себе этот грех и клялся, что никогда больше туда не пойдёт. Тем более, что это не честно по отношению к девушке. Она ждала серьёзных отношений, а он ничего, кроме редкого секса не мог ей дать. Но проходило время и, в особенно мрачные вечера он снова сворачивал в Никитский переулок к дому номер 16 и поднимался на второй этаж.
Каждый день Герман приходил в операционную и добросовестно делал свою работу. Из опыта и наблюдений складывалась картина изучаемой им темы. Небольшие, на его взгляд, ежедневные усилия, приводили к успеху в науке. Небольшие - только по его мнению. На самом деле Герман Всеволодович работал очень много: имел профессорскую должность в медицинском институте, занимался наукой на кафедре госпитальной хирургии, докторскую диссертацию, статьи для медицинских журналов и учебники.
Он всё больше погружался в науку и преподавание. Чем больше ценили его знания и профессионализм, тем равнодушнее он становился к своей личной судьбе. И как-то незаметно для себя он, так же, как и Полли, перестал за собой следить, ходил в собственноручно небрежно заштопанном пиджаке и, часто, несвежей рубашке. Это уже был не тот элегантный, уверенный в себе мужчина, а погруженный в себя странный профессор, которого обожали студенты, но считали немного чудаковатым.
Имея возможность изменить свою жизнь, Герман ничего для этого не делал, даже не пытался. Понимал, что без Ксении всё будет не так, как ему хотелось бы. Собирался и в очередной раз ехал в Новороссийск, узнавал, что у Ксении всё хорошо, что она вполне счастлива, и всю обратную дорогу убеждал сам себя, что и он счастлив. У него ведь есть чудесный мальчик Тим, которого он очень любит и давно забыл, что он ему не родной.
А Аполинария всё дальше уходила от реальной жизни, полностью погрузившись в своё новое увлечение – рисование.  Её живопись не имела никаких точек соприкосновения с реальностью, и она сама не могла объяснить, что ею нарисовано, да и вообще не искала смысла в своих работах. На больших полотнах, которые она долго и тщательно грунтовала, прежде, чем приступить к работе, и которые с трудом помещались в выделенной ей комнате, вскоре появлялись пустынные городские пейзажи, нагромождения странных предметов, люди и животные с неправильными пропорциями в ирреальном пространстве.
Знакомый художник, по просьбе Германа, посмотревший картины Аполинарии, определил её стиль как метафизический сюрреализм. А профессор-психиатр грустно покачал головой и сказал, что лечения пока не требуется, но наблюдать нужно.

Запах прелых прошлогодних листьев в институтском сквере после короткого майского дождя напомнил Герману далёкие счастливые детские годы в родительском имении, когда они с Гурием и мальчишками из соседней деревни часами играли в казаки-разбойники в их саду. Он присел на скамью. Вспомнился Гурий Ларин. Где он? Чем занимается? Счастлив или так же, как Герман, просто плывёт по течению? Каждому дана судьба, плохая или хорошая, трудная или счастливая, и каждый сражается с ней в одиночку.
Уважаемый профессор Щедринин Герман Всеволодович открыл дверь в пропахшую формалином анатомичку. Ни на кого не глядя прошел к металлическому столу, на котором лежал укрытый белой простынёй труп. Анатомия – одна из важнейших дисциплин для будущих докторов. Они всё должны пощупать собственными руками. Для этого в институт по договору привозят невостребованные тела покойников.
Герман откинул простыню с головы трупа и отшатнулся. Этого не могло быть! Показалось. Он присмотрелся. Это был Гурий Ларин. Заострённый нос, обтянутые жёлтой кожей скулы, ввалившийся рот. Видимо, не было зубов. Узнать его было трудно, но это был он.
Заметив изменившееся лицо профессора, студенты замолчали. В полной тишине Герман Всеволодович вышел из анатомического театра.
Оплатив в кассе института стоимость бесхозного трупа, Герман отправился в прозекторскую. Его давний знакомый, патологоанатом Свиярский, прихрамывая и распространяя запах дешевого одеколона, который смешивался с запахом формальдегида, провёл его в свой кабинет, отыскал бумажку, где было написано, что труп нашли в подвале дома на окраине Москвы, где обитали бездомные. Никаких документов при нём не было.
Весь день Герман занимался организацией похорон Гурия. Дома вечером налил две стопки водки, себе и Полли.
- Я сегодня в анатомичке друга детства обнаружил. Гурия Ларина. Возможно, ты встречалась с ним у Николиных. Дату его смерти не знаю. А похороны завтра на Семёновском кладбище. Ты пойдешь?
Аполинария сглотнула слюну, потом залпом выпила водку, долго шарила бессмысленными глазами по стене. Герман, привыкший к её странностям, терпеливо ждал. Полли коснулась его руки своей ладонью, холодной, с выпуклыми венами и опухшими суставами, похожей на птичью лапку.
- Ты очень любил своего друга? Ты никогда о нём не говорил.
На этот, казалось бы, простой вопрос, Герман не знал, что ответить.
- Когда-то, в детстве, мы были очень дружны. Потом наши пути разошлись. В память о нашей давней дружбе я обязан его достойно похоронить.
Полли налила себе водку, но пить не стала, её плечи мелко затряслись. Она плакала и смеялась одновременно. Зная, что ничем успокоить её нельзя, Герман выжидал. Наконец, Аполинария замолчала, вытерла слёзы, прошептала:
- Он – отец Тимофея. И я ненавижу твоего Ларина! И хоронить не пойду.
На следующий день Гурия похоронили по христианскому обычаю. Был приглашен священник. За гробом шли только Герман и Тимофей, которому было сказано, что умер друг отца. Решили не огорчать мальчика, считающего Германа своим отцом.

4 глава
Проснувшись на рассвете, Ася открыла глаза и радостно вздохнула. На стене напротив дрожал овальный солнечный зайчик – начинался новый счастливый день.
В комнату заглянула Анни. Как всегда, с утра тщательно причёсанная, волосок к волоску, губы слегка тронуты помадой.
- Bonjour! ((фр.) - Доброе утро.)
- Калимэра! ((Греч.) - Доброе утро.) – отозвалась Ася, откинула одеяло, встала на цыпочки, закружилась по комнате, обняла Анни. – Как хорошо! Как чудесно! Ну правда же, дорогая Анни, как прекрасен мир, как хорошо жить на свете в нашей замечательной стране!
Анни вздохнула:
- Детство – золотое время. Ничего не понимаешь, всему веришь, ни забот, ни хлопот. S’il te plait, bebe, habille-toi plus chaud. Nord-ost. ((фр.) - Прошу тебя, детка, одевайся тепло. Норд-ост.)
- Оденусь, оденусь, не переживай. Ответь мне, пожалуйста, отчего журчит ручей?
- Оттого, что вода бежит по камням. Но я знаю, что у тебя другой ответ.
- Лесной ручей журчит потому, что струя воды при небольшом падении захватывает частицы воздуха и погружает их в воду, отчего образуются пузырьки. Пузырьки лопаются и ручеёк журчит. А вот ещё…
- Нет-нет! Я никогда не могу угадать твои загадки.
- Это не загадки. Это – наука, любезная Анни Матвеевна!
- Не называй меня этим ужасным именем.
- Это не имя, а отчество. Твоего отца звали же Матью? Значит ты – Матвеевна. Отчего у вас, у французов нет отчества? Это же красиво и уважительно.
- Одевайся, а то опоздаешь в школу. - Постаралась придать своему голосу строгости Анни. Это давалось ей с трудом - она обожала Асю даже больше, чем Ксению.
Ася родилась необычным ребёнком. К трём годам обладала абсолютно гипнотическим воздействием на людей. Всем хотелось её обнять, потискать, приголубить, поиграть и послушать её очередную выдумку про какого-нибудь шустрого зайца или доброго медведя, приходившего к ней вчера.
Говорить Ася начала сразу на трёх языках. Они давались ей легко. Русский – великий, могучий, родной и самый любимый, само собой. Анни говорила с ней по-французски, Димитрос по-гречески и радовался, что есть с кем поговорить на родном языке. Подрастая, общительная Ася обзаводилась многочисленными друзьями и быстро начинала говорить на их языках, благо в многонациональном городе их было великое множество: армянский, испанский, и чешский. В школе добавился немецкий, который она тоже успешно осваивала.
Прибегая из школы, она широко распахивала дверь и кричала что-нибудь вроде:
- Привет! Il y a quelqu’un? ((фр.) - Есть кто дома?) Ihr Brotchen ist angekommen. ((немец.) - Ваша булочка пришла.) Chci vam nekoho predstavit! ((чешск.) - Прошу любить и жаловать!)
Общественная жизнь бурлила. Постоянно в жизни школы и города происходили невероятно важные события, в которых Ася Куракли обязательно принимала участие. То спортивные соревнования, то олимпиада по математике, то встреча с великим земляком Владимиром Коккинаки, то конкурс патриотической песни. Всё надо успеть, ко всему подготовиться. Анни ворчала, что у ребёнка нет ни одной минуты свободного времени, Димитрос довольно посмеивался, Ксения пожимала плечами – девочке нравится, пусть занимается.
Часто на весёлых школьных мероприятиях Асю просили исполнить танец заводной куклы. Она усовершенствовала то, чему её научила Ксения, добавила несколько механических движений, крутила колесо и в конце садилась на шпагат. Специально для этого танца были сшиты длинные белые панталоны с рюшами и пёстрое платье с короткой и пышной юбкой. Этот номер всегда срывал бурные аплодисменты.
Загорелая, гибкая, с шелушащейся от солнечных ожогов кожей и с выгоревшими до белизны волосами, в любимой блузке с матросским воротником, Ася, казалось, находилась сразу в нескольких местах, без конца всех тормошила и звала в лес или на берег моря. Она ходила с друзьями в походы, лазала по горам, круто обрывающимися у кромки воды, купалась в море с апреля до конца октября, круглый год любовалась акварельными закатами и дышала пропахшим йодом воздухом. На костре варили незамысловатую еду, обжаривали, насадив на веточки, пойманную рыбу или сало с хлебом. Запах водорослей, печёной картошки, костра, малосольной хамсы и жареной барабульки были неизменными спутниками её школьного детства.
Книгу «Овод» дали до утра, за ночь нужно было прочесть. Влюблённый и романтичный Артур Бертон, преданный и оклеветанный революционер, стал примером для Аси. Хотелось быть похожим на него. И Ася, сомневающаяся в собственной храбрости, решила испытать себя и своих друзей самым экстремальным способом.
Море сильно штормило.
- Не бойся! – Кричали мальчишки, стоя на пирсе.
Ася смотрела вниз, на плещущиеся о сваи волны. Было страшно. Голова кружилась. Но нужно было преодолеть свой страх, и она прыгнула. Долго погружалась в бирюзовую пучину беснующегося моря и казалось, этому погружению не будет конца. Но, наконец, она коснулась ногами дна, резко оттолкнулась и вынырнула на поверхность. Набежавшая волна швырнула её, и она ударилась о поручень металлической лестницы, но смогла за него ухватиться. Новая волна накрыла Асю с головой, она задохнулась, почти потеряла сознание и выпустила спасительный поручень, но тут же почувствовала, как чьи-то сильные руки потянули её наверх.
Боксёр Иоська Ржабек, быстро сообразив в чём дело, нырнул, успел   схватить её за плечи и через мгновение, дрожа от внутреннего холода, она стояла на пирсе. Иоська накинул ей на плечи свою рубашку. Верный и преданный Асин рыцарь, родившийся в семье чешских переселенцев, такой же отчаянный, как и она, хладнокровный, категоричный во всём, но соглашавшийся с любым её решением и шагающий за нею повсюду, впервые яростно кричал на неё:
- Hloupa zencka! Clok!  Uz ne budu zachranovat! Utopis se a k certu s tebou! ((чешск.) – Дура! Чокнутая! Не буду больше спасать! Утонешь, и черт с тобой!)
Асю колотило не столько от холода, сколько от мысли, что была на волосок от гибели.
- Кто следующий ныряет? – спросил Санька Шепетов.
- Никто! – твёрдо сказала Ася.
- Чё это? Девчонка прыгнула, а мы - чё? Слабаки?
- Нет! Просто это очень опасно. Мы будем испытывать себя по-другому.
Следующее испытание могло быть по силам только будущим космонавтам. Ну и Асе с друзьями. Испытуемый сворачивался внутри потрескавшейся шины от полуторки, которую пускали вниз с горы. Испытание, казавшееся им детской забавой, едва не стоило увечьем, а то жизнью, одному из них, когда неуправляемое колесо выкатилось на дорогу и едва не попало под машину, гружёную песком. Водитель страшно матерился, грозился пойти к директору школы и в милицию. Его еле успокоили и пообещали никогда такого не делать.
После этого со страхом решили бороться другим способом. Безопасным. Ночью отправились на кладбище.
Днём выпал редкий на юге, и оттого ещё более желанный, снег. Ночью над городом нависла холодная мгла, вдали виднелись пепельные горы, с другой стороны слышался плеск, разбивающихся о берег волн.
Пять человек молча топали гуськом по дороге, потом свернули к воротам кладбища. Было тихо. Цепочка чёрных следов тянулась между могилами по тонкому, только что выпавшему снегу.
- Кто-то говорил, что здесь безопасно. – дрожащим голосом прошептал Гурген Аветисян.
- Это, чё, привидение бродит? – отозвался Санька Шепетов.
- Привидения следов не оставляют. Кажется. – Прошептал Иоська.
- Проверим. – Ася пошла по следам.
Мальчишки двинулись за ней. Шагали тихо, держась друг за друга. На фоне голубой луны ярко вырисовывались кресты и звёзды на могилах. Кому-то показалось, что они раскачиваются. Но раскачивались ветви деревьев от легкого ветерка. Вдруг послышался тихий вой. Санька дёрнулся бежать, но Иоська схватил его за рукав пальто, не пустил. Неожиданно совсем рядом, метрах в пяти от них материализовалась человеческая фигура в белом. Она издавала звуки, похожие на собачий вой. Дети присели от страха, зажмурили глаза. Потом до них донесся вполне человеческий голос:
- Ты прости меня, Дунюшка, не уберёг я тебя. Жизни без тебя нет, Дунюшка. – И снова вой.
Ася открыла глаза, присмотрелась, потянула всех к выходу. Мчались быстрее ветра. За воротами отдышались.
- Что это было?
- Не дрейфь! Я узнала его. Это дядя Вася с соседней улицы. У него жена недавно умерла.
- А в белом он почему?
- В кальсонах и нижней рубахе. Выпил, видать. Потому и холода не чувствует.
- Так чё, испытание выдержали?
- Конечно. – Сделала заключение Ася.
Ещё они воспитывали силу воли – держали руку над огнём. Потом лечили ожоги.
Юные исследователи, искатели приключений, охотники за шпионами и прочими врагами советской власти, они изучали следы на прибрежном песке и выброшенный из моря мусор. Следы, в основном, принадлежали чайкам или им самим.
В свободное от занятий время играли в лапту, в пекаря, в волейбол и в зоньку. Ася легко могла набить больше сотни ударов по свинцовой бляшке с прикреплённым к ней кусочком шкурки.

Заканчивалось последнее школьное лето. Ася с друзьями стояли у кромки воды, смотрели, как швартуется судно с чужим флагом.
- Море всегда такое разное. Могу смотреть на него бесконечно, никогда не надоедает. Никогда не уеду из Новороссийска. – Говорила Ася притихшим друзьям, вглядываясь в безбрежную даль.
- Мне кажется, что нужно жить там, где родина велит. – Возразил Толик Лацис, упрямо тряхнув вихрастой головой.
- А ты прав. – Согласилась Ася. – Если родина велит, то придется уехать. Даже и за границу. Но не хотелось бы.
Она всё успевала, и всё у неё получалось легко, словно играючи, всегда на «отлично», и учёба в школе, и игра на фортепиано, и спорт, и танцы, и театральный кружок. Феноменальная память позволяла за пятнадцать секунд запомнить текст, карту, а потом подробно рассказать или нарисовать.
В начале десятого класса Ася так сильно увлеклась авиамоделизмом, что вместо школы бежала на занятия в ОДВФ – общество друзей воздушного флота, и всерьёз вознамерилась поступать в лётное училище. Ксения о пропусках не знала, а Димитрос разрешил ей в школу не ходить, но с условием, что проблемы будет решать сама, не привлекая родителей.
Через неделю позвонил классный руководитель и поинтересовался, не болеет ли Ася. Поняв по глазам матери, кто звонит и по какому поводу, Ася жестами и мимикой стала показывать, что она больна и почти умирает.
- Нет, Ася не болеет. – Ответила Ксения и долго ещё не клала трубку, глядя на Асю такими строгими глазами, как никогда ещё не смотрела.
Когда с работы пришёл Димитрос, состоялся разговор:
 - В лётное училище, говоришь, собралась? А кто тебя туда возьмёт без аттестата? Меня удивляет только одно – как умная девушка могла об этом не подумать и допустить подобное? Это называется безответственность, нахальство и как угодно, но только не увлечение. Любое увлечение можно совместить с учёбой. До сих пор ты успешно это делала. – Ксения всегда владела собой и голос не повышала, но эти слова, сказанные ледяным тоном, пробрали Асю до костей.
Как Ася объяснялась с директором, в семье не поинтересовались, оставив это на её совести, но в школу она снова начала ходить.
В то же время Анни учила её хорошим манерам – как должна себя вести «fille decente» ((фр.) - приличная девушка.) за столом и в обществе, как должна одеваться и какие шляпки носить. Но это было необязательно, перед глазами у Аси была всегда безукоризненно выглядевшая мать и сама Анни, а она была девушкой неглупой и наблюдательной. Легко могла быть пацанкой, постоять за себя и за друзей, даже и в кулачной потасовке, и совершенно благовоспитанной барышней, когда этого требовали обстоятельства.
Ксению смущало, что Ася – папина дочь. Свою девочку Димитрос бесконечно любил, совершенно забыв, что она ему не родная, а она впитывала, как губка всё, что он говорил, верила безоговорочно каждому его слову, и была пропитана идеями коммунизма насквозь.
- Все эти чистоплюи – солома. Настоящее народное зерно, самое ценное – люди труда. Всё создаёт, кормит страну мозолистая рука рабочего и крестьянина. Без их труда на земле ничего не будет. – Он искренне верил в силу советского народа, в превосходство идей коммунизма, умел говорить об этом уверенно и свободно, подкрепляя сказанное фактами.   
Служивший верой и правдой родному городу и стране, Димитрос Куракли карьеристом не был, но его искреннее служение замечали, одобряли, по служебной лестнице продвигали. Предлагали возглавить один из районов Краснодарского края, но он наотрез отказался, не хотел уезжать из Новороссийска. К его предложениям прислушивались, их одобряли, прежде всего потому, что все они были разумными и вполне решаемыми. Благодаря усилиям Димитроса Куракли на Восточном моле   заработала электростанция, была завершена разборка зданий, разрушенных во время гражданской войны и построено много новых жилых домов. Ксения деятельность мужа одобряла, но с его высказываниями по поводу непогрешимости советской власти не всегда соглашалась. Но не спорила, а только вздыхала.
В новом доме на Губернской улице, построенном благодаря усилиям Димитроса, пусть и не таком просторном, как родительский, в саду которого так же росли розы и мальвы, а террасу заплели виноградные лозы, жизнь постепенно наладилась, появилась уверенность в будущем, стало спокойнее за девочек – Еленку и Асю. Огорчал Коля, так и не прижившийся в семье, уехавший из города, после окончания семилетки. Письма от не него приходили очень редко, и из них ничего нельзя было понять о его жизни. В его чёрствости, холодности Ксения всегда винила себя – чего-то недодала, недолюбила, недосмотрела. Она всегда и во всём винила только себя.
С девочками не было проблем. Сильно огорчало только Еленкино прогрессирующее заболевание. Но она, не смотря на боли, старательно училась и уже заканчивала медицинское училище, готовилась стать фельдшером.
Любовь к режиссёру Ивану Андреевичу, приехавшему из Москвы три месяца назад, и решившему поставить в новороссийском городском театре новомодную пьесу Бертольда Брехта «Трёхгрошовая опера» окутала Елену с головы до ног в ту же секунду, как только она его увидела.
Её подруга Марина играла в этой пьесе небольшую роль и привела Елену на репетицию. Невысокий, полноватый мужчина сорока лет, сидевший в центре зрительного зала, говорил завораживающим баритоном, много шутил, иногда покрикивал на актёров, а Елена не сводила с него глаз.
Так случилось, что он обратил на Елену внимание, пригласил их с подругой в кафе, говорил много комплиментов, целовал её слегка деформированные кисти рук. Потом он провожал Еленку домой, красиво ухаживал, так, что она поверила в его искренность и осталась однажды у него на ночь.
Её надежда на счастье растаяла утром, когда зазвонил телефон.
Закончив разговор, из которого было понятно, что он говорил с женой, Иван Андреевич положил трубку, повернулся к Елене, натянувшей одеяло до подбородка:
- А ты что хотела? Замуж? Разве нам и так неплохо?
- Хочу быть единственной, а не в массовке. – Пролепетала едва слышно Елена.
- Не надейся. Не знаю ни одного мужика, кто не ходит налево. Да ты радуйся, дурочка, что я тебя затащил в кровать. А то так и осталась бы нетронутой девочкой. Знаешь ведь, как в народе говорят? Брат сестру любит богатую, а муж жену здоровую. Кому ты нужна? Ну, не дуйся.
- Ты мог бы мне сказать, что женат.
Она чувствовала себя беззащитной, будто стояла голой на людной площади, и все видели её боль и унижение. Нестерпимо хотелось плакать, но Елена сдерживалась изо всех сил, ведь Ксения учила её никогда и никому не показывать, что тебе плохо.
Елена выскочила из-под одеяла и начала поспешно одеваться. Заныли суставы, по телу пробегал озноб.
Иван Андреевич ещё что-то говорил, но она словно оглохла и выбежала на улицу. Не помнила, как оказалась на набережной.
Был ясный, солнечный день, синь небесная сливалась с морской, волны лениво плескались у ног, над водой носились неугомонные черноголовые чайки, утки – лысухи ловили мелкую рыбёшку. Привычная с детства картина всегда действовала успокаивающе, но сегодня в душе у Елены была тьма кромешная и жгучая боль разрывала сердце. Она думала, что Иван Андреевич прав – кому она нужна?
Ксения, не дождавшись Елену, отправилась её искать. Привела замёрзшую девушку домой, вытерла слёзы, и весь день, благо был выходной, сидела у кровати Елены, делала ей согревающие компрессы на воспалившиеся суставы. Туберкулёз кости они вылечили, но развился артрит.
- Нельзя тебе нервничать. Понимаю, от всего не убережешься. Но, поверь, всё у тебя наладится. И не смотри на себя глазами тех, кто тебя не ценит.
В калитку кто-то стучал. С крыльца Ксения не сразу разглядела – кто пришел. Подумала – Иван Андреевич пришёл извиняться. Только кому нужны его извинения?
В новенькой модной куртке – «хулиганке», на молнии, с большими накладными карманами и поднятым воротником перед Ксенией стоял не юный засранец Коля, сбежавший из дому почти десять лет назад, а вполне взрослый карманник с бегающими глазами, отсидевший за своё ремесло три года.
- Возвращение блудного сына? – Что-то в нём насторожило Ксению, и она не знала, радоваться или огорчаться его приезду.
- Да я ж вам не сын, Ксения Николаевна. Но за всё благодарен. - С наигранной весёлостью ответил Коля. – В дом-то пустите?
Ксения распахнула калитку.
Возвращение в город, ставший когда-то родным, неожиданно взволновало Николая. Но настойчиво лезла в голову мысль, что зря приехал сюда после стольких лет скитаний. Кому он здесь нужен? Он старался её прогнать, лелеял надежду, что, вечно заботливая Ксения Николаевна, не прогонит его теперь, когда он решил встать на путь исправления, а сестра, если что, вступится. В данный момент своей никчемной жизни Коля хотел быть кому-нибудь нужным. И он не прогадал. В доме Николиных его встретили в распростёртыми объятиями.
В доме всё было как прежде. Чисто, аккуратно, красивая посуда, традиционные обеды по выходным дням, тепло, спокойно, доброжелательно, упорядочено. В такой обстановке хотелось стать чище.
Николай ходил по дому. Странная грусть, не сходившая с его лица, делала его похожим на Пьеро.
Увидев на столе в комнате Елены «Трёхгрошовую оперу» Брехта, усмехнулся:
- Брехт? Нормальная кликуха для пацана! Шоу! Тоже ништяк!
Елена его юмора не оценила, отвернулась, и Коля, смутившись, провёл рукой по коротко стриженым волосам, в которых над правым виском виднелось пятно седых волос.
Волна жалости ко взрослому, неприкаянному мужчине захлестнула Ксению, она его обняла, прижала голову к своему плечу.
- Не будем ворошить прошлое, Николай. Оставайся, это твой дом.
- Да можно ли вас не любить, Ксения Николаевна? – Растрогался не на шутку Николай так, что на глаза навернулись слёзы.
В честь приезда Николая накрыли праздничный стол, как и было принято в семье, прописали в доме, устроили на работу в порт учеником докера.
Коля принялся за новое для него дело с энтузиазмом, но вскоре начал скучать. От тихой и спокойной жизни у него прямо скулы сводило, не хватало привычного адреналина, хотелось убежать, почувствовать погоню. Он вооружился колючей иронией, всё высмеивал, недобро над всеми подшучивал, отчего рядом с ним становилось неуютно, хотелось уйти. Особенно огорчалась Елена. Ксения старалась сглаживать его колкости, говорила:
- Будь помягче с людьми, Коля. Помни, каждое слово может быть последним.
Но неуёмное желание пощекотать себе нервы и страсть к присваиванию того, что плохо лежит или не очень хорошо охраняется, всё-таки, взяли над ним верх, и Коля украл рулон дорогой и очень дефицитной английской шерсти, но распродать её не успел и, поняв, что милиция идёт за ним по пятам, снова пустился в бега.
В дом Куракли пришли с обыском. Ничего подозрительного не нашли, извинились перед Димитросом Актеоновичем и Ксенией Николаевной. Следователь, уходя, бросил через плечо:
- Вы бы кого попало в дом не пускали. Он и вас обворует.
Когда милиционеры ушли, Ксения обняла Димитроса:
- Прости. Пожалела его.
Димитрос крепче прижал Ксению к себе. За что прощать? Они – настоящая семья, в горе и в радости.   

5 глава
Ксения Николаевна прошлась по длинному больничному коридору и ночью наполненному звуками. Ходили по своим неотложным делам беременные женщины, доносились из родильного зала крики и стоны рожениц. Женщины, за редким исключением, уже не рожали дома в антисанитарных условиях, а при первых признаках приближающихся родов, спешили в больницу. И это была одна из причин увеличившегося процента выживаемых младенцев и мамочек.
- Ксения Николаевна, кажется, у нас осложнение. – Дежурная медсестра тронула Ксению за рукав халата.
- Иду.
У женщины пятая беременность, срок тридцать шесть недель. Несмотря на боль она держалась спокойно. Оптимистка. Ксения её быстро осмотрела. Выделения обильные, тёмные, кровянистые, мышцы матки напряжены. Не было сомнений, что у неё преждевременная отслойка плаценты, что встречается крайне редко. Боль усилилась, и женщина начала кричать, что у неё всегда всё было хорошо и сейчас тоже будет хорошо.
- Конечно, хорошо. – Ксения уже приняла решение. – Родоразрешение путём кесарева сечения. Готовьте женщину к операции.
Её движения были плавными и отточенными, ставшими автоматическими за долгие годы служению делу. Разрезала, промокнула кровь, наложила зажимы, вскрыла матку. На четвёртой минуте плод был извлечён.
Ребёнок молчал. Акушерка шлёпнула его по пяточкам, и он огласил мир негромким криком.
Разрез был неширокий, глубина точная. Ксения начала накладывать шов, стежок за стежком.
Уже давно, благодаря врачебной интуиции и профессионализму, Ксении достаточно было взглянуть на роженицу, пощупать пульс, и она уже знала, что делать дальше и будут ли осложнения. Она давно поняла, что кроме чисто профессиональных навыков она должна всегда, в любой ситуации, уметь сохранять спокойствие, которое хорошо действует и на рожениц, и на персонал. За ней всегда было последнее слово.
Незаметно исчезла нежная девушка Ксения и вместо неё явилась миру суровая, быстрая и решительная Ксения Николаевна, ставшая центром городского родильного дома. Всегда аккуратно причёсанная, хорошо одетая, даже в самые нищие годы, благодаря мастерству Анни, она вызывала восхищение у женской половины города. А в городе не было женщины, которая не знала бы, кто такая Ксения Николаевна Николина.
Она никогда не откровенничала с сотрудниками, не имела среди них ни друзей, ни подруг, никого не впускала в свой внутренний мир, но со всеми, от врачей до санитарок сохраняла ровные, уважительные, исключительно рабочие отношения, отчего слыла сухарём, но сухарём с налётом благоговения.
Ксения никогда не отдыхала. Лишь позволяла себе после работы медленно пройтись по набережной, полюбоваться закатом или, наоборот, восходом, если выдавалось ночное дежурство, подышать пропахшим йодом воздухом. Не любила только крики чаек, всегда тревожные, напоминающие о том, как Германа хотели утопить, когда он спасал Колю.
После тяжелого ночного дежурства, Ксения зашла в церковь. Священник предложил исповедаться. Неожиданно для себя она согласилась, покорно склонила голову и, почувствовав под епитрахилью защиту, рассказала всё как есть. Как тяжело, как грустно, какая лежит ответственность на её плечах. Ждала поддержки, совета, но священник сказал, что постоянная ответственность за всех вокруг – сродни гордыне. Так человек берёт на себя функцию высшей силы. Но у Бога есть свой замысел и для неё, и для тех, о ком она так рьяно заботится. Она должна отпустить ситуацию. Ксения слушала, кивала головой, но знала, что не сможет пустить всё на самотёк.

Сколько лет прошло, а не слюбилось. Только стерпелось. Боль, образовавшаяся в сердце после расставания с Германом, лишь слегка притупилась, но совсем не исчезла, заставляла всё время чем-нибудь заниматься, чтобы забыться. Эта боль изматывала её, несмотря на то, что каждую минуту она чувствовала добрую и располагающую любовь Димитроса, его нежные слова всегда подкреплялись мужественными поступками. Он поддерживал Ксению всегда и во всём, даже когда не был с ней согласен.
С годами внешний облик Димитроса всё более облагораживался, он стал более сдержан в словах и жестах.
Ксения и Анни тщательно следили за костюмами Димитроса, крахмалили рубашки, каждое утро тщательно подбирали галстук, делали замысловатый узел Виндзор или Принц Альберт. Сам он это искусство никак не мог освоить. На него заглядывались совсем молодые девушки и дамы постарше. Но решительных действий никто не предпринимал, понимая, что сравниться с Ксенией Николаевной невозможно. А она привыкла жить выматывающей рабочей жизнью. И часто, вроде в шутку, на самом деле всерьёз говорила, что не знает, где её первый дом – там, где семья, или роддом.
С мужем Ксения держалась уважительно, но Димитросу этого было мало. В постели он чувствовал холодок, очень огорчался и всё чаще пользовался самым доступным утешением, приносящим временное облегчение – вечером, после работы, выпивал.
Лишь однажды не сдержался, выплеснул накопившуюся обиду, разбив стул. Заметив накренившуюся любимую Ксенией лампу на высокой бронзовой ноге под оранжевым, теплым абажуром, успел её подхватить. Ярость сразу угасла. Прибежавшая на шум Анни, быстро собрала обломки стула и выбросила. Ксения о вспышке гнева не узнала, и Димитрос был благодарен Анни за молчание.

Пятидесятилетний юбилей Димитроса решили отмечать в ресторане, несмотря на то, что предпочитали домашние праздники. Должность обязывала пригласить на торжество городское начальство и руководителей предприятий – дома всех не разместить. Кроме того, гостей надо будет занимать, поддерживать разговор и себя контролировать, чтобы, не дай бог, не ляпнуть что-нибудь лишнее, не подвести Димитроса. Как это совместить с сервировкой стола и подачей блюд?
Первым пришел начальник морского порта с женой, весёлой хохотушкой. После поздравления Димитроса он усталым жестом придвинул стул к столу и тяжело на него опустился. Сразу стало понятно – пришел, потому что надо, а не по желанию.
Всегда тщательно выбритый, щеголевато одетый начальник горздавотдела Весницкий, с которым Ксении приходится часто встречаться по рабочим делам, неожиданно долго расшаркивался, подарил ей букет роз, поцеловал руку.
Первый секретарь крайкома партии Ищеев, не поленившийся приехать из Краснодара, весь вечер бросал на Ксению красноречивые взгляды. Ксении хотелось ответить молчаливым презрением, но нельзя подводить мужа, и она делала вид, но не замечает их. Тогда Ищеев наклонился к Димитросу:
- А не уступите ли мне Ксению Николаевну?
- В каком смысле, Иван Исаевич? Хотите потанцевать с Ксенией Николаевной?
- В прямом, Димитрос Актеонович. Видна порода. Всегда мечтал о такой женщине. – Заметив сжатые кулаки Димитроса, Ищеев улыбнулся: -Что вы так напугались? Шучу! А жену вы себе правильную выбрали, хоть и из бывших. – Посуровел глазами Ищеев.
Димитрос смотрел на него, не скрывая презрения. Его всегда бесило это слово – «бывшие». Звучало оно, как опавшая листва.
От внимательного взгляда Ксении ничего не ускользало, она подошла к Димитросу:
- Пригласи меня на танец.
Звучал любимый ею вальс «Амурские волны». Они кружились и все перед ними расступались, освобождая площадку. Когда музыка окончилась, им зааплодировали. Димитрос не удержался, при всех поцеловал жену, что у них не было принято.
Ищеев пару раз хлопнул в ладоши и начал прощаться, сославшись на то, что ему предстоит долгий путь до Краснодара.
После отъезда Ищеева и обильного ужина все расслабились, говорили громче, свободнее.
- Мужиков покосило в гражданскую, бабы сплошь одинокие. Им рожать не от кого. Да и бедность какая! Откуда младенцам взяться? – Чиновник из отдела образования подсел к Ксении.
- Родить - мало, их ещё нужно вырастить, Геннадий Петрович. – Ответила Ксения.
-Рост благосостояния сам по себе будет способствовать повышению рождаемости. А так много сирот. – Поддержал Ксению главный врач города.
Напротив них горячилась Нунэ, возглавлявшая городскую избирательную комиссию на недавних выборах:
- Вечером в день голосования отключили свет. В городе полно вражеских элементов, уж поверьте мне! В бюллетенях понаписали черт знает что! Сплошная контрреволюция.
Ксении хотелось, чтобы скорее всё закончилось и дома услышать от Димитроса, что всё будет хорошо, что страна преодолеет все трудности.

6 глава
Новороссийск вместе со страной рос и преображался, повсюду кипела жизнь. Работали, учились, строили с энтузиазмом. Открывались школы, кинотеатры, стадион, рабочий университет, пять техникумов, ФЗУ.
Ася росла вместе со страной, каждый день приносил ей что-нибудь новое, интересное, полезное. Она всё впитывала как губка и мечтала служить Отечеству. Да что там отечеству – всей планете. Во имя мира и добра! С детства чувствовала личную ответственность за каждого человека:
  - Людей в мире больше двух миллиардов. И всех надо накормить три раза в день. Это где же столько еды взять? Представляешь, сколько всем надо работать, чтобы никто не голодал? – говорила она отцу.
- Государственный человек растёт. – Не скрывал гордости за дочь Димитрос, любивший её всем сердцем.
- Она – прежде всего женщина. Ей семейное счастье нужно найти. Хотя ты прав, семейное счастье невозможно без сильной страны, умеющей защитить своих граждан. Сколько горя было, сколько семей разрушилось, когда случился переворот в семнадцатом году! – Отвечала Ксения. Но заметив, как нервно задёргалась щека у Димитроса, положила руку ему на плечо:
 - Прости. Революция. 
Глядя, как Димитрос обожает дочь, Ксения думала, что ему мало одной Аси, что ему нужны ещё дети, но забеременеть не получалось. Она уговорила Димитроса сдать редкий анализ на спермограмму, лично отвезла его в Ростов-на-Дону, который показал, что детей у него не может быть. Она долго не решалась показать ему результат, но Димитрос, прочитав заключение, совсем не огорчился. У него ведь есть Ася.
Отчего-то тревога за дочь начала закрадываться в сердце Ксении по мере её взросления. Она вдруг стала думать, что Ася, самая большая её радость, может стать её самой большой болью. Откуда приходили в голову эти мысли? Она гнала их прочь и снова начала молиться перед старой семейной иконой. Делала это тайком, когда никого дома не было. Димитрос огорчился бы, а Ася тем более не поняла бы её.
К шестнадцати годам Ася Куракли превратилась в красивую стройную девушку. Пышные русые волосы заплетены в толстые длинные косы, черные брови с лёгким изгибом, чуть припухлые губы, заразительный смех и низкий, но мягкий, с колдовским тембром голос, - всё это, помноженное на нечеловеческую харизму, которую она не осознавала, делали её неотразимой.
Маленькие розовые ушки, по мнению Ксении и Анни, требовали дорогих украшений, но им так и не удалось уговорить Асю носить изящные серьги с небольшими изумрудами, оставшиеся от бабушки Аси. Она соглашать надевать их только на домашние праздники.

В сентябре тысяча девятьсот тридцать восьмого года Новороссийск, просушенный жарким летним солнцем, пропахший жареной барабулей, запахами маринованных овощей, омытый морскими волнами, восстановленный после гражданской войны и значительно разросшийся вширь и ввысь, бурно отмечал своё столетие.
Андрей Николин, отвечавший за организацию праздника, последний месяц спал урывками, ел на ходу, но не унывал, а только радовался, что занимается тем, что ему очень нравится. Лично дозвонился и еле уговорил приехать уроженцев Новороссийска, известных на всю страну - лётчика Владимира Коккинаки, только что совершившего перелёт на Дальний Восток, и певицу Ружену Сикору.
Группа энтузиастов выступила с предложением переименовать город в честь Коккинаки. Сын железнодорожника, в юности работавший на виноградниках и в порту, ставший легендарным лётчиком, чьё имя не раз попадало в книгу рекордов авиации, заслуживал, чтобы город, где он родился, носил его имя. Горячие споры по этому поводу шли на всех уровнях: от советов школьных дружин до заседаний горсовета, пока от лётчика не пришла телеграмма с просьбой название города не менять – уж больно красивое у него имя – Новороссийск.
Владимир Коккинаки ехал по улице Советов, бывшей Серебряковской, на ЗИС-102 с открытым верхом. Восторженные горожане стояли по обе стороны дороги, на машину летели букеты цветов. После того, как машина проехала, затрубили трубы, забили барабаны, колонна людей тронулась по главной улице города. Впереди шагали всеобщие любимцы - стахановцы, спортсмены, моряки, лётчики – «сталинские соколы».   
На площади перед морским вокзалом Ася, в своём любимом белом платье с синим матросским воротником, вручала Владимиру Коккинаки букет. Еле упросила дядю Андрея доверить ей эту почётную миссию.
На летней сцене в парке пела прекрасная Ружена Сикора.
Фамилия «Сикора» - в переводе с чешского – синичка, очень подходила Ружене. Когда неожиданно, прямо на улице умер её отец – оперный певец Владимир Сикора, девушке пришлось работать на цементном заводе, потом она устроилась тапёром в кинотеатре. На одном из городских праздников Ружена покорила публику красотой и свежестью голоса, изяществом манер, очаровательной внешностью, ей долго аплодировали, просили спеть ещё.
Покорённый талантом Ружены, Андрей Николаевич Николин долго ходил по кабинетам, пока не добился от городских властей решения отправить девушку на обучение в Ростовское музыкальное училище.
По всему городу на площадях и выстроенных для этого праздника помостах выступали горожане. Греки танцевали сиртаки, армяне пармани и карс, русские - кадриль, водили хороводы, чехи польку и помлазку, немцы угощали сосисками. Всё многонациональное население города веселилось и объяснялось ему в любви.

7 глава
В конце тёплой зимы, когда заканчивался последний школьный год, наполненный учением, активной комсомольской жизнью, мечтами о будущем, Ася, записывающая проказы любимого кота Дормидонта в толстую тетрадь, составила сборник юмористических рассказов и принесла их в редакцию городской газеты «Новороссийский рабочий».
Редактор Семён Углов, обладатель мягкого голоса, узкого и длинного лица, тонкого носа с небольшой горбинкой и изящным вырезом ноздрей, с падающей на лоб волнистой прядью мягких белых волос, показался Асе невероятно красивым и мужественным. И взрослым. Не то, что одноклассники или друзья детства Иоська и Санька. Впервые мужчина вызвал у Аси чувство таинственного и неугасимого интереса, такого, что защемило в груди и захотелось всегда быть с ним рядом.
Он милостиво разрешил оставить рукопись и, сославшись на занятость, ушел.
За ответом Ася пришла через неделю, как договорились. Еле выдержала. Так сильно ей хотелось поговорить с Семёном, рассказать, как много книг она прочитала, какое мнение имеет о каждой из них, и сколько языков знает.
Положив на стол папку с Асиной рукописью, Углов устало вздохнул:
- Ты напиши рассказ о комсомольцах или пионерах, про моряков. Мы с руками у тебя оторвём. А ты мне про кошечек!
- А как же Бианки, Пришвин? Они ведь пишут о животных!
- Ну, ты же не Бианки и не Пришвин. Ты – школьница, которой ещё много чему надо научиться, чтобы тебя захотели издавать.
- Я на книгу не претендую. У вас в газете есть колонка юмора. Думаю, читателям понравится.
- Анастасия, - он буквально околдовал её своим бархатным голосом, - мне лучше знать, что понравится или нет читателям. Кроме того, у тебя известная в городе фамилия. Куракли Димитрос Анастасович кем тебе доводится?
- Это мой отец. А он тут при чём?
- Скажут, что твои рассказики публикуем исключительно из уважения к твоему отцу. Тебе это надо? А если ему не понравятся твои опусы?
- Ему нравится всё, что я делаю.
- Папина дочка?
- Верно. Разве это плохо?
- Это отлично. Придумай себе псевдоним. А я подумаю. – Вдруг уступил Углов.
Ася задумалась ровно на минуту.
- Мария Дмитровская.
- Это кто?
- Моя прабабушка.
Он сказал, что попробует издать, но он не один решает, а целая коллегия.
  На самом деле короткие юмористические рассказы о котике Углову нравились, но хотелось показать свою значительность симпатичной девушке.
Рабочий день заканчивался, и Семён предложил Асе проводить её.
Они шли по залитым солнцем улицам города и, перебивая друг друга, говорили обо всём, что взбредёт в голову. Эти прогулки понравились обоим, они гуляли всю весну. По набережной, по парку Демьяна Бедного, прыгали с парашютной вышки, ходили в кино - на «Подкидыша» три раза.  К началу лета Ася окончательно поняла, что влюбилась. Любовь окутывала её нежным облаком, дурманила, будоражила воображение, поглощала все её мысли. Она просыпалась с улыбкой и первые её мысли были о Семёне.
Представления о любви у Аси были наивными, дальше поцелуев её фантазия не распространялась. Но даже такой малости Семён её не удостоил ни разу, всё время держал дистанцию. И однажды она сказала со   свойственной ей прямотой:
- Поцелуй меня!
Немного растерявшись, Семён пригладил свои белокурые волосы:
- Ты такая умная девочка, Ася. Ты – школьница, я на двенадцать лет тебя старше. Ты – чистая, юная, прекрасная, а я…
- У тебя есть жена? – Строго спросила Ася.
- Нет, я не женат.
- Выходит, я тебе совсем не нравлюсь?
- Почему же? Нравишься, Ася Куракли. Но ты ещё ребенок. Мы же просто друзья?
Поразмыслив, Ася согласилась на дружбу. Главное – иметь возможность часто видеться.
Рассказы про котика публиковались по одному в воскресных номерах «Новороссийского рабочего», получали хорошие отклики от горожан, но никто не знал настоящего автора – Марию Дмитровскую. Только Ксения сразу догадалась, но тоже молчала по просьбе Аси.
А потом Углов её предал. Это Ася так решила, что предал. Она увидела его с девушкой. Он её тоже заметил. Уходя, оглянулся, пожал плечами, и она поняла всё без слов.
Бескрайняя ширь моря и неба были абсолютно равнодушны к Асиному горю. Сколько не всматривалась она, стоя на пирсе, в морскую даль, облегчения не наступало. Прибежав домой, Ася расплакалась и долго, и подробно, по-французски, рассказывала о своей незадачливой любви Анни. Та гладила её по голове, утешала, говорила, что способность любить – всегда счастье. Даже если любовь не взаимная. И всё у неё ещё впереди.
- А ты опиши свою любовь. И тебе станет легче.
- Я – пас. Про любовь я писать не могу. Пусть это опишет Чехов. А ещё лучше - Гоголь.
Больше Ася вообще не занималась литературным творчеством за исключением школьных сочинений.
  Окончательное взросление Аси завершилось в домашней тишине, разбавленной горечью предательства. Внутри бушевала буря, но она боролась с ней, усиленно занималась, готовилась к экзаменам. Ничто не должно её сломить!  Уют родительского дома изредка нарушал торопливый стук старинных часов в гостиной, да возникающее между родителями тягостное молчание. Нет, они не ссорились. Ксения никогда не позволяла себе повышать голос. Димитрос тоже себя сдерживал, всё чаще снимая напряжение парой рюмок водки. Просто чувствовалась какая-то невидимая натянутая струна в отношениях между ними.  Но Асе, погружённой в свои переживания, было не до них. Да и может ли произойти серьёзный разлад между её лучшими в мире, искренне любящими друг друга, родителями?


8 глава
Димитрос приехал в сумерках, окутанный сырым весенним воздухом, не разуваясь, в ботинках, прошёл на кухню, бросил пиджак на стол, достал из буфета бутылку водки и залпом выпил целый стакан.
Перепуганная Анни молча убрала со стола пиджак, поставила перед ним тарелку с бутербродами.
- Нужно что-нибудь съесть, Димитрос Актеонович.
Он посмотрел на Анни невидящим взглядом, отвернулся к окну и молчал до прихода Ксении.
Встретившая её Анни, предупредила о состоянии мужа. Ксения села напротив, налила себе и Димитросу водки. Молча выпили.
- Кто?
- Терехов.
- А ты?
От Димитроса требовалось поддержать травлю начальника отдела образования, которого он знал со времён гражданской войны и верил ему как самому себе. Прямо пока ещё не говорили, но очень непрозрачно намекали. Якобы в школах бардак, учителя распустились, говорят недозволенное, а Терехов их поощряет. А время сейчас не то, чтобы можно было такое допускать. И вообще, кто не с нами – тот против нас. Вы же, Димитрос Актеонович, за советскую власть?
Димитрос понимал, что, если не подпишет кляузу, сам окажется в опале, но не мог предать товарища. После работы поехал к Терехову домой, но тот его в квартиру не пустил, сказал сквозь слегка приоткрытую дверь:
- Тебе не надо ко мне приходить. Береги себя. Но знай, я ни в чем не виноват.
Рассказав всё это, Димитрос вскочил, заходил по кухне.
- Почему это с нами произошло? Ведь всё так хорошо начиналось! Мы стояли друг за друга горой. Умирали за товарища! А теперь мы не верим друг другу, уничтожаем соратников, как врагов? По каким-то доносам, анонимкам человека сжирают, Ксения! Что делать?
Она не знала. И никто не знал.
- Ещё в семнадцатом году, когда пошёл брат на брата, люди сошли с ума. Государственный переворот всё сломал, разрушил привычный уклад жизни. А потом убили царскую семью. Детей невинных убили! Теперь за всё расплачиваемся. – Не удержалась Анни.
Ксения посмотрела на неё укоризненно – зачем ещё больше огорчать Димитроса? Махнув рукой, Анни вышла из кухни, а Ксения, обхватив голову Димитроса руками, смотрела на его лицо, покрытое редкими, но глубокими морщинами, придававшими ему жесткости, гладила его поседевшие волосы, и знала точно, что в такую тяжелую минуту она подставит ему плечо, будет рядом, как бы тяжело не было.
- Главное, мы вместе, Димитрос.
Он сел у её ног, обхватил руками колени. Она никогда прежде так не говорила. Он взял её руки в свои большие, горячие ладони и долго и нежно их целовал.
Каждый раз, когда Димитрос её обнимал или целовал, рассудок его полностью отключался. Страсть его не угасала с годами, наоборот, становилась сильнее. А Ксения, хоть и не испытывала в объятиях Димитроса трепета, и минуты близости были для неё обязательным ритуалом между мужем и женой, в минуты особой тоски и отчаяния искала забвения в его ласках.
Сквозь сутолоку повседневных забот всё чаще продиралось неосознанное беспокойство. Очень много лет прошло с тех пор, как Герман предал её, но боль по-прежнему не отпускала, и бывали дни, когда становилось особенно томительно при мысли, что прожила так много безрадостных дней без него, и, порой, хотелось всё бросить и поехать в Москву. От этих мыслей Ксения старалась поскорее избавиться, знала – никогда не оставит Димитроса.
Уснуть в ту ночь Ксения так и не смогла. Доходившие слухи о людях, доставленных в НКВД, и исчезнувших, вызывали тревогу, возмущение, непонимание. Почему это происходит, кто за всем этим стоит, а, главное, как противостоять произволу, да и возможно ли? Она всю ночь крутилась на кровати, укрывала одеялом беспокойно спавшего Димитроса. Под утро раздался телефонный звонок - её срочно вызвали в больницу.
Веснушчатая девушка, совсем прозрачная после большой кровопотери, смотрела на Ксению испуганными глазами и на вопросы не отвечала.
После того, как в 1936 году запретили делать аборты, а противозачаточных средств практически не было, много женщин погибало от криминальных абортов. Врач-гинеколог должен был освидетельствовать женщину на предмет подпольного прерывания беременности, и написать заключение. Если женщина оставалась жива, начиналось судебное преследование и несчастная часто оказывалась в тюрьме. Поэтому «криминальный аборт» Ксения писала только в случае смерти пациентки.
- Я напишу, что причиной твоего кровотечения был выкидыш только в том случае, если ты мне скажешь, где живёт эта безрукая умелица и её имя. В противном случае напишу всё как есть и тебя будут судить.
- Ксения Николаевна, миленькая, она меня тогда убьёт. Она сказала, что у неё есть специальные люди. – Заплакала женщина.
- Врёт она всё! Пугает.
Имя и адрес «бабки», загубившей немало женщин, удалось выведать, и Ксения отправилась к ней. Пока только поговорить. И припугнуть милицией.
Пахло прошлогодней листвой, слежавшейся, перепрелой. Было душно, парило. Всё предвещало грозу. Короткие дожди с громом и молнией случались этой весной почти ежедневно. Потоки воды омывали город, и капли дождя, начинали сверкать и переливаться, словно бриллианты, как только из-за туч выглядывало солнце. В такое время хотелось думать только о хорошем. О том, что скоро у Аси экзамены в школе, которые она, конечно же, сдаст хорошо и поступит в ИФЛИ. И о том, что Еленка успокоилась после своей несчастной любви, переболела ею, и скоро начнёт работать медсестрой у окулиста. Ксения договорилась. Ей там будет полегче – с её болезнью много не находишься.
Дом номер пять по улице Межевой новый, добротный, из красного кирпича, с крепкими свежевыкрашенными ставнями был огорожен высоким глухим забором. Ксения решительно постучала в калитку. Кто-то зашаркал по двору. И вдруг Ксению схватили за руки, заломили их назад, она задохнулась от боли.
- Вы арестованы, гражданка.
Тут же несколько милиционеров перепрыгнули через забор, оттуда послышался визгливый женский крик.
За женщиной уже следили, устроили облаву, ждали, когда появится незадачливая клиентка, чтобы схватить обеих с поличным. Словам Ксении, что она – врач, и пришла, чтобы поговорить о вреде, которая гражданка причиняет своими действиями, не поверили. Решили, что - сообщница.
От тюремной камеры Ксению спасла необходимость срочно явиться на работу. Её разыскивали по всему городу и, узнав, что ей грозит арест, главврач взмолился отпустить. Её отпустили, взяв подписку о невыезде.
На каталке лежала хорошенькая белокурая женщина - молодая жена немолодого первого секретаря Приморского райкома. Роженица смотрела измученными глазами в потолок и не издавала ни звука. Вокруг суетились встревоженные молодой врач и акушерка. Приход Ксении Николаевны сразу всех успокоил. Сотрудники знали, что она справится с любыми трудностями и не побоится взять на себя ответственность.
Ксения приложила деревянный стетоскоп к животу роженицы. Сердцебиение не прослушивалось. Было понятно, что ребёнок мёртв.
- Внутриутробная асфиксия плода.
- Это что? – прошептала женщина.
Ксения не ответила. Родовой деятельности не было, но шейка матки была полностью раскрыта, плодный пузырь лопнул. Необходимо срочно извлечь плод из утробы матери. Она взяла щипцы, обхватила ими головку. Немного потянула вниз, потом на себя. Сначала показалась синюшная, в ошмётках голова, потом всё тельце ребёнка. Акушерка молча приняла мёртвый плод, положила его в лоток так, чтобы роженица не увидела, и сразу унесла.
Узнав, что ребёнок родился мёртвым, женщина не заплакала. Смотрела в окно белёсыми от ненависти глазами. Потом произнесла громко, почти крича:
- Это потому что я его ненавижу. Купил меня у родителей. А ребёночка я бы любила. И ради него жила бы с ним. Кто это был?
- Мальчик. – Ответила сдавленным голосом акушерка.
- Я должна его похоронить.
- Первенца лучше матери не хоронить. Плохая примета. – отозвалась санитарка.
Ксения в приметы не верила, но промолчала.
Секретарь райкома не поверил, что ребёнок умер в утробе матери, что причина его гибели неизвестна. Сначала он закатил в больнице скандал, потом развил бурную деятельность: написал статью в городскую газету о безобразной работе роддома и подал на Ксению в суд. А тут ещё его молодая жена из роддома сбежала в неизвестном направлении, и к искам о возможном участии Николиной Ксении Николаевны в проведении нелегальных абортов и её несоответствии занимаемой должности, добавилось заявление о ненадлежащем присмотре за пациентками в вверенном ей роддоме.
У Ксении и Димитроса началась чёрная полоса. Уставшие от тревог, они, зная, что по городу уже ползут слухи, что председатель исполкома и его жена, заведующая роддомом, если не враги народа, так их не осмеливались называть даже за глаза, но что-то нечисто в этой семейке, решили, всё же, воскресным вечером прогуляться по набережной.
Был конец мая, цвели фруктовые деревья и розы, повсюду распространялся чудесный аромат. День стремительно угасал. Красный диск солнца опускался в море, по почти гладкой поверхности растекалась оранжевая дорожка, неподалёку играл духовой оркестр. Горожане высыпали на набережную, наслаждались теплым вечером среди дождливой весны. Встречавшиеся им прохожие, узнавая, раскланивались, приветливо улыбались, но среди них были и те, кто старательно делал вид, что не заметил Ксению и Димитроса.
- Как в старые, добрые времена. Обожаю духовой оркестр. – весело произнесла Ксения, стараясь не замечать опускающих глаза горожан.
- Я подписал. – Ответил Димитрос.
- Что подписал? – Не поняла Ксения.
- Письмо против Терехова. Как мне теперь с этим жить? – Димитрос смотрел вдаль, сузившимися от гнева на самого себя, глазами. 
- Твоя подпись ничего не решала. И без неё с ним бы управились. Ты защитил себя и семью. – Ксения понимала, что доводы пустые, что они не смогут заглушить совесть Димитроса. Ужасно предавать товарища, но ведь и в самом деле, одна подпись ничего не решала.
- Ты меня презираешь?
- Не говори глупости.
- Спасибо тебе за поддержку, Ксения.
В понедельник Димитросу позвонил начальник городского управления милиции, сообщил, что «бабка» призналась в том, что занималась незаконным прерыванием беременности, а Ксения Николаевна ей не помогала. А жена секретаря Приморского района сама пришла в милицию и рассказала, что сбежала от мужа, который принудил её выйти за него замуж, и теперь его самого ждёт наказание. Димитрос тут же перезвонил жене, но она уже всё знала.
- Выходит, нависшие над нами тучи рассеялись?
Димитрос не ответил. Было тяжело на душе. Оба понимали, что в любую минуту тучи могут вновь сгуститься над их головами.

9 глава
Школа позади, свидетельство с отличием получено, и Асе не терпелось окунуться в новую, взрослую жизнь. И пока она не думала о том, что детство – счастливое и беззаботное, закончилось навсегда, что, порой, как всем взрослым, ей будет жалко до слёз, что его невозможно вернуть, все мысли были только о том, что её ждёт столица! А в том, что Москва её ждёт, она ни минуты не сомневалась, была уверена, что поступит, как и мечтала, в ИФЛИ, и будет общаться с самыми умными людьми Советского Союза.
Перед отъездом она почти до утра бродила по набережной.
Ночь была тёплая и какая-то белёсая, казалось, море светилось изнутри. Вдалеке, на юге, за горизонтом, вспыхивали бесшумные зарницы. Внизу вздыхало море, шурша волнами по гальке. Казалось, кто-то пересыпает камешки. Ася вздыхала и думала, - как же она будет жить без этой красоты?! Как переживёт расставание с родителями и городом? Печаль из-за расставания уравновешивало убеждение, что её ждёт большое будущее, что она принесёт огромную пользу своей великой стране, которую она любит не меньше, чем малую родину! А свою любовь в южному, жаркому солнцу, тёплому морю, в котором с рождения плескалась летом от зари до зари, вкусу сочных абрикосов и к верным друзьям она навсегда сохранит в своём сердце.
Расставание с дочерью далось Ксении нелегко. Она цеплялась за Асю до последней минуты, надеясь, что дочь передумает и продолжит образование в Новороссийске, или в Краснодаре, что гораздо ближе, чем Москва, и она сможет приезжать домой на выходные. Ей казалось, что дочь пропадёт без неё. Она не могла и не хотела избавиться от привычки держать всех своих близких под крылом, опекать, обо всех заботиться. Признавалась сама себе, что иногда чувствовала себя волчицей, вожаком стаи, но ничего не могла с собой поделать. А тут – дочь! Частица её и Германа. Самый дорогой человек!
Анни тоже сильно волновалась. Как совсем юная барышня будет жить в далёком чужом городе совершенно одна? А она уже стара и не может поехать с ней, как когда-то с Ксенией. Ей объясняли, что сейчас совсем другое время, студентки теперь - не изнеженные барышни, не мадмуазели, а многие из рабочих и крестьянских семей, привыкшие сами себя обслуживать, и все теперь - товарищи, на равных, живут в общежитиях, сами за себя отвечают и никто никому не прислуживает. Анни в ответ только вздыхала и разводила руками.
Димитрос мужественно молчал, прятал свои чувства. Ему тоже хотелось, чтобы Ася училась где-нибудь поближе, но он её понимал, принимал все Асины решения и знал, что его девочка справится.
Ася к доводам близких не прислушивалась, упёрлась – только ИФЛИ – Институт философии, литературы и искусства, заведение сравнимое по значимости с пушкинским лицеем, хотя ему было менее десяти лет.

В здании на Ростокинском проезде в Сокольниках царил дух свободы, витали отзвуки Октября и гражданской войны, царила особая творческая атмосфера, вырабатывалось честное отношение к жизни, к искусству, к науке, к людям, к самим себе.
Все первокурсники были уверены, что институт откроет перед ними новый, неведомый мир человеческих чувств и отношений. Среди них не было соперничества, пренебрежения к творчеству других людей, а только бескорыстный интерес друг к другу и горячие споры.
Ася, поступив на факультет философии, легко влилась в это студенческое сообщество, чувствовала себя так, словно давно здесь училась. Всё казалось ей знакомым, всё отвечало её представлениям об учебе и о советской стране.
В институте работали лучшие преподаватели страны. Среди них были и те, кто преподавал в высших учебных заведениях до революции и, чудом избежав репрессий, продолжали доносить до студентов знания в лучших русских традициях. Общение с ними было для Аси привычно, поскольку в её семье тоже всё переплелось: изысканные манеры Анни, утонченное поведение матери, простонародные взгляды на жизнь отца.
После занятий студенты и преподаватели домой не спешили, продолжалось обсуждение недавно вышедших книг, новых экспозиций в музеях, мировой политики. В откровенных спорах пытались разобраться в событиях 37-38х годов. Несмотря ни на что студенты верили в бескорыстие деятелей революции, готовы были жить не ради настоящего, а ради будущего счастья и готовы были к страданиям и самоотречению.
Наступившая зима удивляла Асю непривычными морозами, но не разочаровывала. Тем более, что Ксения передала ей с оказией свою, чудом сохранившуюся беличью шубку, оказавшуюся Асе впору, и новенькие валенки. В редкие свободные часы Ася, набивая синяки и шишки, осваивала лыжи и коньки.
Студенты усиленно готовились к встрече нового, 1941 года. Сочиняли юмористические стихи, разучивали песни, Ася репетировала танец заводной куклы. Она его усложнила, добавила ещё несколько сальто и второй шпагат.

В Новороссийск зима пришла, когда её уже не ждали. Только первого января посыпал легкий, неуверенный снежок, который поначалу таял, едва касаясь земли, но к вечеру земля всё же покрылась белым пушистым ковром.
Оставляя следы на тонком снежном покрове, Ксения и Димитрос шли по пустынному перрону вдоль железнодорожного состава. Ксения уезжала в Москву на курсы по повышению квалификации.
После отъезда Аси, их брак, неожиданно для обоих, дал трещину. Отношения стали совсем вымученными. Оба изо всех сил старались сглаживать углы, на которые то и дело натыкались. Ксению стало раздражать в Димитросе всё, на что прежде она не обращала внимания: и ежевечерняя выпивка, и сильно пачкающиеся манжеты на рукавах рубашки, и, оставшаяся с детства привычка сметать рукой крошки хлеба со стола и съедать их. Димитроса особенно больно задевало то, что за долгие годы их совместной жизни, кроме благодарности и заботы о нём, Ксения никаких других чувств не проявляла. Ему было мало этого. И теперь оба поняли, что ничего не изменилось с тех пор, как она дала согласие на брак и поклялась сама себе, что не только привыкнет, но и полюбит. Как не полюбить честного и порядочного мужчину? Она изо всех сил пыталась быть счастливой и сделать счастливым Димитроса. Но теперь, по прошествии долгих лет знала только, что ей нужна его любовь и нежная забота, и что она подставит своё плечо, когда ему это будет нужно, но любви, такой, какую она испытывала к Герману, она не может дать.
  А тут ещё снова начались интриги на работе у Димитроса. Ему, преданному советской власти и коммунистической партии до последней капли крови, готовому бескорыстно служить народу, перестали доверять, постоянно проверяли, вызывали на странные беседы в НКВД, после которых надолго оставался неприятный осадок и всё чаще закрадывался страх. Он никак не мог понять, что случилось с его соратниками, почему постоянно идёт подковёрная возня, и плетутся интриги.
Своего мужа, физически сильного, высокого, черноглазого мужчину, с густой седой шевелюрой, излучавшего прежде уверенность в себе, Ксения видела теперь ссутулившимся, с потухшими глазами, резко постаревшего. Каждый раз, когда он появлялся дома, Ксению захлёстывала волна жалости к нему. Она клала свою тёплую руку на его сжатый кулак, и он его разжимал, обхватывал её пальцы ладонью. Ему всегда становилось легче, когда Ксения прикасалась к нему. Она была для него как лекарство. И она это знала. Но теперь и это стало раздражать её. Она молчала, старалась не подавать виду, но он это чувствовал.
Прощаясь на перроне новороссийского вокзала, оба надеялись, что недолгое расставание встряхнёт их, поможет наладить отношения.
Вернувшись с вокзала домой, Димитрос сразу прошёл на кухню, налил себе стопку водки. Еленка приоткрыла дверь, покачала головой, он виновато развёл руками и выпил. Алкоголь быстро добрался до всех отростков нервной системы и Димитросу стало спокойнее.

В Москве Ксению встречала Ася, - красивая, умная и странно молчаливая студентка-третьекурсница.
  Оставив вещи в гостинице, бродили по Москве и оказались у Богоявленского собора. Пять золочёных куполов блестели на зимнем солнце, все семнадцать колоколов, как по заказу, в тот момент, когда они приблизились, начали исполнять знакомую Ксении с детства «Песнь колоколов». Она стояла, заворожённая невероятной красотой трёхъярусной колокольни, и вспоминала счастливое детство, когда они всей семьёй ходили в новороссийский собор.
- Творение архитектора Евграфа Тюрина. – Пояснила Ася.
- Я знаю. Скоро Рождество, идём, Ася! В Новороссийске все церкви закрыли.
- Мама, я рождество не отмечаю и в церковь не хожу. Ты забыла?
- Не забыла. Но со временем люди, все, приходят к Богу. Во-вторых, ты крещенная, дочка. В-третьих, здесь крестили Пушкина. Идём же!
Народу было много. Свечи горели плохо, пламя дрожало. Все ожидали службы. Стояли молча, кто-то вздыхал. Ася потянула мать к выходу, но тут в алтаре началось движение, послышались отдельные приглушенные фразы. Вышел дьячок с кадилом, храм наполнился благовонием. Ксения жестом попросила Асю не спешить. На амвоне появился священник, пламя свечей заколебались сильнее, но вскоре выровнялись. Батюшка начал молитву, хор ему вторил протяжно: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!»
Ксения перекрестилась, подумала, что и правда, грех ей жаловаться: дочь выросла замечательная, муж заботливый, дом есть, любимая профессия. Спасибо, Господи, за всё. Она почувствовала, что стало на душе светлее и легче, словно сбросила тяжёлый груз и нашла ответы на свои вопросы.

В своей профессии Ксения Николаевна Николина достигла той высоты акушерского искусства, умения, знаний, опыта, интуиции, что сама могла читать лекции, но новые знания, полученные ею на курсах повышения квалификации, оказались для неё настолько важны, и завладели ею полностью, что она отказала Асе, предложившей прогулять лекцию и побродить по городу.
Как она могла пропустить доклад австрийского учёного Карла Линдштейнера, открывшего резус-фактор, что позволило установить связь гемолитической болезни новорожденных с несовместимостью крови матери и плода по резус-фактору? Или лекцию академика Василия Строганова, разработавшего метод лечения эклампсии – судорог у беременных, возникающих на фоне нарушения функций нескольких органов.
В перерыве между лекциями, погруженная в свои новые знания, Ксения поспешила в буфет, чтобы выпить чашку кофе.
- Ксения! – голос показался до боли знакомым.
Она замерла, будто споткнулась. Медленно повернулась, поймала взгляд, устремлённый на неё. Сердце замерло, затем начало гулко стучать. Она прикрыла глаза, боясь спугнуть видение. Потом открыла - видение не исчезло. Герман протискивался к ней через толпу врачей, студентов и преподавателей. Ноги предательски ослабли, она прислонилась к стене, чтобы не упасть.
Они молча смотрели друг на друга, а сами куда–то двигались. Не заметили, как оказались в раздевалке. Герман подал ей пальто, про себя отметив, что оно холодновато для московской зимы. Совсем растерявшаяся Ксения находилась в полуобморочном состоянии и никак не могла попасть в рукава. Герман помог ей одеться, застегнул пуговицы, потом натянул на себя пальто, они вцепились друг в друга руками и, не отрывая взгляда, двигались к выходу.
Они остановили такси. Те двадцать минут, что они ехали до гостиницы, где жила Ксения, показались им вечностью. Что можно чувствовать, когда так близко лицо и губы любимого человека? Они не виделись почти двадцать лет, но обоим казалось, что расстались только вчера.
Он читал в её глазах: «Не отпускай меня!». Она в его: «Держи меня крепко! Навсегда с тобой!» Их снова словно связали невидимые серебряные нити. За прошедшие годы память услужливо избавилась от обидного, ненужного, очистила себя от слишком болезненных воспоминаний. Помнилось только ощущение безмерного счастья.
Не глядя на администратора, Герман нащупал в кармане пиджака паспорт, положил его на стойку, та крикнула им вслед:
- Посторонним только до одиннадцати!
В небольшом номере кроме узкой кровати, шкафа и стола было кресло. Герман сел в него, Ксения опустилась на колени, протянула руки. Она была рядом. Такая родная и желанная. Ничего не изменилось. Он по-прежнему любил её нежно и больше не хотел бороться со своими чувствами, что делал на протяжении долгих лет. И впервые ему стало неловко за свой неряшливый вид. Он пригладил волосы, поправил воротник несвежей рубашки. Ксения ничего этого не заметила, она видела только его любящие глаза.
- Что мы с тобой натворили? Жизнь прошла мимо. Лучшие годы… - Едва слышно произнесла Ксения.
- Мы можем всё исправить. Выходи за меня! – он потянул её за руки, усадил на колени.
- Сейчас – нет. У Димитроса проблемы на работе. Снова какие-то интриги. Я перед ним виновата. Не люблю. А он всё терпит. Не могу сейчас его оставить. Это будет подло. Когда-то, в трудную минуту, он мне подставил плечо. Не могу предать. Да и ты – декан факультета, профессор, женат. Тебя съедят за аморальное поведение.
- Подавятся. Мне плевать. Я могу работать простым врачом. Эти должности… так, вынесло. Я не стремился. А мои знания всегда при мне. Я только что, сию минуту, понял, что нужно жить здесь и сейчас. Завтра может не наступить.
- Нужно подождать, Герман. – Ксения понимала, как больно ему слышать эти слова, да и сама не хотела с ним расставаться, но по-другому не могла.
- Ну да! У нас же впереди целая вечность! - он иронично усмехнулся.
Герман целовал её глаза, вдыхал запах волос, а она говорила тихим шепотом, задыхаясь от волнения, что любит, всегда любила, всегда о нём думала.
Потом, когда он стоял, завернувшись в полотенце у тёмного окна, покрытого изморозью, она смотрела на него и ей казалось, что ничего плохого с ними не случилось, что не было долгих лет разлуки, и эта ночь – продолжение былого, ничем не омрачённого счастья. Нет подлого прошлого, а есть только прежние Герман и Ксения.
Но, едва рассвело, и сквозь сдвинутые шторы проскользнул бледный зимний луч, они встретились глазами и оба поняли, что прошлое никуда не делось, что кроме него есть настоящее. О будущем думать не хотелось.
В дверь тихо постучали, Ксения накинула халат, открыла. Администратор, пожилая женщина с аккуратными седыми кудрями протянула паспорт Германа, прошептала:
- Я вчера по вашим сумасшедшим глазам всё поняла. Моя смена кончилась. Если что, я вас не видела, сами выкручивайтесь.
- Спасибо.
Ксения закрыла дверь, легла рядом с Германом.
- А ведь мы не станем прежними. Никогда не вернём всё назад. Всё ушло. Нужно ли начинать сначала?
- Что ушло? Твоя любовь? Моя – нет.
- Моя любовь никуда не делась. Но есть долг. Долг перед семьей.
Они обнялись и проговорили несколько часов.

Не бывает счастливого века, бывает счастливый миг. У них был. Даже два. Тогда, в далёком двадцатом втором году и сегодня. Они могли бы говорить всю жизнь напролёт. Они оба это чувствовали. Это так важно, когда есть с кем поговорить!
Но как бы не пытался человек забыть прошлое, сколько бы не пробовал начать всё сначала, былое его настигнет. Оно будет всегда рядом, будет напоминать о долге, о страхе, об обязанностях, о тех, кто ждёт. И верит.
Как часто люди живут не по своему выбору, а по чьей-то злой воле и не могут вырваться из цепких щупалец судьбы, а потом уже привыкают, смиряются. Ты привык? Нет. И я нет. Но я должна. И прошлые воспоминания обрушиваются на обоих таким мощным валом, что нет сил дышать. И не хочется утонуть в глубине его серых, всё понимающих, смеющихся глаз. И гложет какая-то маета, и отчего-то то страшно, то счастливо.
Потом они бродили по заснеженному городу.
- Тебе нужно купить теплое пальто. Нет, лучше шубу. Я помню, какая милая беличья шубка у тебя была.
- Завтра я уеду в Новороссийск. Шуба там нужна раз в несколько лет. А ту мою шубку сейчас носит дочь. А вот тебе нужно купить пару новых костюмов и рубашки. А ещё лучше заказать в ателье. Где у вас тут лучшие портные?
- Согласен. Только не будем сейчас на это тратить время. Я хочу познакомить тебя с Тимом. С Тимофеем. – Герман ненадолго задумался. Они проговорили обо всём, но тему о детях избегали. - Это сын Полли.
- И твой?
- И мой. А ты познакомь меня с дочерью.
Немного подумав, Ксения решила – почему бы и нет. Если догадается, что Ася его дочь, так тому и быть.
Они встретились вчетвером в ресторане «Арагви», заказали шашлык по-карски, много зелени и немного вина.
Герман не мог отвести глаз от Аси. Её тёмно-русые волосы были гладко зачёсаны назад. Тяжёлый узел волос на затылке и уверенный изгиб красиво очерченных губ, придавали её облику строгость, но выбившиеся на висках легкомысленные кудряшки смягчали, придавали ангельскую мягкость. Было понятно, что Ася – вовсе не хорошенькая дурёха, а девушка с характером. Её сходство с Ксенией поражало. Только губы и ореховый цвет глаз были точь-в-точь как у матери Германа.
Тима при виде Аси будто кипятком обдало, по телу побежали колючие мурашки. Студент третьего курса мединститута, всегда уверенный в себе, вдруг страшно смутился. Они не отводили друг от друга глаз, их словно затягивало в водоворот, кружила неведомая сила, связывала по рукам и ногам и сопротивляться ей не было сил. Ксения это заметила и разволновалась. Мальчик – замечательный, высокий, с быстрыми карими глазами, умный и хорошо воспитанный, мог бы быть хорошей парой Асе, но ведь – брат ей.
Неведомое до сих пор блаженство заполнило Асю до кончиков пальцев, хотелось, чтобы оно длилось вечно. Она любила всё сразу называть своими словами и сразу же призналась себе, что влюбилась. Теперь было понятно, что чувства, испытываемые к Сёме, – всего лишь детское увлечение по сравнению с тем, что обрушилось на неё при виде Тима. Теперь всё по-взрослому. Как много чувств нахлынуло! От нежности при прикосновении, когда он пожал ей руку, до воспарения к небесам, когда увидела в его глазах то же волнение, что испытывала сама. Ася впервые подумала, что, возможно её предназначение – замужество и воспитание детей, а не служение родине? Но она тут же прогнала эти мысли. Можно совмещать.
Герман, в новом двубортном пиджаке и свежей рубашке, произнёс тост за знакомство, но Ася и Тимофей, казалось, не слышали его.
 Ксения думала, как всё объяснить дочери, когда они останутся вдвоём. Стараясь скрыть волнение, перекладывала салфетку с места на место, уронила вилку, разлила вино. Герман, положил свою ладонь на её руку, пригласил на танец.
- Ася – моя дочь? Я это понял, как только её увидел. Она похожа на мою матушку.
- Все говорят, что она похожа на меня.
- В чём-то – да. Ты не волнуйся, Ксения. Тим не мой сын. Вернее, он мне сын, роднее некуда, но биологическим отцом я не являюсь. Полли приехала тогда ко мне будучи беременной.
Ксения едва устояла на ногах:
- Полли!? Она сказала, что ты – отец ребёнка. Сколько дров мы наломали из-за её обмана!
- Только Тим не должен этого знать. Он мне очень дорог. Мы с ним очень близки.
- Тогда и Асе тоже не смогу сказать. Да она и не поверит. Очень любит Димитроса. Как всё смешалось в нашей судьбе, и у наших детей. Что нам теперь делать?
- Пусть всё идёт своим чередом. Мы не будем мешать детям, верно ведь? Они сами решат. А у нас есть печальный опыт. Тим и Ася не должны его повторить.
Утром Ксения уезжала домой. Она настояла, чтобы никто её не провожал, тем более, что У Аси и Тима были занятия, пропускать лекции не стоит, у Германа Всеволодовича операция. Они прощались у ресторана. Герман и Ксения обжигали друг друга красноречивыми взглядами, но показать детям свои отношения не могли.
- Долгое прощание - лишние слёзы. – Ксения поцеловала дочь, потом Тима, коснулась губами щеки Германа. Он хотел поймать губами её губы, но она отвернулась, бросила взгляд на Асю и Тима. Не заметили ли? Но им было не до них.

Не сообщив заранее о дате приезда, Ксения вернулась в Новороссийск днём, когда Димитрос был на работе, приняла душ и легла на диван, укрывшись с головой одеялом.
Неслышно вошла Анни. Села рядом на стул.
- Я устала и хочу спать. – Буркнула Ксения из-под одеяла.
- Ты с ним встретилась? – Спросила Анни.
Откинув одеяло, Ксения села, обняла Анни:
- Откуда ты всегда всё знаешь?
- Люблю тебя, моя девочка. Всё чувствую. Ты вернулась ne suis pas moi-meme. ((фр.) - Сама не своя.)
По щекам Ксении текли слёзы, Анни вытирала их надушенным платочком, и этот запах духов, привычный с детства, действовал успокаивающе.
- Ты поспи. Когда придёт Димитрос Актеонович, ты должна хорошо выглядеть.
- Почему? Почему я всё время что-то кому-то должна?
- А ты как хотела? Прожить беспечной птичкой? Никому ещё не удавалось.
Но вечером Ксения не смогла встать. Впервые за долгие годы ей не удалось заставить себя играть отведенную ей роль любящей и заботливой супруги, строгого врача, заведующей родильным отделением. Впервые за долгие годы она позволила себе быть слабой женщиной, лежать и грустить.
Вернувшийся с работы, Димитрос сел на край дивана, взял её руку, лежавшую поверх одеяла, коснулся несколько раз тёплыми губами, смотрел с тревогой и любовью. Она руку не убрала.
- Заболела? В Москве, наверное, очень холодно?
Ксения не ответила. Разве холодно? Там жарко. Там пекло. Уезжая из Москвы, она думала, что сразу же признается мужу, что встретила Германа, в своей неверности, но увидев встревоженные и любящие глаза Димитроса, не смогла. Чувствовала, что это убьёт его.
 - Ксения, голубка моя! – Димитрос погладил её по голове. Ей хотелось, чтобы это был Герман. Но это не он. Но ей сладок этот самообман. Она сходит с ума? Она закрыла глаза, отвернулась и, глотая слёзы, прошептала в подушку:
- Герман, мой родной! Что же мне делать?

10 глава
Простившись с Ксенией, и, видя маету влюблённого Тимофея и растерянную задумчивость Аси, Герман поспешил оставить их вдвоём. Ушел, сославшись на занятость, что было правдой.
Молодые люди стояли напротив друг друга и улыбались, и каждый мысленно искал повод побыть вместе. Вспомнив, что в кинотеатре «Москва» открылась передвижная выставка из фондов Третьяковской галереи, где были выставлены работы Репина, Крамского, Верещагина, Ася предложила её посетить.
Они бродили по многолюдному вестибюлю, взявшись за руки. Долго стояли у полона Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», пораженные с какой тщательностью выписаны лица казаков, одежда, оружие, трубки, украинская бандура. Казалось, художник писал индивидуальный портрет каждого запорожца. Полная противоположность весёлым казакам – бурлаки на Волге. Измождённые мужчины в ветхой одежде тянут баржу вверх по реке, лямки врезались в грудь, плечи обожжены палящим солнцем. Но они упорно тянут. Хотелось стоять бесконечно долго и разглядывать каждую деталь, но народу было много, сзади напирали и приходилось уступать место.
Заметив в толпе знакомые внимательные глаза, Ася потянула Тимофея к выходу.
- Нам не нужно встречаться. – Произнесла Ася строго своим колдовским, завораживающим голосом, но по глазам было понятно, что думает она как раз наоборот.
- Почему?! – Спросил потрясённый влюблённый Тим. С той самой минуты, как он увидел Асю, он точно знал, что невозможность хотя бы просто видеться с девушкой, будет невыносимой пыткой.
Подлинное восхищение в глазах мужчины, способно сотворить с девушкой чудо, даже с такой, как Ася. Кроме любви, пылающей в глазах Тима, она кожей ощущала в нём мощное мужское начало, силу, надёжность, уверенность и ей казалось, что он старше её не на месяц, а на десять лет.
Они росли вместе со страной, мечтали о будущем, среди их дрзей-ровесников не было места слабым и безвольным людям. Выросло поколение сильных, честных, умеющих быть счастливыми, несмотря ни что, людей. И эти двое, Тимофей Щедринин и Анастасия Куракли, шагали в ногу со всеми, были такими же убеждёнными романтиками и энтузиастами, верили в лучшее будущее и в честную, искреннюю любовь. И потому Тим решительно произнёс:
- Выходи за меня замуж, Ася.
Она внимательно и долго смотрела ему в глаза. Взгляд его был прямым и открытым. Она не ответила, но протянула ему руку.
Они сели в электричку и вскоре оказались на даче, построенной Германом три года назад, сразу, как только ему выделили участок.
В нетопленном доме было холодно. Рядом с печкой лежали сухие берёзовые поленья. Быстро растопив печь, Тимофей повернулся к Асе, осторожно снял с неё рукавички, обхватил её пальцы своими горячими ладонями.
- Сейчас будет тепло.
- Не сомневаюсь.
- Печь хорошая, быстро нагревает помещение.
- Мне с тобой тепло.
- Так ты выйдешь за меня?
- Не торопи события. – Рассмеялась Ася.
Они уснули только на рассвете.
За окном из тёмных низких туч сыпались большие пушистые хлопья, они устилали пушистым ковром всё вокруг. А в печи уютно потрескивало пламя. Асе безумно хотелось рассказать Тиму всю правду о себе. Она понимала, что одна маленькая, даже не ложь, а недоговорённость, потянет за собой воз лжи. Она будет накручиваться как снежный ком, вырастет до невероятных размеров, и разрушит всё хорошее, что возникло между ними.

Ближе к полудню тучи рассеялись, зимнее солнце светило ярко, но не грело. Ослепительно белый, только что выпавший снег искрился, устилая всё вокруг.
Печь остыла, в комнате было прохладно. Ася выскользнула из-под одеяла и быстро оделась.
- Ты куда? Позавтракаем, потом поедем.
 - Мне пора. Провожать меня не нужно. – Ася поправила перед зеркалом шарфик и решительно направилась к двери.
- Ты с ума сошла? Одну я тебя не отпущу! – Тим обнял её за плечи и прижал к себе. – Вообще никуда и никогда не отпущу.
- Хорошо, доедем вместе до Москвы. – Ася сделала вид, что не расслышала последних слов.

11 глава
Несмотря на то, что Ася верила Тиму, сердцем чувствовала, что он не предаст и никому не расскажет её тайну, но не могла признаться, что она больше не студентка ИФЛИ, что готовится стать разведчицей и проходит ускоренное обучение в ШОН – школе особого назначения. Она подписала бумагу о неразглашении, дала присягу, и потому не имела права сказать ему, что в ближайшее будущее они не смогут быть вместе. И, потому, лучше ничего не говорить о предстоящем расставании. Ведь нужно будет объяснить причину.
Разведчиков подбирали среди студентов и интеллектуалов. За идейными комсомольцами, готовыми служить стране, наблюдали, потом делали предложение. Ася подходила по всем параметрам: активистка, патриотка, владеет несколькими языками, мастер спорта по самбо, имеет высокий культурный уровень.
При первой беседе с Александром Николаевичем на вопросы Ася отвечала уверенно, давлению не поддавалась, умело оценивала людей, ловко уходила от щекотливых тем.
- Как относишься к тридцать седьмому году?
- Не могу оценивать. Знаю только субъективные мнения.
- Ты хотела бы послужить своей стране?
- Конечно.
- Мы хотим предложить тебе работу в разведке.
- Шпионить?
- Это они, наши враги, – шпионы. А мы – разведчики. – Улыбнулся Александр Николаевич.
Конечно, Ася была согласна. Это занятие казалось ей интересным, опасным, патриотичным, тем делом, о котором она могла только мечтать.
Потом была долгая беседа на конспиративной квартире с куратором Прокофием Никоновичем, маленьким, щуплым старичком с розовым румянцем на щеках, с белыми, как пух, седыми волосами, разлетавшимися при ходьбе.
Молодости свойственно преувеличивать свои заслуги и без особого уважения относиться к старикам, но, после нескольких минут общения с Прокофием Никоновичем, Асина самоуверенность исчезла без следа. Его хотелось слушать, запоминать каждое слово, даже повторять его жесты. И, главное, ему невозможно было не верить.
- Милая Ася, в разведке нет ничего, кроме служения. Славы нет, денег нет, о твоем подвиге никто не узнает. Часто и семьи нет. Остаётся только одно утешение: я правильно прожил свою жизнь. Мотивация, чтобы стать разведчиком одна – оправдать доверие страны, сделать полезное для общества, жить не для себя. Эта работа для тех, кто любит людей и хочет их защищать. Разведка, она ведь не против других стран, она защищает твою страну, твой дом. А защита – не только раскрытие коварных планов врага, но и способность их уничтожить, сорвать их планы, упредить подлый удар. Как Ленин сказал? «Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться». Сегодня, как и сотни лет назад, наше отечество воюет, либо готовится защищаться. Немцы скоро на нас нападут.
- Не может быть! – Воскликнула Ася, но тут же подумала – Прокофию Никоновичу можно верить.
- Я бы хотел ошибаться. К сожалению, ты скоро в этом убедишься. Битва добра со злом идёт постоянно. Мы на стороне добра, милая Ася.
- Как-то грустно стало от ваших слов.
- С чего вы, Ася, решили, что человек рождён для радости? Радости, конечно, в вашей жизни будут, но душевных мук всегда гораздо больше, уж поверьте мне, старику. Наш ад и рай внутри нас. Мы сами придаём смысл своей жизни. Она нас не поддерживает и не утешает. Как себя настроишь, так и проживёшь. Учитесь, Ася, видеть в жизни, прежде всего, хорошее. Мне жаль людей, которые по любому поводу брызжут желчью, отравляя жизнь себе и всем вокруг. А жизнь – это постоянное преодоление себя. Без этого жизни нет. Она - поле битвы. Так было всегда и так будет всегда. Покой нам только снится. Борьба спецслужб идёт постоянно, она необходима. Это – наш невидимый фронт.
Ася впитывала каждое слово и каждое слово отзывалось в ней гордостью за свою страну. Она сама всегда хотела за неё бороться, быть впереди на лихом коне, и вот такая возможность ей предоставилась.
Они проговорили весь день. Пили чай с пирожными и снова говорили.
Её будут готовить в нелегалы. Нелегал – штучный товар. Их готовят индивидуально, они не знают других разведчиков и их никто не видит.
- Чаще всего разведчики работают под прикрытием. Это дипломаты, журналисты, туристы. И только в Советском союзе появилась нелегальная разведка, так как после революции нашу страну не сразу признали, а разведка нужна, и мы стали проникать под видом граждан других стран. Советских нелегалов раскрыть практически невозможно. Они горят по причине предательства. Нелегал – один в поле воин. Ошибка – и с тобой сделают что угодно. Тебя ведь нет. Были случаи, когда человек пропадал и только через годы узнавали, через какие муки он проходил. – Куратор внимательно посмотрел Асе в глаза. Может, девушка испугается? Лучше сейчас, чем во время работы в «поле». Но Асю эти слова, казалось, только вдохновили.
Прокофий Никонович не рассказал ей о своей жизни. Он работал в Испании под именем Лукас Суарес, прикрытием был ресторан, которым он владел, куда ходили высокопоставленные чиновники, представители промышленно-финансовой олигархии и высших военных кругов. Он женился на испанке. Его предали и ему пришлось бежать, оставив любимую женщину в полной неизвестности. Для неё муж просто пропал. Испанская полиция его долго искала, близкие оплакивали, и жена до сих пор не знает, какую ставить свечу в церкви – за здравие или за упокой. И дети выросли без него. Сын и дочь. И внуки уже есть. Но он их никогда не увидит.

Они вместе вернулись в Москву, Ася позволила Тимофею проводить её только до метро. Он был сильно огорчён, недоумевал, но вопросов больше задавал, только бросал на неё задумчивые взгляды.
- Когда-нибудь я тебе всё расскажу. Только ты жди меня. Не забывай. Ладно?
- Ничего не понимаю. Разве мы больше не увидимся?
- Если у меня будет такая возможность, я позвоню.
Возможности встретиться не представилось. Ася жила на конспиративной квартире, усиленно училась и выходные ей не давали. Несмотря на тяжелое обучение и предстоящую опасную работу принадлежность к таинственному миру разведки вдохновляла азартную Асю и смягчала её любовную маету, которая охватывала в короткие минуты перед сном. Засыпая, она вспоминала глаза и голос Тима, шептала:
- Прости, Тим. Я скучаю. – И быстро засыпала.
  Вскоре Прокофий Никонович привёз Асю в Первое главное управление.
 В холле висела очень красивая, рельефная карта СССР. Горы сделаны из коричневых прозрачных камешков. Высокие из тёмных, низкие из светлых: из бычьего глаза, аквамарина, оникса. Зелёные равнины из яшмы, жадиита, берилла, агата, малахита. А водоёмы из лазурита, сапфирина, циркона, апатита. Всё это ей рассказал Прокофий Никонович, пока они ожидали приглашения.
- Не карта, а целое состояние! – Не удержалась Ася.
Вскоре их позвали в кабинет. Едва переступили порог, Прокофий Никонович скомандовал:
- Закрой глаза и перечисли, что в комнате.
- Диван с кожаной тёмно-зелёной обивкой. Такие же два кресла. Гарнитур. Шторы плотные, болотного цвета. Стол справа большой, письменный, на нём лампа с зелёным абажуром. На столе ничего не лежит. Да, часы. Часы на стене, на столе и напольные. Почему-то все показывают разное время.
- Можете открыть глаза. Очень хорошо. – Перед Асей стоял высокий мужчина в английском твидовом костюме и широких брюках «оксфорд». - Часы показывают московское, лондонское и нью-йорксое время. Вы присаживайтесь. Меня зовут Олег Александрович. Я буду вашим руководителем. Для начала мы с вами выберем фамилию, под которой вы будете числиться в разведывательном управлении. Отныне вы не Куракли. Ваша новая фамилия должна быть на букву «К». Имя остаётся прежнее.
- Ковалёва. – Первое, что пришло Асе в голову.
- Анастасия Ковалёва. А теперь псевдоним.
- Мальва. Люблю эти цветы.
- Вам скоро предстоит поехать в Берлин. Совершенствуйте немецкий язык.
Её ознакомили с легендой. Она должна будет отправиться в Германию под именем Вилды Раух. Девочка с таким именем умерла во младенчестве, свидетельство было настоящим. В разведке важно всё, каждая мелочь имеет значения, от неё зависит не только успех в работе, но и жизнь разведчика. Это коллективная работа. Кто-то раздобыл это свидетельство, по нему был получен паспорт, в который вклеили фотографию Аси. По легенде отец Вилде – немец, мать француженка. Они   уехали во Францию, когда девочке было три года. Теперь, проникшись идеями ультра-национализма, безоговорочно поверив фюреру, она решила вернуться на свою историческую родину, чтобы служить Германии. Возможные пробелы в знании языка или немецких обычаев легко объяснялись долгой жизнью во Франции.
Занятия продолжились, стали ещё более напряжёнными. Ася учила азбуку Морзе, отрабатывала навык, который позволял, слушая радио, записывать цифры, расшифровывать их. Проявившийся текст нужно запомнить с точностью до запятой, затем сжечь бумагу. Она быстро освоила технологию приготовления взрывчатки и невидимых чернил из лекарств, которые можно купить в любой аптеке, стрельбу из разных видов оружия, вождение автомобиля, прыжки с парашютом. По утрам совершала пробежки, потом бассейн. Даже научилась курить тонкие сигареты с длинным мундштуком. А ведь когда-то соседа по парте Вовку Курочкина столкнула со скамьи из-за того, что от него пахло табаком.
Самое важное для нелегального разведчика – найти нужный источник информации, собрать материал на него, узнать слабые и сильные стороны. Для этого необходимо научиться выстраивать нужные связи. Тут всё зависит от способности человека располагать к себе людей, от его обаяния, поведения, образованности, артистизма, деликатности, интуиции. Есть немало людей, желающих искренне помочь Советскому Союзу. Их нужно найти, разговорить, почувствовать их слабые стороны, на которых можно сыграть. Для этого желательно оказаться в кругу общих друзей, сделать вид, что у разведчика точно такие же интересы, как у возможного информатора. Других нужно завербовать.  Для этого в ход идут любые средства: подкуп, запугивание, шантаж. Без этого в разведке никак. И важно постоянно наблюдать, запоминать, анализировать.
Очень много уделялось занятиям по оперативной разработке объекта, основам вербовки, поведению на допросе в случае ареста, изучались принципы невербального общения. Кинесика – язык тела: мимика, жесты, поза, движения головы, глаз, зрительный контакт. Такесика: прикосновения, рукопожатия, объятия, поцелуи и похлопывания. Хронемика: если важна встреча с человеком, прийти пораньше, чтобы показать своё уважение, или, наоборот, найти повод уклониться от встречи.
Ася узнавала много нового и интересного. Например, то, что незавершенные, непонятные, необъяснённые действия запоминаются сильнее, чем обычные, понятные. Но они должны иметь грамотную легенду, и то, что в расслабленном состоянии люди любят поговорить о проблемах, недостатках, в этот момент их нужно внимательно слушать, поддерживать, а потом можно незаметно переключить разговор на нужную тему.
Она много ходила по улицам, училась постоянно фиксировать лица, обувь, походку, особые приметы, подмечать и анализировать малейшие детали поведения людей, при этом не обращать внимания на куртки, головные уборы, сумки – их можно быстро сменить. Придумывала для себя роли и вживалась в них. Сегодня – аристократка, завтра – монахиня, набожная католичка, послезавтра – жена учёного. Труднее всего ей давалось основное правило разведчика – не привлекать к себе внимания. Красоту приходилось прятать: сутулилась, надевала очки, несуразные шляпки, косолапила.

По картам, схемам и справочникам Ася досконально изучила Берлин и Париж. Знала места, где лучше не появляться. Особенно хорошо изучила вокзалы, чтобы знать пути отхода в случае опасности.
- Гибкость характера необходима разведчику так же, как и умение жить в новой обстановке. Не думать о себе как о жертве, ты – активная участница процесса! Ты же комсомолка, Ковалёва! – говорил ей куратор Прокофий Никонович, когда привёз её в спрятанный от посторонних глаз дом, оборудованный мебелью и бытовой техникой, привезённой из Парижа и Берлина. – Привыкай, осваивай. Тебе придётся жить в такой обстановке.
Добротная мебель Асю не удивила. Дома была не хуже, оставшаяся с дореволюционных времён. Поразили зубная паста, которой не было в Советском Союзе – пользовались зубным порошком, странные солнцезащитные очки, очень понравились духи и изысканное бельё, которых в стране не было.

Озвученная куратором дата вылета за границу, оказалась для Аси неожиданной. Она думала, что у неё есть в запасе ещё недели две, но это должно было состояться послезавтра. Ей дали сутки отпуска.
Уже было оговорено, что родителям о её отъезде сообщат сотрудники. Успокоят, заверят, что дочь скоро вернётся, и передадут от неё письмо. За это Ася была спокойна. Они поймут её. Должны понять. Даже, может, догадаются, что за работу она выполняет и будут ею гордиться. А как быть с Тимофеем? Несмотря на тяжёлый учебный график, едва выдавалась свободная минуту, перед глазами возникал образ Тима. Общественное, тем более, государственное дело для неё выше личного, но не увидеться с ним было выше её сил.
Войдя в телефонную будку, Ася набрала заветные цифры. Трубку взял Тим сразу же, после первого гудка, будто ждал, спросил:
- Это ты?
- Я.
Они договорились встретиться на Белорусском вокзале. Это было недалеко, в десяти минутах ходьбы от того места, где находилась Ася.
Она шагала быстро, почти бежала. Так велико было желание увидеть Тимофея.
Весенний день был пасмурным. Низкие тяжёлые тучи двигались над городом, сгущались, готовые пролиться дождём.
Оказавшись на ступенях вокзала раньше Тима, Ася вглядывалась в лица прохожих, чтобы не пропустить его. Снова мелькнуло знакомое лицо. Она догадывалась, что за ней присматривают. Так принято. Она теперь – ценный кадр, штучный товар, её берегут. Но работают неаккуратно, плохо маскируются.
В следующее мгновение она заметила бегущего Тима и забыла обо всём. Она видела только Тима, его расстёгнутый, разлетающийся плащ, счастливое лицо, в руках портфель, который он бросил, подбежав к Асе, подхватил её на руки, закружил.
- Ты куда пропала? Я был в ИФЛИ, мне сказали, ты там не учишься. Что случилось, Ася?
- Поверь, ничего страшного. Потом объясню. - Её всю, до кончиков пальцев наполняла любовь. Они только встретились, а она уже со страхом думала, как будут прощаться. Как она будет жить без него?
Чувства переполняли обоих. Пока ехали в электричке, держали друг друга за руки, обнимались, целовались, им необходимо было всё время касаться друг друга.
Когда добрались до дачи, по молодым, едва распустившимся, листьям деревьев осторожно застучал дождь.
Пока разжигали печь, готовили обед из привезённых Тимом продуктов, всё время целовались, а Ася думала о предстоящей работе за границей. О ней она не могла не думать. И о том, как она будет жить без него.
- Мне хочется всё время на тебя смотреть. - Тим провёл рукой по её щеке, коснулся губ.
- Так ты не отводи глаз. – Невольно из груди Ася вырвался тяжёлый вздох.
- Объяснишь, что происходит? Куда ты пропала? На несколько месяцев! Даже мой отец переживал. У меня такое ощущение, что ты невольница или тебя насильно готовят замуж за богатого и влиятельного старика.
- Всего сказать не могу. Прости. Просто поверь – это важное для страны дело. Я долго готовилась. Нам предстоит расстаться. Завтра я уеду. Надолго ли, не знаю. Только знай, я буду скучать. А ты – ждать. – Ася шутливо погрозила ему пальцем. Она ему верила, чувствовала его тёплую, искреннюю любовь.
- Мне кажется, я догадываюсь… - Тимофей смотрел на неё с испугом.
- Помолчи! – оборвала его Ася. – Всё слишком серьёзно. Я врать тебе не хочу, и говорить не могу.
За окном, изнемогавшие весь день, тяжёлые тучи, наконец, пролились дождём. В небе раскатисто гремело, сверкала молния, струи дождя били по стеклу.
- Почему-то каждый раз, когда мы сюда приезжаем, выпадают осадки. Небо хмурится. Прошлый раз сыпал снег, теперь льёт, как из ведра.
- Природа оплакивает нашу разлуку. – Прошептал Тим. Прикосновения его губ обжигали её кожу и ей казалось, что она не найдёт в себе сил расстаться с ним.
Но утром они вернулись в Москву, на удивление быстро и легко простились на вокзале.
  – Помни, я тебя люблю. - Ася быстро сбежала по ступенькам, снова заметила мелькнувшее в толпе знакомое лицо. Подумала: неужели за ними на дачу ездил? Но тут же о нём забыла. Она шла по улице, её толкали со всех сторон, но она этого не замечала. Хотелось плакать, но мысль о том, что можно всё изменить, отказаться от работы и остаться с любимым человеком, даже не возникала.

12 глава
С приходом Гитлера к власти в Германии работа резидентуры сильно осложнилась. Из-за преследований со стороны Третьего рейха многим разведчикам пришлось срочно покинуть страну, кого-то немцы арестовали. Связи нарушились, но ядро сохранилось. Выгодное положение Франции на европейском континенте и соседство её с Германией способствовали расширению разведывательной деятельности в этой стране.
Это было серьёзное испытание для советской разведки. Срочно была проведена реорганизация нелегальной сети, всю агентуру тщательно проверили, самых надёжных оставили, часть затаилась до времени, перешла в спящий режим, остальных отозвали.
 В 1939 году Франция вместе с Великобританией объявила войну Германии, но вести боевые действия не стала, и в июне сорокового года немцы без боя вошли в Париж, из которого правительство предварительно сбежало в Бордо и вскоре подписало акт о капитуляции. Де Голль призывал к сопротивлению и обвинял Петена в предательстве.

Кружными путями в мае 1941 года Ася оказалась в оккупированном Париже. Работали магазины, беззаботные парижане сидели в кафе, на площади Республики немецкий оркестр играл немецкие марши.
Она остановилась в гостинице неподалёку от моста Каррузель, как и было условлено, под именем Вилде Раух. На следующее утро в кафе напротив гостиницы её должен ждать резидент группы, опытный агент с позывным «Ром», работавший «на холоде» с двадцатых годов. Возглавив агентурную сеть на территории Франции, он установил хорошую связь со всеми агентами, в том числе в Германии.
Толкнув дверь с неожиданно тугой пружиной, Ася вошла в кафе. Не поворачивая головы, обвела взглядом зал. За столиком в углу сидел невысокий мужчина в добротном костюме. Его тёмно-коричневая шляпа «борсалино» лежала на соседнем стуле справа, слева на столе нераспечатанная пачка сигарет культовой французской марки Gitanes, перед ним стоял стакан с водой. Это были условные знаки.
- Vous pensez que vous pouvez commander du chocolat ici? ((фран.) Вы думаете, здесь можно заказать шоколатин? )– спросила Ася, подойдя к столику.
- Maintenant, seuls les croissants sans remplissage sont servis ic. ((фран.) Теперь тут подают только круассаны без начинки.) – Это был пароль. В глазах мужчины мелькнуло удивление, но лишь на мгновение. Он тут же придал лицу скучающее выражение.
Ася еле сдержала вздох облегчения.
- Присаживайтесь. Я закажу вам круассан.
Он подозвал официанта и пока они ждали заказ, рассматривали друг друга. Резиденту казалось неправильным, что для столь сложной и опасной работы в фашистской Германии выбрали не мужчину, а совсем юную девушку, да ещё со слишком броской внешностью. Но начальству видней.
Ася видела в сидевшем напротив мужчине мощную внутреннюю силу, а в глубине его глазах затаившуюся неизбывную печаль. Но, может, ей показалось. Через минуту лицо мужчины стало непроницаемым, каменным.
Он сообщил Асе адрес в Берлине и пароль. Допив воду, произнёс негромко:
- Надеюсь, мы встретимся с вами после победы. Здесь, на этом месте, Мальва.
- Неужели они на нас нападут?
- Совсем скоро. Берегите себя. – Он направился к выходу, Ася проводила его взглядом до двери.
 
У перрона берлинского вокзала устало пыхтел паровоз. В вагоне было мало гражданских пассажиров, в основном военные. Ася, выходя из купе, надела шляпку с густой вуалью, подняла воротник плаща, но это не спасло её от назойливого внимания офицера из соседнего купе. Он подхватил её чемодан:
- Treffen Sie ein Madchen? Ich kann Sie im Stich lassen. (( Нем.) - Девушку встречают? Я могу вас проводить.)
- Danke. Man trifft mich. ((Нем.) - Спасибо. Меня встречают.) – сухо ответила Ася.
Приехав на такси по указанному адресу, дёрнула за верёвочку старомодного звонка, и он задребезжал за дверью.
Дверь немного приоткрылась, показалось старое, помятое, сильно напудренное лицо.
- Herr Klein hat ihre Adress gegeben. Sie vermieten ein Zimmer? (( Нем.) - Господин Кляйн дал ваш адрес. Вы сдаёте комнату?)
- Nur fur ein einsames madchen. Manner fahren nicht. ((Нем.)- Только одинокой девушке. Мужчин не водить.
- Gut.((Нем.) – Хорошо.)
Лицо оживилось, дверь распахнулась. Маленькая, сухая старушка в серой, худой шали на покатых плечах втянула Асю в квартиру и захлопнула дверь. Заговорила по-русски:
- Вы, наверное, проголодались? Я вас накормлю.
- Сразу видно – русское гостеприимство, всех накормить, обогреть.
- Меня зовут Грета Фиш.
- А меня Вилде Раух.
Они ели картофель с жареной курицей, пили чай, и говорили. В основном говорила Грета. Её муж умер от чахотки в начале века, сына вырастила сама, слава Богу, средства были. Сын стал учёным, служит Советской России, а она не приняла революцию, уехала в восемнадцатом году, долго скиталась, вышла замуж за немца, но он вскоре умер. Она - пожизненная вдова. Замужем была два раза и оба раза недолго.
- После смерти жены остаётся жених, после смерти мужа – вдова. – Вздыхала фрау Фиш. -  Когда к власти пришли фашисты, хотела уехать из Германии, но мне предложили сотрудничество органы НКВД, и я решила, что здесь принесу больше пользы России. Советскую власть не люблю, но Россию люблю. Скажу тебе важную вещь, девочка. Никогда не жди от жизни многого. Довольствуйся тем, что есть. Может так случиться, что завтра не будет того, что имеешь сегодня. За всё Бога благодари. И помни, что лучшее время – то, что теперь. Ищи во всём хорошее, чтобы не сойти с ума. А оно всегда есть. Нужно только приглядеться получше.
Ася улыбнулась, подумав, что ей в жизни очень везёт на мудрых людей.
Утром фрау Фиш с аккуратной причёской, в строгом костюме с узкой прямой юбкой и в замысловатой шляпке выглядела совсем не старухой, а пожилой респектабельной дамой с уверенным взглядом и идеальной осанкой. Она повела Асю в ресторан «Борхардт» на Францёзише-штрассе, 47, где управляющим был брат её покойного мужа.
В ресторане шёл набор в танцевальный коллектив. Просмотр начинался после обеда, но по просьбе управляющего Асю посмотрели вне очереди. Она танцевала польку, тирольский танец, даже канкан. Занятия танцами все школьные годы и уроки в разведшколе даром не прошли, её зачислили.
Ресторан «Борхардт» был выбран для работы не зря, его посещали высокопоставленные чиновники и военачальники.
Сначала Асе нужно было приглядеться, послушать о чём говорят, узнать, кто посетители.
Через неделю произошло неожиданное и, оказавшееся очень полезным, знакомство с Лудией Майер, женой офицера из Главного интендантского управления. Войдя в дамскую комнату, Ася услышала негромкую ругань на французском языке, перемешанную с плачем.
- Вам нужна помощь? – спросила на французском Ася.
Дверь кабинки тут же распахнулась, она увидела заплаканное лицо молодой женщины со следами потёкшей туши на щеках.
- Вы – француженка? Как я рада!
- Наполовину. Моя мать француженка.
- Всё равно, очень приятно. Меня зовут Лудия.
- Вилде. Так вам нужна помощь?
Помощь нужна была по зарез. У дамы на платье сзади разошлась длинная застёжка молния от горловины и до талии, выйти в зал невозможно. Лудия была на грани истерики. Ася принесла свой шелковый палантин, оказавшийся в тон платья Лудии и прикрыла им её оголённую спину, предварительно скрепив платье в трёх местах булавками.
В знак благодарности Лудия пригласила на следующий день Асю в кафе. Они подружились. Собеседница, не задумываясь об осторожности, болтала лишнее. А чего ей опасаться? Она в своей стране, под надёжной защитой Абвера и за спиной любящего мужа, чиновника, занимающегося поставками сырья для рейха. Ася изображала прелестную дурочку, и, умело направляя разговор в нужное русло, узнала, какое сырьё поступает в Германию из Южной Америки и для каких целей, а также названия судов, перевозящих эти грузы.
А вскоре состоялось знакомство с мужем Лудии. У Фридриха Майера были редкие тонкие волосы вокруг лысины, усыпанной крупными веснушками. Веснушками было покрыто его лицо и толстые, волосатые руки. Он громко смеялся, ел быстро, жадно, прихлёбывал и чавкал, глотал пищу, не разжевывая, рассыпал по столу крошки.
Ася за ним внимательно наблюдала. По тому, как человек ест, можно понять его сущность. Психологи в разведшколе учили, что еда – не просто утоление голода, это – процесс, во время которого трудно скрыть истинные эмоции. Не зря индейцы-майя считали поглощение пищи таинством и ели при закрытых дверях, при этом сексом занимались открыто. На Руси, когда нанимали работника, прежде всего его кормили и по тому, как он ел, решали стоит его брать на службу или нет. Поэтому кто-то очень умный придумал этикет, соблюдая который можно скрыть свою суть.
При этом Фридрих, тайком от жены, бросал на Асю похотливые взгляды. Она не могла его выносить, но приходилось терпеть.
Оказалось, у Фридриха есть брат. Лудия с гордостью рассказывала, что Отто Майер - оберштурмбанфюрер из «Абвера», находится под следствием из-за того, что расстрелял без суда и следствия пьяного офицера. Вскоре Отто выпустили на свободу, но покидать Берлин ему было запрещено до тех пор, пока начальство решит, куда его направить.
Загоревшись идеей познакомить Асю с Отто, Лудия постаралась устроить им свидание. Помня инструкцию, что разведчику нежелательно близко общаться со спецслужбами врага, Ася знакомства избегала, но оно, всё же, состоялось на дне рождения Лудии, не прийти на которое Ася не могла. Нельзя было её обидеть и потерять важный источник информации.
Тяжелая рука легла на плечо Аси. Голос сзади был хриплым и нетерпеливым:
- Так вот где подруга Лудии!
Ася обернулась. На лице офицера появилось удивление, тут же сменившееся восторгом.
Внешне братья Майеры были очень похожи, словно близнецы, хотя Отто был старше Фридриха на три года.
Продолжая смотреть на Асю с восхищением, Отто поцеловал ей руку и произнёс неожиданно мягко:
- Бонжур, мадмуазель. Лудия много о вас говорила, но я не ожидал, что вы настолько хороши.
Весь вечер он от неё не отходил и ей ничего не оставалось, как улыбаться, пить за здоровье фюрера и победу Германии. Главное, удавалось при этом незаметно выливать спиртное в кадку с фикусом.
Сидя рядом с Асей, Отто Майер положил руку на спинку её стула, покачивал ногой в высоком сапоге с глянцевым голенищем и не сводил с неё восхищенных глаз. Она прикидывала: сможет ли вытянуть из него нужные сведения или нет? Опасен или нет? Стоит ли налаживать отношения?
Он проводил её домой, был очень галантен, открыл дверцу машины, подал руку, затянутую в перчатку из тонкой кожи, попросил о новой встрече. Ася пококетничала, томно улыбнулась, опустила глаза, сказала, что подумает.
Войдя в квартиру, тут же через фрау Фиш сообщила резиденту о новом знакомстве и вскоре получила ответ, что отношения нужно продолжить. Все понимали к чему может привести сближение молодой красивой девушки с мужчиной, но вслух не проговаривали. Профессиональная разведка безнравственна. Разведчикам часто приходится вступать в очень близкие отношения с важным информатором. Тем более красивым молодым женщинам. Это - момент истины, когда дороже всего выполнение долга и девичья честь тут не при чем.  Вообще всё не при чём, когда речь идёт о возможности узнать нужные стране сведения. Всё должно быть отброшено: отвращение к немецкому офицеру, ужас перед возможной близостью с ним, любовь к Тимофею. Безусловно, она готова на всё. Разведчиками не рождаются, разведчиками становятся. Она, Ася Куракли, она же Анастасия Ковалёва, она же Мальва, она же Вилде Раух будет хорошей разведчицей, будет служить Родине так, как этого от неё потребуют обстоятельства.
На следующий день Отто Майер поджидал её у подъезда в своём новеньком белом «Оппеле». В груди Аси шевельнулось что-то тяжёлое, стало трудно дышать. Но она справилась, уняла готовые навалиться страх и растерянность. Улыбнулась, глядя ему в глаза, как учили, весело и беззаботно. Прелестная дурочка. Что с неё взять?
Оказалось, что все обвинения с Отто Майера сняли, он решил это отпраздновать с Асей и повёз её в ресторан.
Разлив шампанское по бокалам, Отто огляделся. Рядом никого не было.
- Скажу тебе по секрету. На днях наша доблестная армия начнёт величайшее сражение на востоке. Я получил назначение. У меня будет много работы.
Было двадцатое июня 1941 года. Немцы уже были в Польше и не оставалось сомнений, что нападут на Советский Союз. Ася хотела спросить, про пакт о ненападении, но беззаботная танцовщица вряд ли могла знать о его существовании.
- Неужели ты меня покинешь, милый Отто?
- Я приготовил тебе сюрприз. На днях покажу.
- Обожаю сюрпризы! – Ася захлопала в ладоши и рассмеялась. Сидевшие в зале люди на неё оглянулись. У многих из них сейчас было так мало счастья, что любой смех привлекал внимание.
Сюрпризом оказалась большая квартира в центре Берлина, которую снял Отто. Она была набита старинной мебелью, серебряной и фарфоровой посудой, на стенах висели картины в тяжёлых позолоченных рамах. В небольшую спальню втиснули широкую кровать так, что свободного места почти не осталось, в зале поставили диван, обтянутый натуральной кожей.
- Кто здесь жил прежде? – не удержалась от вопроса Ася.
- Вдова еврейского банкира.
- А где она сейчас?
- Не важно. Теперь это моя квартира и ты можешь жить в ней, когда я уеду на фронт.
- Что ты хочешь этим сказать?
- Хочу, чтобы ты стала моей невестой. Когда закончится война, мы поженимся. Поверь, это будет очень скоро, через несколько месяцев. Возможно, придётся работать на территории, которая сейчас принадлежит Советскому Союзу. Мы разделим его на множество отдельных небольших государств, пусть дерутся между собой и работают на нас. Ты хотела бы пожить, например, в Киеве? Или Ленинграде? Или в Москве? Название мы, конечно, изменим. Гитлерштатд, например. Вилде, что же ты молчишь? – Он откупорил бутылку вина.
- Я не знаю, где это… эти города. – Уже неделю шла война на территории Советского Союза. Враг наступал. По радио звучали речи восторженного Гитлера. Он был уверен в своей скорой победе, в том, что огромная страна ему почти покорилась и скоро в Германии наступит райская жизнь. Ася с трудом сдерживалась, чтобы не выдать свои истинные эмоции, через силу улыбалась.
- Глупышка. Ты совсем не интересуешься политикой? – Отто Майер протянул Асе бокал с вином, провёл рукой по спине, погладил по попе. Лицо с рыжей шевелюрой и веснушками на носу расплылось в улыбке, обнажились крупные, почти лошадиные зубы.
Она с трудом сдерживала дрожь.
- Тебе, наверное, не такая жена нужна.
- Такая. Хорошенькая и покладистая. Давай, выпьем за нас, Вилде. У тебя красивое имя, хочется всё время его повторять.
Ася выпила залпом всё вино, но спокойней не стало. Ужас разрастался, заполнял всё пространство вокруг, к горлу подступила тошнота. Отто снова наполнил бокалы. Теперь она отпивала по глотку.
Его ласки становились всё настойчивее, а Ася не могла справится с отвращением и страхом перед надвигающимся кошмаром. Её трясло, зубы стучали, ярость смешалась с отчаянием. В поясе для чулок у неё было припасено снотворное. Улучив момент, Ася высыпала его в бокал Отто. Но порошок не подействовал на мужчину, сильно возбуждённого близостью хорошенькой фройляйн, в которую он смертельно влюбился. Он целовал её, грубо тискал и тянул в кровать.
- Ты же моя невеста. Почти жена. Чего ты боишься? Разве не знаешь приказ фюрера – нужно как можно больше родить арийских детишек?
Она оттягивала как могла, удерживала одежду, которую он стягивал с неё и с себя, кружила по комнате, отворачивалась от слюнявых губ, а он воспринимал это как игру, изображал кота, который ловит мышку. Наконец, изловчился и свалил Асю на кровать. Сделал всё быстро и сразу уснул мертвецким сном. Выбравшись из-под Отто, Ася подумала, что мерзкое ощущение, только что ею пережитое, с нею теперь навсегда, она не сможет это забыть. Ещё подумала, как хорошо, что Тим был в её жизни.
Ася подошла к зеркалу. Незнакомое, испуганное лицо смотрело на неё. Она себя не узнала. Но теперь страдать бессмысленно, нужно довести дело до конца. Проверив документы Отто и содержимое его портфеля, она узнала, что он назначен руководителем 2 отдела «Абвера», будет заниматься диверсионной деятельностью в тылу СССР. Так же в его обязанности входит организация школ подготовки разведчиков, создание «пятой колонны», дезинформация населения. Цель работы «Абвера» сформулирована Рудольфом Гессом: «Каждый может быть шпионом. Нет такой тайны, которую нельзя было бы узнать».
- «А Гессе прав. Мы узнаем все ваши тайны. Чего бы нам это не стоило!» – подумала Ася. Теперь она в себе не сомневалась, знала, что ради необходимой для страны информации, она сделает всё, чтобы быть рядом с этим гадом – оберштурмбанфюрером Отто Майером. Главное, не забеременеть. Противозачаточные таблетки у неё есть.
Проснувшись на рассвете, Отто удивился, что проспал так долго.
- Видишь, как хорошо тебе спится рядом со мной. – улыбнулась Ася. Он протянул к ней поросшие рыжими волосами огромные руки, Ася отпрянула, не смогла себя пересилить. – Тебе нужно поспешить. Ты же говорил, что утром должен быть на службе.
Отто улыбнулся:
- Ты всё помнишь, заботливая моя? Ты будешь лучшей женой в мире.
- Я ещё не сказала тебе – да.
- Я отказа не приму, фройляйн Вилде. - В его глазах на мгновение мелькнула жёсткость, но он тут же улыбнулся.
Фрау Фиш, заметив Асины потухшие глаза, ничего не спросила, напоила её чаем и первым поездом уехала в Париж с донесением о новом назначение Отто Майера, которое крепко держала в голове. Память у неё была отличная.

13 глава
Война приближалась к Новороссийску, бои шли за перевалом, доносился грохот канонады, по ночам небо озаряли яркие вспышки. Город готовился к эвакуации.
Ксения молилась перед старой иконой Казанской Божией матери. Комсомолка Ася просила убрать её, но Ксения отстояла. Теперь, покидая дом, она молилась за всех. Особенно за Асю, от которой перед самой войной хмурый человек принёс письмо без подписи. Только по почерку и стилю было понятно, что письмо от дочери. Она писала, что всё у неё хорошо и скоро они увидятся. Решив, что Асю арестовали, Ксения едва не потеряла сознание, но догадливый Димитрос смог убедить её, что это другое, что патриотка Ася служит стране на самом опасном участке. Слово «разведка» он не решился произнести вслух. Ксения закрылась в комнате и долго смотрела перед собой невидящими глазами, поглаживая листок.
Слова: «Услышь меня, Господи!» - повторялись тысячу раз, в них сконцентрировалась вся человеческая горечь, обида, боль. Куда ещё податься с плачем на земную несправедливость? Волнами шли на русскую землю войны, эпидемии, голод, холод, бандитизм, тиф, испанка. Как народу удавалось выстоять, не сломиться? Одному Богу известно. К нему и обращалась Ксения, стоя перед иконой. Потом завернула её в платок, сунула в чемодан.
Война раскидала всех.
В конце июня ушёл на фронт, не попрощавшись с Лией, Андрей. Они расстались незадолго до войны. Их страсть постепенно угасла. Всё произошло незаметно, как сдувается праздничный шарик. Висит он под потолком, смотришь, он опустился ниже, ещё ниже, и вот он уже лежит на полу, а затем и вовсе превращается в резиновую тряпочку. Любовь и восторг повзрослевшего Андрея постепенно растаяли, когда исчез ореол загадочности и перед ним предстала обычная, потрёпанная жизнью, женщина, утратившая, к тому же, свой прежний революционный задор и усиленно занимающаяся накопительством. А Лия Петкявичуте его не любила. Позволяла себя любить. Поэтому легко отпустила. Она оставалась в городе, в подполье. Партийная организация ей доверяла.
Михаил и Нунэ проводили на фронт сына Сашу, в котором души не чаяли. Он уже второй год летал на истребителе И-16, прозванном «ишачком». Михаил, с начала войны командовавший буксиром, сновавшим между Туапсе, Геленджиком и Новороссийском, дома почти не появлялся, а опытная чиновница Нунэ, коммунистка до мозга костей, руководила эвакуацией дошкольных учреждений.
Назначенный политруком одного из воинских подразделений, Димитрос второй месяц находился в Геленджике. Там же в госпитале работала Елена, и туда же была назначена врачом Ксения Николаевна.


Со стороны гор дул ветер, поднимая ворохи опавших листьев. Дорожка, ведущая к калитке, была усыпана лепестками алых, кремовых, тёмно-бордовых роз, беззаботно чирикали воробьи. Словно не было войны и разрухи.  Оглянувшись на дом, Ксения перекрестилась. Покидать его не хотелось.
Когда вышла на улицу, в ноги ей бросилась пожилая женщина, дочь которой не могла разрешиться от бремени. Она умоляла о помощи, и Ксении ничего не оставалось делать, как забраться на подводу, и ехать на другой конец города.
Женщина покрикивала на лошадей, вздрагивающих и останавливающихся при громких звуках от разрывающихся вдали снарядов. Куда ни глянь - всюду машины, гружённые оборудованием с заводов, повозки с домашними вещами, шинели, матросские бушлаты, тёмные от дождя и грязи, окрики, мат, слышался детский плач. 
Ещё недавно на набережной гуляла отдыхающая публика, оркестр играл марши, танго и фокстроты, а по весёлым волнам Цемесской бухты сновали белые прогулочные катера. Теперь на причале стояли зенитные орудия, устремив в небо длинные, тонкие стволы. Часть домов уже была повреждена немецкой авиацией. Город снова разрушали.
Обстрелы усилились. Снаряди летели со стороны гор и со стороны моря. Раздался звон разбитого стекла. Женщина направила лошадь в проулок.
- Доктор, извините нас. Опасно в городе. А тут такое. Дочка совсем плоха.
- Ничего, справимся. Потом вы нас вместе с дочерью вывезите в сторону Геленджика.
- Неужели ж город сдадут?
Ксения не ответила. Откуда ей знать? Но приказано выехать.
Наконец, повозка остановилась, Ксения вбежала в дом. Из дальней комнаты послышался протяжный стон. Пока Ксения наспех мыла руки, стоны стали громче и протяжнее. На кровати лежала бледная женщина с растрепавшимися волосами и мокрой от крови и околоплодных вод юбкой. К ней прижимался мальчик лет трёх.
- Уберите ребёнка! – крикнула Ксения и принялась осматривать роженицу. Ягодичное предлежание. Они приехали вовремя.
Быстро стянув с роженицы юбку, продезинфицировав промежность, и обезболив, Ксения сделала разрез по средней линии, где проходит минимальное количество сосудов и нервных окончаний.
Вскоре раздался хриплый крик ребёнка. Он был жив. И мать жива. Пока новорожденный мальчик отдыхал после титанического труда, Ксения наложила швы. Женщина порозовела и шептала:
- Спасибо, доктор, спасибо…
Ухватив одеяло с двух сторон, женщины погрузили роженицу на подводу, рядом положили только что родившегося младенца, с другого боку - старшего сына.
- Спасибо, вам, доктор! Как мне вас благодарить? – Женщина порывалась поцеловать Ксении руки.
- Да гоните уже! – Крикнула Ксения. Над городом кружили немецкие самолёты, вокруг разрывались снаряды. Дымом заволокло улицу, ничего не было видно. – Вот-вот немцы войдут. Нам нужно быстрее покинуть город. Давайте!
Им повезло. Когда выехали на дорогу, ведущую в Геленджик, она была почти пуста, лишь изредка появлялись такие же запоздавшие, как они, путники на лошадях или пешком, иногда проносились машины. Женщина стегала ошалевшую от непривычных звуков лошадь, и они быстро мчались по узкой дороге. Слева - горы, справа – беспокойное море, позади – война, впереди - неизвестность.

14 глава
Когда война началась, люди не верили, что немцы дойдут до Новороссийска. Но в сентябре 1942 года город был оккупирован.
Тяжело раненных при обороне Новороссийска, бойцов, сначала доставляли в госпиталь в Геленджике, особенно тяжёлых потом на баркасе, переправляли в Туапсе. Назад судна, гружённые боеприпасами, возвращались только ночью.
Вечером вышли из порта, море было тихим, слышался только звук работающего двигателя. Заливая водную гладь бухты серебром, на небе зависла луна. Небо - черное, усыпано яркими звёздами, линия горизонта тёмно-лилового цвета, а вода – странно голубая. Наблюдая за этой дивной природной красотой, Михаил Николин, капитан судёнышка, не мог отделаться от неприятного предчувствия.
Через час ходу поднялся ветер. Михаил вышел на палубу. Ветер то усиливался, свирепствовал, рвался с гор к морю, вырывая с поверхности миллиарды солёных брызг, то вдруг ненадолго затихал, но лишь для того, чтобы взметнуться с удвоенной силой.
Уже виднелись редкие огни прифронтового Геленджика. Михаил с трудом открыл дверь рубки. Её рвануло, едва не вырвало из петель, он с трудом её удержал. Ветер в одно мгновение превратился в ураган. Рот рвало от ветра, из глаз вышибало слёзы, фуражку сорвало с головы и унесло в море.
Причалить было невозможно, пришлось бросить якорь недалеко от берега и пережидать непогоду. Сколько это будет длиться? Бойцы ждут снаряды.
Небо оставалось чистым. Михаил отыскал ковш Большой Медведицы. Созвездие висело почти вертикально. Значит, всего часа три ночи, рассвет не скоро.
И тут судно ухнуло вниз, высокая волна обрушилась на Михаила сверху и смыла его за борт.
Ледяная вода обожгла, оглушила, потянула на дно. Он изо всех сил заработал руками и ногами, вынырнул на поверхность, хватанул воздуха, огляделся, но буксира не увидел, разглядел только неясные огни вдали, на берегу. Туда ему и надо. Он грёб изо всех сил, но море, которое он так сильно любил с детства, оказалось безжалостным к нему, кидало то вверх, то вниз, то тянуло на дно, не давая приблизиться к берегу.
Мелькнула мысль отдаться воле волн, всё равно не справиться со стихией, но перед глазами возникли образы Нунэ, Сашки, Ксении. Он должен выбраться ради них.
Михаил уже не ощущал холода, а только покалывание острых иголочек по всему телу и грёб, грёб туда, где виднелись неясные огни. Плыл из последних сил. Сознание начинало отключаться, когда Михаил заметил совсем близко белый дым на фоне тёмного неба, почувствовал запах костра и зацепился ногой за каменистое дно. Успел подумать, что берег совсем близко, и перед глазами поплыла нескончаемая стылая чернота.
Сколько это длилось, Михаил не знал, но очнувшись, понял, что лежит на берегу и чьи-то руки стягивают с него мокрую одежду, растирают его спиртом и закутывают во что-то сухое и тёплое.
Разлепив веки, Михаил увидел костёр, белый дым поднимался клочками вверх. В небольшой пещере, защищенной от ветра, два старика варили уху. Они-то и вытащили его из воды.
- Ты с того судна, капитан? – спросил сухощавый старик в вязанной рыбацкой шапочке, и махнул в сторону моря.
- С буксира «Зоркий». Что с ним?
- Да вон, видишь, на якоре болтается. Швыряет его, как скорлупку.
Михаил успокоился. Значит с командой всё в порядке.
Второй старик в шапке-ушанке и обмотанный поверх фуфайки клетчатой шалью, протянул Михаилу тарелку с ухой:
- Давай, налегай, согревайся! А то выпить нечего, весь спирт на тебя извели. – И засмеялся хрипло и добродушно.
В синей эмалированной тарелке среди луковиц и картошки лежала ставридка, в прозрачном бульоне плавали желтоватые кружки прозрачного жира. И то ли от голода, то ли от мысли, что был на волоске от гибели, у Михаила закружилась голова. Он взял дрожащими руками деревянную ложку, откусил хлеб и начал торопливо есть.
- Ничего вкуснее в жизни не ел. Спасибо.
- А что может быть вкуснее ушицы, сваренной на костре? – Улыбнулся старик. 
На рассвете шторм стих так же неожиданно, как и начался. Надев просушенную у костра одежду, Михаил горячо поблагодарил своих спасителей и отправился на причал встречать свой баркас. Увидев его на берегу, потрясённая команда, уверенная в его гибели, бросилась обнимать своего капитана.
На каком тонком волоске висит человеческая жизнь! Во время войны он тоньше паутины. Люди, как утлые лодчонки в бушующем море. То на берег выбросит и забрезжит хоть какая-то надежда, то снова топит в пучине и кажется, что нет никакой возможности выжить. Не зная, что будет с ними завтра, люди на войне живут одним днём, ни о чем не загадывают. И к смерти привыкают.

В Геленджике все дома отдыха превратились в госпитали. Ксения переквалифицировалась в помощника хирурга и работала в лазарете, обосновавшемся в санатории МВД «Звёздочка». Операционную оборудовали в бывшей столовой, где в два ряда стояли двенадцать операционных столов, на которых постоянно шла работа. Прооперировав одного раненого, тут же клали следующего. Кровати стояли повсюду: в номерах, в коридорах, в подсобных помещениях.
Помимо операций Ксения принимала роды, для чего приспособили   небольшое помещение под лестницей. Война войной, а рождение ребёнка не отложишь, на более удобное время не перенесёшь.
Снова, как во времена гражданской войны, не хватало бинтов и лекарств. Бинты стирали, стерилизовали, использовали многократно. Местные жители собирали в горах травы, из которых завхоз Самойлов варил зелье, из которого делали хорошо заживляющие компрессы.
Все работали много, проявляя необыкновенную стойкость духа. Для перевозки грузов приспособили даже осликов, которых прозвали «иисусова кавалерия». У них было удивительное свойство - они не боялись взрывов.
В белой косынке Ксения всё так же была хороша. Легко раненные, но бойкие, солдаты засыпали её комплиментами, звали на свидания. Тогда Ксения сдвигала брови, смотрела строго, грозилась прописать клизму.
Совсем молоденькие солдаты при Ксении стеснялись, раздеваться не хотели, приходилось говорить строго:
- Снимайте брюки! Прежде всего, я – врач! Я отвечаю за ваше здоровье!
Санитарка Николаевна смеялась и ловко стаскивала с бойца сапоги и штаны.

Обработав и зашив рану у бойца, Ксения поспешила в родзал, где на столе в круге света от керосиновой лампы, подвешенной к потолку, лежала совсем молодая женщина. Она выбиралась из Новороссийска и, получив осколочное ранение, потеряла много крови. Пульс исчезал под пальцами. Послушав сердцебиение плода, Ксения мгновенно приняла решение. Несмотря на то, что счет шел на минуты, шанс спасти обоих есть. Хорошо, что при ней была медицинская карта, в которой указана группа крови. Ксения вздохнула и посмотрела на медсестру Катю Краснохуторскую. Та всё поняла без слов. Значит их группа крови совпадала. Катя засучила рукав халата, подкатила второй стол, легла на него.
- Я готова, Ксения Николаевна.
- Спасибо, Катя. – Ксения посмотрела на девушку с благодарностью и начала подготавливать инструменты для переливания. – Мы её спасём. Ещё одна кровница будет у тебя.
Состояние беременной женщины вскоре стабилизировалось, и Ксения сделала ей кесарево сечение. Вскоре по всему госпиталю разнёсся плач младенца.
- Надо же! Слабый, недоношенный, а горластый! – Обрадовалась лежавшая неподалёку Катя. – Крестником моим будет.
- Ты лежи, не вставай. – Ксения укрыла медсестру одеялом, принесла ей сладкий чай.

Поздно ночью, уставшая Ксения вышла на крыльцо госпиталя. Было темно - светомаскировка. Во мгле ощущался ползущий влажный туман, делавший звуки приглушенными. Она немного постояла в раздумье и решила навестить мужа. Идти пришлось в кромешной темноте больше километра.
В блиндаже в жестяной банке вздрагивало пламя сальной свечи, Димитрос читал вслух газету. Лица, сидевших вокруг стола людей, казались неестественно жёлтыми. Непонятно откуда здесь взялась роскошная печка-буржуйка. Чугунная, круглая как бочонок, с украшением в виде бронзового орла. От неё шло такое тепло, что просохли деревянные стены.
Поздоровавшись с бойцами, Ксения легла на топчан Димитроса, он укрыл её шинелью. Она думала, что полежит, послушает последние новости и вернётся в госпиталь, где у неё была кровать, но почти сразу уснула.
Вскоре все улеглись. Димитрос лёг рядом с Ксенией. Лежал и слушал, как её дыхание становилось всё ровнее и глубже.

В ночь с третьего на четвёртое февраля 1943 года отряд под руководством майора Цезаря Куникова отправлялся на территорию, занятую врагом. Шли только добровольцы, которых набралось около трёхсот. Все понимали – мало кто выживет. Димитрос тоже вызвался. А как он мог остаться? Совсем молодые ребята идут. Ксении сказал в последний момент, утром, когда пошёл её провожать. Крикнул вдогонку, что уходит с десантом. Она замерла, медленно повернулась. Ей хотелось сказать: «Ты не должен. Ты – политрук. Твоё дело газеты читать. Да и возраст». Но как такое скажешь, если командир десанта, тридцатитрёхлетний Цезарь Куников, работая в Москве и имея железобетонную «бронь», молодой и красивый, великодушный, умеющий дружить и добродушно шутить, наперекор судьбе ушел добровольцем на фронт и оказавшись здесь, под Новороссийском, завтра поведёт своё подразделение в бой. Она вернулась, обняла Димитроса:
- Буду очень тебя ждать. Ты не должен меня подвести. У вас всё будет хорошо. Вы свою задачу выполните.

Вечером в неясном влажном и холодном воздухе разносились слова клятвы:
- Мы получили приказ командования – нанести удар по тылам врага, опрокинуть и разгромить его. Идя в бой, мы даём клятву Родине, великому Сталину в том, что будем действовать стремительно и смело, не щадя своей жизни ради победы над врагом. Волю свою, силу свою и кровь свою, каплю за каплей, мы отдадим за жизнь и счастье нашего народа, за тебя, горячо любимая Родина. Нашим законом есть и будет движение только вперёд! Мы победим! Да здравствует наша победа!»
Стоя за высокой сосной, так, чтобы её не видел Димитрос, Ксения вытирала слёзы.
Для того, чтобы запутать врага, в эфир пустили радиограмму, что десант будет высаживаться в районе Станички. На самом деле это был отвлекающий десант, основной высаживался в Южной Озереевке.
Тихо плескалась вода. То тут, то там раздавались приглушенные, отрывистые приказы Куникова – грузили на катера снаряды, пресную воду, еду. Затем погрузились десантники. При себе имели только лёгкое вооружение. Куников подал рукой команду, катера ушли в открытое море.
Прошел день в томительном ожидании. Как только стемнело, стали поступать раненые. От них узнавали, что основной десант разбит и небольшой клочок земли в районе Станички, занятый подразделением Цезаря Куникова, стал основным, что за сутки не только отразили восемнадцать атак гитлеровцев, но и продвинулись вперёд. Бои шли ожесточенные. Из-за шторма подкрепление прибыло только на седьмой день.
И вскоре разнеслась весть, что ранен майор Куников. Вместе с ним привезли ещё несколько бойцов. Среди них был Димитрос с тяжёлым ранением в живот.
Лицо Димитроса осунулось, нос заострился, глаза блестели лихорадочным блеском, зубы стучали из-за озноба. На животе марля с расплывшимся жёлто-красным пятном, раненая нога обмотана тряпкой, коричневой от крови. У него начался сепсис. На молчаливый вопрос Ксении начмед Квасенко развёл руками. Ксения поняла, держала мужа за руку всю ночь и чувствовала, как тают в нём силы, как уходит жизнь.
Димитрос умер на рассвете. Ксения не плакала. Её горе не измерялось ни слезами, ни словами. Жизнь остановилась и, казалось, что она не найдёт в себе силы, чтобы встать и работать. Двигалась, будто во сне. Сама обмыла тело мужа, одела чистое бельё.
В промозглый февральский день Димитроса Куракли похоронили.
Сразу после похорон Ксения зашла в палату к Цезарю Куникову. Он был без сознания. Лицо посинело, губы чёрные, дыхание слабое. Тяжелое ранение позвоночника не давало шансов выжить. Борьба со смертью длилась двое суток. Снова видеть, как угасает человеческая жизнь, было невозможно. Ксения вышла из палаты.
Вскоре разнеслась весть, что умер майор Цезарь Куников.
Его хоронил весь Геленджик. Похоронная процессия растянулась по всей улице Луначарского.
Кто-то тронул Ксению за локоть, она обернулась и едва не потеряла сознание. Перед ней в офицерской шинели с погонами капитана военного медика стоял Герман Щедринин.
- Как ты сюда попал?
- Ты же знаешь, в чем смысл моей жизни, любезная Ксения Николаевна. Служение людям. Как ни пафосно это звучит, но это так. Я служу. Мне так легче жить. К тому же надеялся, что ты здесь, а не в оккупированном Новороссийске.
Они остановились и смотрели друг на друга, а мимо шли и шли люди. Герман заметил, что у Ксении появилась седина. Она была ей к лицу. Не старила. У Германа добавились морщины вокруг глаз и волосы стали совсем белые.
- Димитрос погиб. Вчера похоронили.
- Прими мои соболезнования. А Полли умерла.
Они шли по коридору госпиталя. Со всех сторон слышались хрипы, стоны, сопение, воздух был тяжёлый, и Герман подумал, что ничего в его жизни не изменилось, всё как во времена прошлой войны. Только воевали теперь с детьми тех немцев, что уже были здесь в начале века. И снова рядом Ксения. Близкая и далёкая одновременно.
Из института его не отпускали, убеждали, что он нужнее на кафедре, где обучает военных хирургов. Герману удалось убедить руководство, что у него хорошие ученики, что они заменят своего учителя и его натиску уступили.
Им навстречу шел начмед Квасенко. Увидев Германа, бросился его обнимать:
- Вот так сюрприз! Я учился у вас, Герман Всеволодович. Не помните?
- Как же, не помню? Я всех помню. Готов работать под вашим руководством.
- А у меня большая надежда на вас. Пара рук нам нужна, тем более таких золотых, как ваши.
- В таком случае, не будем терять время даром, идёмте оперировать. – Герман подхватил полевой набор хирурга, с которым не расставался с четырнадцатого года. Изготовленный в Швейцарии набор, где в специальном кожаном саквояже для каждого инструмента было отдельное место, и сами инструменты не имели цены, он был подарен Герману Всеволодовичу благодарным пациентом и выручал его, когда приходилось оперировать на выезде.
В операционной на столе лежал солдат, совсем мальчишка, побывавший в самом пекле на плацдарме в Станичке. Его нога была раздроблена выше колена. Собрать обломки костей мог только специалист самого высочайшего класса. Иначе ампутация.
- Хирургия – это искусство, в ней нет шаблонов, одинаковых случаев, нужно уметь принять единственно верное решение и всегда возможна ошибка, которую нельзя допустить. – Привычно, как студентам, пояснил Герман стоявшим рядом врачам, потом спохватился, улыбнулся.
Он был как всегда спокоен, его уверенность в том, что всё будет хорошо, передавалась всем присутствующим. Вызвавшаяся ассистировать ему, Ксения в очередной раз поразилась – как ему это удаётся?
Операция продлилась три часа. Нога была спасена. Начмед Квасенко радовался, как мальчишка.
Они стояли втроём на крыльце госпиталя. Был неясный зимний рассвет. Клочьями плыл туман. Плыл и плыл. В нём исчезали немногочисленные городские огни. Сильно похолодало.
- Ещё до революции, живя в Петербурге, не думал, что на черноморском побережье можно так мёрзнуть! – Герман Всеволодович потёр озябшие руки.
- Для России это – юг, а для Черного моря – северный берег. Вот и думайте! – отозвался Квасенко и смущенно отвернулся, увидев, как Герман обнял Ксению и прикрыл её полой своего пальто.
- Мы с Ксенией Николаевной знакомы с гражданской войны. У нас есть взрослая дочь. – Пояснил Герман, заметив неловкость начмеда.

15 глава
На северо-западе Новороссийска шли ожесточённые уличные бои. Большинство горожан покинули город. По Сухумскому шоссе спешили те, кто ещё не успел.
 Проводив Ксению, Анни стояла у калитки, наблюдала, как в небе кружил немецкий самолёт, сбрасывая листовки. Они, как осенние листья, парили над городом, сыпались на тротуар рядом с домом. Анни подняла несколько штук, начала читать. На плотной, шероховатой бумаге крупным черным шрифтом написано: «Это отцовская забота Гитлера о советских людях», «С Власовым за свободную, счастливую Россию!», «Счастье для всех русских, которые уйдут от рабства жидовского сталинизма и придут к нам!», «Требуйте мира! Бейте политруков – агитаторов войны!» На одной из бумажек написано: «Смерть протягивает к тебе свои руки! Подумай о своей семье! Сдавайся в плен!», в правом верхнем углу нарисован череп, а ниже – ПРОПУСК. И пояснение, что с этой бумажкой советский воин может перейти на германскую сторону и всё у него будет хорошо.
Анни скомкала листовки, бросила их в стоящую рядом урну и побежала домой. Долго держала руки под водой. Было ощущение, будто подержала в руках скользкую, бородавчатую жабу.
Она была убеждена, что немцы, благоразумные и цивилизованные люди, такие же как французы, не могут причинить вред гражданскому населению и наотрез отказалась ехать с Ксенией в Геленджик. Отмывая руки, думала: да, пишут гадости, черепа рисуют, предлагают предавать, но это же война! Что тут поделаешь?
Недалеко от дома разорвался снаряд, зазвенело разбитое стекло на кухне.
И вдруг всё стихло. Тишина стояла такая, что слышно было, как монотонно зудел у разбитого окна комар.
Анни села на диван. На глаза ей попался семейный альбом Николиных. Ксения перед уходом взяла из него несколько фотографий. Тяжёлый, в кожаном переплёте, с золотым тиснением, альбом хранил не только запечатлённые важные моменты жизни семьи, случайные кадры – маленькие фрагменты ушедшей жизни, но и старый запах. Она перевернула первую страницу. Мария Семёновна, совсем юная, в платье с турнюром, стоит почти спиной к фотографу, повернув голову назад. На ней те самые серьги, что были подарены Асе на совершеннолетие и которые она не хотела носить. Вот свадебное фото Николая Ивановича и Анастасии Феоктистовны. Красивые. И счастливые. На семейном фото в центре сидит с царственной осанкой и таким же взглядом Мария Семёновна, рядом – Анастасия с маленькой Ксенией на руках. По бокам стоят Николай Иванович и Миша. Кажется, это всё было совсем недавно, а как много воды утекло и как сильно всё вокруг изменилось.
Вдали, в конце улицы, послышался странный шум. Он приближался, нарастал и вскоре стал угрожающим. Анни выглянула в окно и отпрянула.
По улице, во всю ширину, в несколько рядом текла серая, бесконечная река. На мотоциклах ехали немцы. И этот поток выглядел настолько угрожающим, что Анни пожалела, что не покинула город.
Казалось, колонна никогда не закончится. Прижав к груди альбом, Анни стояла у разбитого окна, пока не начало темнеть. Прибив к раме вместо стекла кусок фанеры, легла, не зажигая свет и не раздеваясь на диван в зале и прислушивалась к незнакомым звукам. Вдали, на восточной стороне бухты гремела канонада, по улице проезжали машины. Вдруг услышала, как в дверном замке повернулся ключ. Это кто-то из своих. В комнату вошла Нунэ.
- Почему вы не уехали, Нунэ?
- Вы меня напугали! Сами-то почему не уехали? У меня в городе дела. Я думала, здесь никого нет. Хотела пожить, наш дом разрушен. Можно?
- Конечно, живите, так даже лучше. Это и ваш дом тоже. Только, вы ведь коммунистка, вас весь город знает. Вам опасно оставаться в городе.
- Буду выходить только ночью.
 
Днём из дому выходила только Анни. Снова, как в гражданскую войну, на рынке меняли вещи на еду. Почему-то всегда, во все тяжёлые времена, находятся люди, у которых есть еда, и они за буханку хлеба в обмен получают старинные кольца, шубы, шелковые шали, дорогую посуду. Богатеют, пока другие голодают.
Анни сделалась связной у Нунэ. В городе работала агентурная сеть и она ходила два раза в неделю во вновь открывшийся храм, ставила длинную восковую свечку и в это время к ней подходил невысокий, худощавый дьячок, чтобы помочь, и она называла ему несколько чисел, которые нельзя было записывать, а только запоминать.
На месте цветущего города снова были руины. Больше половины домов было разрушено. С пяти вечера до пяти утра длился комендантский час, за нарушение которого расстреливали на месте. По всем улицам и площадям стояли виселицы, на них подолгу висели трупы мужчин, женщин и даже детей. Ночи напролёт немцы веселились в кинотеатре «Москва», превратив его в кафешантан, в котором их обслуживали русские девушки. Кто по принуждению, а кто добровольно.
Сменив элегантную шляпку на серый вылинявший платок, Анни по просьбе Нунэ бродила по городу, собирала информацию. На старуху не особо обращали внимание.
Однажды на центральной улице Анни встретила нарядную и улыбающуюся Лию Петкявичуте, которая хотела пройти мимо, но поймав осуждающий взгляд Анни, остановилась:
- Не смотри на меня так, Анни. Все мы умные, когда дело касается других. А когда нас, не до мудрых измышлений. Жить хочу! Представляешь? – В голосе сильнее, чем прежде слышался латышский акцент. - И голодать не хочу! Наголодалась! Экономкой я служу у коменданта. Язык с детства знаю. И нищету знаю. На вот! – Она сунула опешившей Анни в сумку плитку немецкого шоколада. – Немецкая власть, похоже, надолго, если не навсегда. Вот ты как жить собираешься?
Анни пожала плечами.
- Не знаешь? А я знаю! И плевала я на вашу советскую власть! Нашли дурочку – служи им в подполье, рискуй собой! Не хочу! – Почти выкрикнула Лия и пошла дальше.
Провожая взглядом Лию, удалявшуюся с видом победительницы, Анни думала, что каждый волен сам выбирать в трудной ситуации как ему жить – оставаться человеком, или …   пыль вытирать в комнате немецкого коменданта.

Комендатура располагалась в здании горисполкома, в Госбанке – гестапо, парк имени Ленина немцы превратили в кладбище. И по всему городу – стояли виселицы, предназначенные не только для казни, но и как напоминание жителям об их полной бесправности и зависимости от новых хозяев жизни. Немногочисленные горожане с надеждой поглядывали на восточный берег Цемесской бухты, где Советская Армия удерживала цементный завод и дорогу на Сухуми, и надеялись на скорое освобождение города.
Вечером, едва темнело, Нунэ уходила из дома. И каждую ночь Анни не могла уснуть, ждала её возвращения.
Однажды Нунэ пришла под утро в испачканном кровью платье. На предплечье правой руки была намотана окровавленная тряпка, при этом она довольно улыбалась.
Пока Анни обрабатывала рану, Нунэ говорила:
- Что, Анни, как вам истинные арийцы? Рвутся к бакинской нефти. Но ничего у них не выйдет. Знаешь, как наш город они хотят назвать? Адольфштадт! Как вам? Не бывать этому.
- Ранение откуда?
- Шальная пуля. Ничего страшного, чуть коснулась. Главное, наши все живы и девочке помогли.
Полицай Шматько, родом из Тернополя, сидевший в тюрьме за изнасилование, был освобождён немцами, пришёл с ними в Новороссийск, и в первый же день схватил на улице школьницу четырнадцати лет, затащил в пустой дом, неделю насиловал и мучил её. Узнав об этом от её бабушки, Нунэ организовала спасение девочки. Полицая убили, а ребёнку помогли выбраться из города.
Анни закрыла лицо руками, подумала, как хорошо, что Ксении и Аси нет в городе.
- Опасно тут, Нунэ. Заходил полицейский, не знаю его должности, русский. Картавый такой. Говорил быстро, глотал буквы, еле поняла. Хотят в нашу квартиру немца заселить.
- Это плохо. Придётся мне уходить.
На рассвете Нунэ покинула квартиру, а Анни пошла последний раз в церковь.
Превратившись в потрёпанную сгорбленную старушку, быстро шла по улице, без конца повторяя числа, но донести их по назначению не смогла, попала в облаву.
Согнав случайных прохожих на площадь, полицаи всех обыскали и погнали в неизвестном направлении.
Угрюмая колонна, подгоняемая охранниками с овчарками, долго шагала по улицам, потом вышли из города, двинулись мимо виноградников, вдоль цемесского болота. Упавшую женщину немец убил выстрелом в голову. Перепуганные люди закричали от ужаса. На плохом русском им прокричали, что, если они остановятся, их расстреляют на месте. Колонна, охая и причитая, тронулась дальше. Бездыханное тело осталось лежать на дороге.
Смертельно напуганная Анни смотрела на пронзительно синее небо, оглядывалась на оставшееся далеко позади море, слушала беззаботный щебет птиц и шагала, с трудом переставляя больные ноги.
Пока дошли до Владимировки, где был оборудован лагерь, Анни стёрла ноги в кровь. Их затолкали в деревянный барак и заперли снаружи дверь. Уставшие люди забрались на деревянные трёхэтажные нары и пытались угадать, что их ожидает. Но вскоре уснули, несмотря на холод, голод, и на то, что лежали на голых досках.
Утром их выгнали на улицу и долго держали под холодным, колючим дождём. Потом полицай прокричал, что каждое утро, когда ударят в рельс, все должны быть на построении. Раздали по куску черного хлеба и по кружке крутого кипятка, выдали лопаты и приказали рыть траншею глубиной полтора метра.
Дождь утих, подул холодный ветер. Люди долбили кайлом твёрдую каменистую, мокрую после дождя, землю, выгребали из траншеи лопатами. Через час у Анни не осталось сил совсем, ей удавалось стоять только потому, что она опиралась на шершавый черенок лопаты, от которого у неё все ладони были в занозах.
То, что было важным ещё вчера, теперь не имело значения. Теперь главным, всепоглощающим было только одно желание - согреться и поесть. Утром, в обед и вечером им выдавали по куску черного сырого хлеба и по кружке кипятку.
Вечерами, лёжа на жёстких нарах, Анни растирала больные, сильно отёкшие ноги, такими же больными руками, которые она не могла сжать в кулак, и прислушивалась к разговорам.
- Большевики нам говорили, что всё старое плохо. Всё разрушали. Немцев я ждал. Думал, всё вернём, всё будет по-старому. И что теперь?
- Ну-ну! Дождался!? Рад теперь? Подохнем все тут.
- А, может, всё ещё будет хорошо? Может, только пугают? Доты достроим и по домам распустят?
- Ты виселицы видела? Не напугали они тебя? А евреев? Всех собрали, и в расход. И малых детишек не пожалели.
- А в клубе Маркова какую-то кабаре устроили. Девушек заставляют танцевать, а потом немец или румын имеет право любую забрать для увеселения. Моя соседка Танечка там. Хорошая девушка, честная. Шешнадцать годов всего. Плачет, а деться некуда. Убить обещалися. И её, и мать, и братишку Федьку.
Анни молчала, в разговорах не участвовала, сил говорить не было. Удивлялась только – как немецкая власть смогла так оболванить народ, что он превратился в зверя?! Что случилось с целой нацией?

Каждый вечер Анни молилась, чтобы утро не наступало, но на рассвете полицай изо всех сил колотил по рельсу, и измученные, не отдохнувшие за ночь, узники сползали со своих нар, съедали по куску хлеба и шли в горы рыть траншеи.
Анни с трудом переставляла распухшие ноги, карабкаясь вверх по горе, ковырялась лопатой в указанном ей месте и думала об одном – не упасть. Если упадешь, тут же пристрелят.
Однажды, среди вновь прибывших рабочих мелькнуло знакомое лицо. Анни окликнула:
- Борис Васильевич!
Это был её бывший и единственный мужчина, с которым она недолго и неудачно состояла в гражданском браке. Увидев Анни, он почему-то сдернул с головы фуражку, кивнул ей головой, обрадовался.
- Почему ты здесь? Скажи, что ты – француженка. Тебя отпустят.
- Я большую часть жизни здесь прожила. Эта страна теперь моя, а не Франция.
- Не говори никому эту хрень, Анни. Молчи. Я тебе помогу. И себе.
Анни слышала, как Борис Васильевич Беззубко беседовал со стоявшим на воротах охранником. Раньше он называл себя сыном рабочего и крестьянки, теперь утверждал, что из купцов. И что его жена – француженка и находится тут же, в лагере. Похлопотать бы надо. А он отблагодарит, на ненадёжных будет доносить. Полицай его слушал внимательно, потом ударил прикладом винтовки по голове. Беззубко отполз, вытирая окровавленное лицо.
«Вот так будет всегда. – Подумала Анни, равнодушно глядя на разбитое лицо Беззубко. Вслух произнести слова у неё не было сил. – Вот, показал ты, Борис Васильевич, своё истинное лицо. Хотел лизать врагу сапоги? А они не оценили.»
На следующее утро Анни не смогла подняться. Распухшие ноги не влезали в боты. Хотелось пить и есть. И смерть уже не страшила. Наоборот, казалась спасением. Её оставили лежать на холодных и жестких нарах.
Вернувшиеся вечером рабочие нашли уже остывшее тело Анни.
 
16 глава
После ареста игуменьи с благословения епископа Арсения надели на Ташу рясу и апостольник, и стала она послушницей Ефросиньей, а вскоре постригли её в рясофор – первую степень монашества. Он же благословил послушницу Ефросинью сопровождать игуменью в ссылку.
Пока Архелая сидела в тюрьме, Таша носила ей передачи, и когда повезли игуменью на поселение, отправилась следом.
Ссыльных священников набралось целый состав. Отдельный вагон выделили для игумений и монахинь. Его прицепили в конце состава. Не очень бдительный молодой конвоир принял Ташу за узницу и, со словами:
- Что ты, бабка, тут топчешься? Полезай! – подтолкнул её к вагону.
Обрадованная, что Архелая не останется в пути одна, Таша разыскала игуменью в дальнем, холодном углу вагона и тут же принялась хлопотать, уговаривать, просить, чтобы переместить её поближе к одной из двух чугунных печек.
Их везли в Усть-Сысольск в столыпинских вагонах, не очень удобных, но, для больной Архелаи главным было наличие печки-буржуйки, возле которой можно было погреться.
Таша Николина и Женя Степновская, когда-то учившиеся в гимназии в одном классе, а теперь ставшие послушницей Ефросиньей и игуменьей Архелаей, не выглядели ровесницами. Несколько лет в тюрьме сказались на здоровье игуменьи, она сильно постарела, почти ослепла и ходила с большим трудом, опираясь на сучковатую палку, которую раздобыли перед отъездом. Таша ухаживала за подругой.
Послушав недовольный ропот, всхлипы женщин, Архелая заговорила негромко, все притихли и слышен был только перестук колёс и слабый голос игуменьи:
- Никогда не нойте, сёстры, не жалуйтесь, не гневите Бога! Уныние – самый страшный грех. Все грехи Господь прощает, кроме уныния. Это – хула на Духа Святого – думать, что Он не милостив, что Он жестокий, что ты погибнешь, не спасёшься. Это – бесовская ложь. Это всё бес вам лжёт. Никогда не верьте этому. Господь долготерпелив и многомилостив. Мы всё ближе и ближе к вечности. Аминь!
Женщины притихли, кто-то забормотал молитву, кто-то крестился.
На станции Камышовка в вагоне произвели проверку и обнаружив Ташу и сестру Феониллу, следовавшую за своей игуменьей, высадили их на пустой перрон со словами:
- Нема рабов. Идите по своим семьям.
- Так они и есть наша семья. Моя игуменья совсем слепая, пропадёт без меня. Пустите к ней. – Взмолилась Таша.
Но дверь вагона перед ней захлопнули и поезд стал быстро набирать ход.
Дальше женщины добирались сами. Никто не знал, где находится Усть-Сысольск и как туда доехать, но Таша, вместе с сестрой Феониллой, упорно двигались в нужную им сторону.
В Вятке у них была пересадка, они случайно обнаружили поезд с заключенными священниками. Обрадовались, благодарили Бога за возможность передать продукты, постирали их грязную одежду.
Игуменья Архелая совсем обносилась. Она всегда на себе экономила, изнашивала рясу и апостольник до полной ветхости и, пробыв долгое время в тюрьме, Архелая больше походила на нищую оборванку, чем на бывшую игуменью большого и богатого монастыря.
На базаре Таша выменяла тщательно ею оберегаемые две золотые монеты, выданные Архелаей в тот день, когда она распускала монастырь, на отрез сурового полотна. При тусклом свете керосиновой лампы сшила новый подрясник, заштопала одежду Архелаи, одела её во всё чистое и тёплое.
 
По приезде в Усть-Сысольск игуменью отправили на поселение и Таша окончательно поверила, что помогли её ежедневные молитвы. Они сняли небольшую комнатку у сердобольной хозяйки и каждый день ходили в лес молиться, служили литургию. Так прожили они два года, а в тридцать девятом году по чьему-то доносу Архелаю снова арестовали. Таше предложили отказаться от монашества, служить советскому народу, а не богу. Но она отвечала, что без Бога не сможет жить. Молитвы давали ей твёрдость духа и даже радость. Господь и вера стали прибежищем для Натальи Николиной. Несмотря на трудности, на душе у Таши было радостно, она готова была к любым лишениям.
Через год Архелаю выпустили, но как оказалось, ненадолго. Вскоре ей дали новый срок и отправили в Казахстан. Таша с Феониллой, похоронившей свою игуменью, последовали за ней. 
Войну они встретили в городе Гурьеве, в старом, отремонтированном собственными руками сарайчике. Архелая была совсем плоха, почти не ходила и совсем мало ела – небольшой кусочек хлеба или одну картофелину в день. Ощупывала ноги с распухшими венами, но не жаловалась, а только истово молилась.

17 глава
Второй год шла война.
Немцы верили в свою победу. В Берлине изо всех репродукторов неслись бравурные марши. И оттого, что Отто Майер был доволен успехами своей армии, у Аси невольно закрадывалось сомнение, что Советский Союз сможет переломить ситуацию и, временами, ей становилось очень страшно. Горькая печаль выползала по ночам из всех углов, сводила с ума, и она всё чаще нащупывала в ридикюле подаренный Отто маленький браунинг, и всё труднее ей было сдерживать себя, чтобы не пристрелить его.
Но каждый раз останавливала мысль о долге перед родиной. Это было важнее всего. На данный момент для неё нет и не может быть ничего важнее того, что она добывает необходимые для её страны сведения, умудряется делать это, не вызывая никаких подозрений у Отто, и тем самым каждый день и час делает шаг к победе над фашистами.
Созданный Асей образ заботливой и красивой дурочки сводил Отто с ума. Он не хотел расставаться со своей Вилде ни на один день, и даже познакомил её с мамой.
Фрау Майер отнеслась к ней благосклонно, угощала чаем с яблочным штруделем и могла бы показаться милой пожилой женщиной, если бы не фотография её сыновей в дорогой рамочке, стоявшая на комоде. Два здоровенных рыжих братца стояли в обнимку и улыбались на фоне виселицы.
Это у Достоевского люди, совершающие зло, понимают, что они делают и оттого рыдают, и мучаются. Здесь же целая нация оболваненных людей пытала, убивала, закапывала себе подобных живьём, травила их газом и считала это нормальным делом! Повесить женщину? Да всегда пожалуйста! А что тут такого? Какое раскаяние? Вы о чём? Они же не люди! И маменьке – фото в подарок. Пусть порадуется за сынков-живодёров. А она и радуется. Вот они – живые, здоровые, счастливые. Что ещё нужно любящей матери?
Если позволяли условия, Отто брал Асю с собой в поездки по оккупированной территории, и она повсюду снимала на подаренный им фотоаппарат «своего любимого Отто». На фоне орудий, танков, желательно, чтобы в кадр попало название населённого пункта.
Самыми приятными для Аси были дни, когда Отто уезжал один. Не нужно было притворятся, что-то изображать, ложиться с ним в постель. Тогда Ася спокойно изучала содержимое сейфа, открывая его сделанными со слепка ключами, снимала всё на тот же фотоаппарат фирмы «Leica» и тут же отвозила плёнки фрау Фиш.
Она помнила, что не все разведчики, заброшенные в тыл, возвращались домой. Абвер и гестапо не дремали. Старалась быть предельно внимательной к каждой мелочи.
Однажды, в кафе, куда её пригласила фрау Майер, Ася обратила внимание, на офицера, сидевшего за столиком напротив. Кобура с пистолетом у него была пристёгнута справа. Немцы носят слева. Кто он? Свой или чужой? Когда фрау Майер разглядывала в своей чашке остатки кофейной гущи, надеясь увидеть там своё прекрасное будущее, Ася улыбнусь офицеру, привлекая внимание. Затем накрашенными ноготками отстучала по столу: «Опасно. Кобура должна быть слева». Если – враг и что-то заподозрит, скажет, что отстукивала мелодию. Но нет, не враг. Мужчина разобрал перебор из точек и тире. По глазам увидела – понял. Улыбнулась уголками губ. Весь день на душе было хорошо – своему человеку помогла!
В середине 1943 года Отто направили в Харьков. Ася получила от резидента указание последовать за ним во что бы то ни стало. Оказалось, что Отто и сам хотел взять её с собой, и ему там подготовили квартиру.
По дороге на Украину, Отто был зол, срывался, швырял вещи. Ася, изо всех сил изображая заботу, уговорила его поделиться с ней своими переживаниями и узнала, что немцы потерпели сокрушительное поражение в танковом сражении под Курском. Такой счастливой она давно не была.
Когда ехали через Польшу, Отто решил устроить ей экскурсию и показать, как Германия борется со своими врагами, и повёз её в концлагерь недалеко от городка Биркенау.
Увиденное Асей зверство было чудовищным. Как могли немцы до такого додуматься? Чей извращенный разум всё это придумал и воплотил в жизнь? Как люди могли такое допустить?
Смерти было так много, она была на каждом шагу, к ней привыкли. Люди жили, когда жить было невозможно. Как человек мог такое вынести? Откуда у узников брались силы? В грязных полосатых одеждах, с серыми старческими лицами и запавшими глазами они уже казались мёртвыми. Они бродили как тени, не обращая ни на кого внимания. И Ася, представляя, как она, с белыми локонами, в меховой накидке, в кокетливых ботиках на высоком каблуке и шелковом синем платье рядом с довольным и холёным оберштурмбанфюрером омерзительно смотрится на их фоне, с огромным трудом изображала на лице равнодушие.
Но это было не всё. Отто с гордостью показал ей газовую камеру и печи для сжигания трупов. Стоял ужасный запах. Ася не знала с чем его сравнить. Она почувствовала тошноту и головокружение, еле удержалась на ногах. Помогло умение подавлять эмоции. Приложив надушенный платок к лицу, сделала медленный вдох, потом выдох и сжала в кармане крошечный браунинг. Его пули вполне хватило бы для этого улыбающегося ничтожества. Жаль только, что его смерть ничего бы не решила. Собрав всю силу воли в кулак, предложила Отто сделать его фото рядом с топкой и на фоне приготовленных для сжигания трупов – скелетов, обтянутых кожей, но он наотрез отказался и быстро зашагал к машине.
Когда машина выехала из ворот концлагеря и помчалась по ровной дороге на восток, Ася смотрела на раскинувшиеся вокруг чистенькие поля, на которых спокойно трудились польские фермеры и паслись тучные коровы. Разве не знали эти люди, что за чёрный дым валит из труб и что за пепел осыпается на их поля? Не могли не знать. Многие из них в лагере работали.
Отто возбуждённо говорил о том, что всех, кто будет противиться установлению фашистского режима, ждёт концлагерь. Ася не могла смотреть на него, сказала, что хочет спать и закрыла глаза. Не хотелось ничего видеть, слышать, думать. Просто умереть вместе с теми узниками.
В полуразрушенный Харьков приехали поздно вечером. Долго петляли по тёмным улицам, пока добрались до нужного дома на улице Клочковской. Фонари не горели, окна были скрыты светомаскировкой, Отто светил под ноги фонариком. Ася усмехнулась: так и будете всегда жить в темноте, бояться света. К этому вы стремитесь?
Доставив Асю на квартиру, Отто тут же, несмотря на поздний час, уехал по делам.
Отыскав в буфете бутылку мерзкого шнапса, Ася выпила полную рюмку. Потом ещё. Пила, не закусывая, и не пьянела. И легче не становилось. Увиденного ею горя было так много, что его невозможно было залить спиртным. С этой болью вообще ничего нельзя было сделать. Она знала одно – её горе утихнет только после разгрома фашистов. Скорей бы!
Вернувшийся утром Отто недоумевал – отчего его всегда весёлая Вилде хмурится, как дождливая туча, что зависла над этим промозглым русским городом и моросит холодным мелким дождём.
- Но ты же весел! Твоё настроение не зависит от моего. И от погоды тоже. Радуйся! - Ася грубо оттолкнула его руку.
- О! Что с тобой? Кажется, я догадываюсь. Ты скучаешь по милой, уютной Германии? -  У Отто было хорошее настроение и он не стал удерживать Асю, когда она сказала, что пойдёт спать одна.
Ей всё труднее удавалось сохранять образ невозмутимой дурочки, ещё недавно так легко удававшийся при любых, самых тяжелых обстоятельствах. Она устала. Она хотела стать Асей Куракли и поплакать у матери на плече. Но она справлялась, говорила себе, что нужно работать. Вот и теперь обняла ненавистного Отто:
- Ты прав, я скучаю по Берлину. И ты надолго уходишь. Расскажи, чем занимаешься. Развесели меня. Ты же знаешь, как я люблю слушать о твоих успехах.
И Отто рассказывал, уверенный, что глупая хорошенькая Вилде тут же всё забывает. Так она узнала и сообщила через заранее подготовленный канал связи о том, что более пяти тысяч кадровых, готовых на всё, разведчиков работает на оккупированной территории СССР, которая разделена на тринадцать генеральных округов, в каждом из которых назначен начальник полиции безопасности СД. Генеральный округ делится на округа, во главе которых стоят гебитскомиссары, округа – на районы, а те на волости, которыми управляют национальные спецслужбы из предателей.
Но самой важной на тот момент была информация, что на случай отступления, «Абвер» готовит агентов для подрывной деятельности на оставленных территориях. Отто назвал число предателей, которых готовит его ведомство – почти тысяча человек. Среди них были те, кто сотрудничал по убеждению, эти самые надёжные и отчаянные, но были и такие, кто соглашался сотрудничать из-за невыносимого голода и побоев. Спецслужбы Германии так же вербовали подростков. На их неокрепшее сознание было легче воздействовать и на них меньше обращали внимания во время заброски в тыл. Ася, слушала, сжимая кулаки. 
Что поделаешь - люди все разные. В хороших и благоприятных обстоятельствах они милы, вежливы, работящи, но в тяжёлых ситуациях, когда на кону стоит выживание, личное и их близких, не все совершают подвиги, а проявляют свои самые худшие, постыдные качества.
Подслушав разговор Отто с его заместителем, Ася поняла, что где-то в городе есть место, где хранятся документы со списками оставляемых агентов «Абвера» после отступления немцев, с планами диверсий, со сведениями о передислокации войск. Теперь её задачей было узнать, где это всё находится.
Сделав вид, что изрядно выпила, Ася начала капризничать, говорила, что боится оставаться в чужом городе одна в квартире и его, «любимого Отто», тоже не хочет отпускать одного. Очень опасно.
- Глупости не говори, Вилде. Вокруг все свои, город охраняется. Мышь не проскочит, не то, что партизан.
- Нет-нет, не оставляй меня! Я умру от страха! – Ася боялась, что ей не удастся уговорить Отто взять её с собой, она вцепилась руками в его китель и зарыдала. Горячая пощечина обожгла лицо. Теперь она плакала искренне, не притворяясь, оттого что самым сильным желанием было убить его, но нельзя. Вот и браунинг в кармане, согретый её рукой. Что стоит выпустить в него несколько пуль? Но ведь цель так близко, нужно ещё немного поднажать, убедить. Ей ничего не надо, просто она проедет с ним в машине, проводит его до места службы, а потом поедет на трамвае до Сумской улицы, прогуляется по городу. Говорят, многие горожане, вспомнив свою прежнюю, дореволюционную, жизнь открыли множество магазинчиков. Ведь в России была революция, Отто? Это, наверное, ужасно, да, Отто? Так вот, они открыли множество магазинчиков, я хочу посмотреть.
И ей удалось его уговорить. Отто неожиданно смягчился, вытер ей слёзы своим надушенным платком и разрешил поехать с ним.   
Они остановились у полуразрушенного дома. Когда Отто входил в открывшуюся перед ним бронированную дверь подвала, Ася его окликнула, подбежала, повисла на нём, долго целовала, а сама разглядывала помещение. Подвал полуразрушенного неприметного дома на Конюшенной улице оказался хорошо укреплён изнутри толстыми бетонными стенами и прочными металлическими дверьми со множеством засовов. Охрана пряталась среди развалин, тем самым ничем не привлекая к дому внимания.
Трамвай, дребезжа и позванивая, свернул с Белгородской улицы на Сумскую. Вагоновожатый объявлял остановки сначала на плохом немецком, потом на украинском языке.
Фотоателье «Рембрант» с новенькой, ещё не выгоревшей на солнце, вывеской размещалось между недавно открытыми магазинами.
Ася вошла, громко звякнул колокольчик, из боковой двери, отодвинув тяжёлую портьеру, вышел пожилой, сильно хромающий мужчина.
- Моя знакомая сказала, что вы делаете цветные портреты.
- Цветные портреты – это у художников. У меня только чёрно-белые фотографии.
- Очень жаль. Вы не знаете, где я могу заказать цветное фото?
- С вашей внешностью вы и на чёрно-белом фото будете выглядеть прекрасно.
Ася облегчённо выдохнула. Это был пароль. Мужчина посмотрел на неё с интересом.
- Вы и в самом деле будете хороши на любом фото.
- Спасибо. - Ася прошла в подсобное помещение, на клочке бумаги быстро написала зашифрованный текст с координатами подвала, сунула в руку мужчине записку. – Это срочно и очень важно.   

В тот вечер за окном стоял плотный туман, будто молочная пелена окутала город. Отто сильно задерживался. Ася нервно ходила по комнате из угла в угол.
Только под утро она услышала его шаги. Хотелось сжаться в комок, раствориться в воздухе, исчезнуть, забиться куда-нибудь в угол. Но она вытянулась во весь рост, сладко, будто во сне, застонала, когда холодная, будто лапа динозавра, рука, легла ей на плечо.
- Отто, дорогой! Почему так долго?
- Наш бункер вскрыт. Все документы похищены, Вилде.
Она зевнула, обняла его:
- Какой бункер, дорогой?
- Тот самый, куда я тебя возил. – Он пристально смотрел ей в глаза.
- Прости. Я сегодня весь день бродила по городу, замёрзла, выпила и уснула. Так что даже не очень понимаю, о чём ты говоришь. Для тебя это важно, милый. Прости меня. Кто мог похитить?
- Подлые русские свиньи. Партизаны. Они кругом. – Он провёл всё ещё холодной рукой по лицу Аси, потом по спине, со злостью посмотрел на неё сузившимися глазами. Она невольно поёжилась. – Насколько ты хороша, Вилде, настолько и глупа. Я тебя в жёны не возьму. Отправлю, пожалуй, завтра тебя в Берлин. Тем более, что тут скоро будет не до тебя.
Как же хотелось рассмеяться ему в лицо и сказать: «На черта ты мне нужен! Жду не дождусь, когда избавлюсь от необходимости терпеть прикосновения твоих вечно холодных рук!». Но Ася надула губы:
- Как же я без тебя, Отто?
В его глазах немного убавилось злости. Он скинул китель, потом брюки, пошёл в ванную, громко хлопнул дверью.
Эти чистенькие, ухоженные, часто хорошо образованные, в отлично сшитой на фирме «Хьюго Босс», форме, немецкие офицеры были пронизаны ненавистью не только ко всему русскому, но и ко всему миру. Они, в принципе не способны были на такие чувства, как любовь. Ведь любовь творит чудеса, преображает души, делает их лучше. Всё живое питается от любви человека к человеку и к человечеству. Когда её нет, в душу вселяется ненависть и она превращается в чёрную бездну, в ней нет и не может быть места добру, она способна только на разрушение и смерть. И то, что они называют любовью, на самом деле, всего лишь физическое влечение к женщине, которое быстро проходит.
Отто решил отправить Асю в Берлин на следующий день, и она поспешила к связному в фотоателье на Сумской улице, чтобы передать начальству о своём вынужденном отъезде.
Идя по противоположной стороне улицы, Ася увидела у двери ателье двух немецких охранников с автоматами. Войдя в магазин мужской одежды, Ася сказала продавцу, что подбирает подарок мужу и долго выбирала шляпу, наблюдая за фотоателье сквозь стеклянную витрину. Вскоре оттуда вывели связного и затолкали в машину.
Вечером раздражённый Отто сообщил, что в краже документов замешена женщина, что в городе идут облавы и пока выезд из города запрещён. Придётся ей несколько дней побыть здесь и поэтому завтра они идут на день рождения к обер-бургомистру Семененко.
Понимая, что связной из фотоателье не выдержал пыток и всё рассказал, возможно, описал её, и что над ней нависла опасность, Ася отказывалась ехать к бургомистру, ссылаясь на головную боль, но Отто её не слушал, его не волновали ни её боль, ни её желание. Ему хотелось, чтобы она была с ним в этот вечер, и ей пришлось согласиться.

Народу в доме бургомистра, ярого украинского националиста, было много, в большом зале полуголые девушки лихо отплясывали канкан. Верная своему делу Ася, прикинула, что среди многочисленных гостей легко затеряться и можно узнать что-нибудь полезное.
Прикинув, что, если обнаружится, что её нет среди гостей, можно будет сослаться на то, что пошла в туалет и заблудилась, Ася побродила по дому, в котором прежде размещалась детская музыкальная школа. Повсюду стояли инструменты: виолончели, баяны, волторны, на балконе второго этажа почему-то стоял рояль.
Она уже собралась возвращаться в зал, как услышала тихий плач. Он доносился из-за двери, запертой на ключ. Она должна была, как того требовали жесткие законы разведчика-нелегала, пройти мимо, но не удержалась, постояла, прислушиваясь, не идёт ли кто. Плач был тихий и очень жалостливый, иногда переходил в жуткий вой. Ася не удержалась, шпилькой открыла замок и заглянула в комнату. На цепи, пристёгнутая к батарее, сидела совсем юная девушка, лет пятнадцати, не больше.
- Спасите меня! Спасите! – Девушка заговорила на русском языке и протянула к Асе свободную руку. - Хозяин надо мной издевается. Насилует каждую ночь. Ему нравится меня мучить. Сегодня ночью меня хотят убить на потеху гостям. Сказали, что поставят на голову яблоко и будут стрелять. – Она снова горько заплакала.
Выдавать себя Ася не могла. Сделав вид, что ничего не поняла, хотела уйти, но девушка заплакала ещё сильнее. Ася огляделась. У двери на гвоздике висел ключ. Он подошел к замку на наручниках, оковы упали с рук девушки. Молча Ася указала ей выход на балкон, откуда можно легко спуститься на землю. Этот путь отхода, на случай, если придётся спасаться, она, по привычке, приметила для себя.
Когда Ася вернулась в зал, там была суматоха – над городом летали советские штурмовики, вскоре послышались звуки взрывов. Гости заметались, женщины начали кричать, все побежали в подвал.
 Ася осталась в гостиной одна. Она только что сделала доброе дело – спасла девушку от садиста. На душе было так хорошо и совсем не страшно. Не могла советская бомба убить её. Да и кто в двадцать лет верит в свою смерть? Она села за рояль и заиграла любимую «Лунную сонату» Бетховена. Она играла вдохновенно, как никогда ещё не играла.
Тяжёлая холодная рука легла ей на плечо.
- Ты и в самом деле – чокнутая. Тут опасно. – Рявкнул Отто. Он схватил её за руку и потащил к машине.

Напротив их дома по улице Клочковской жил агент. Ася его никогда не видела. Кто он и где добывал информацию, она не знала. Ей было указание следить за угловым окном на втором этаже и, если стоящие на подоконнике цветы – красную герань и фиолетовую сенполию поменяют местами, значит, ей угрожает опасность и надо немедленно уходить. Сегодня с утра цветы были переставлены.
Отто, натягивая хромовые, до блеска начищенные сапоги, бросил:
- Никуда не уходи. За тобой заедут. Собирают всех женщин, кто был у бургомистра, на опознание.
- Какое опознание, милый?
- Кто-то выпустил девушку, сидевшую взаперти. Это сделала женщина. И это не простая женщина. Она умеет вскрывать замки и почему-то ходила по дому.
- Почему вы решили, что это была женщина?
- Девушка рассказала. Её поймали.
- Мне зачем туда идти? Я играла на рояле. Ты что же, мне не веришь?
- А я никому теперь не верю. Жди. За тобой приедут.
Как только дверь за Отто закрылась, Ася собрала необходимые вещи, сдернула с окна занавеску. Это означало, что ей нужна помощь. Открыв дверь на лестничную площадку, увидела вооружённого немецкого солдата. Первый мыслью было – немедленно его пристрелить и уйти, но опасение, что выстрел услышат соседи, заставил её пойти на хитрость.
- У меня сломался кран. Не поможешь? – сказала она по-немецки и, ласково улыбнувшись, поманила его пальцем в ванную. Тот окинул Асю взглядом с головы до ног, похабно ухмыльнулся:
- Не думал, что встречу здесь немецкую фройляйн. Ну пойдём, коли хочешь.
Он вошел в квартиру, оставил в прихожей автомат, Ася указала ему на ванную комнату, залепетала по-немецки:
- Кран. Не могу открыть. Помоги. Сюда иди. – Как только солдат вошел в ванную и склонился над раковиной, Ася сзади накинула ему на шею шелковый шнур.
Её руки дрожали, она изо всех сил тянула концы верёвки в разные стороны. Солдат сипел, пытался оттолкнуть Асю, потом забился в агонии и тяжело рухнул на пол. Ей помогла неожиданность. Он точно не мог ожидать нападения от милой и хрупкой немецкой девушки.
Ася будто окаменела, не могла сдвинуться с места, стояла, зажмурив глаза. Она только что собственноручно убила немецкого солдата. Мысль о том, что он был фашистом и она приняла единственно верное решение, облегчения не приносила. Ручеёк холодного пота стекал по спине. Она с трудом, стараясь не задеть труп, перешагнула через него и выбежала на улицу.
У подъезда стояла высокая крепкая девушка в синем берете, Ася спросила:
- Не видели ли вы маленькую белую собачку. Её зовут Удо.
- Я видела только большого чёрного кота.
Это был пароль. Девушка сказала Асе, чтобы она не спешила уходить, а помогла заманить оберштурмбанфюрера Отто Майера обратно в квартиру.
Ася кричала в телефонную трубку, что её пытается изнасиловать солдат, стоявший на площадке. Отто ей поверил. Когда он вошел в квартиру, вместо Аси его ждали двое рослых парней в немецкой форме.
В его костлявых холодных пальцах была огромная сила. Он ими, как бульдог зубами, хватался за мебель, за руки и ноги парней, уворачивался от ударов, рычал, нападал. Не сразу, но Отто Майера усмирили, связали и усадили на стул. Пообещали пристрелить, если будет шуметь.
Провели допрос на поле боя, называемый у разведчиков «экстренным потрошением». У человека есть много мест, воздействия на которые вызывают нестерпимую боль, и оберштурмбанфюрер рассказал, всё, что их интересовало. 
Тем временем Ася и женщина-агент двигались к окраине города, там Ася должна дожидаться своих. Агент знала пути отхода, но в конце улицы они заметили патруль и вынуждены были зайти в кинотеатр, оказавшийся поблизости.
Зал был заполнен подростками. Под присмотром женщин с нацистскими повязками на рукавах они смотрели фильм «Жизнь рабочего класса в Германии». На экране мелькали улыбающиеся, пышущие здоровьем молодые мужчины и женщины. Они работали на станках или в поле, ловко обращались с инструментами, потом отдыхали с семьями в больших просторных домах, катались на машинах. Улыбка не сходила с их лиц. Немецкая пропаганда работала ударно, используя ложь, подтасовку фактов, дезинформацию. Ася сжала кулаки, вспомнив концлагерь под Биркенау.
Агент пошла проверить, могут ли они двигаться дальше, сказав Асе, что, если не вернётся, ей нужно будет добраться на самую окраину Харькова, найти дом номер 6 по улице Салтовское шоссе. Она не вернулась.
Не дождавшись девушку, Ася вышла из кинотеатра после окончания сеанса вместе с подростками. Она шла в конце колонны и со стороны её можно было принять за одну из сопровождающих.
Недалеко от входа стояла грузовая машина, в кузове которой под охраной немецкого солдата сидели женщины. Среди них была агент. Они встретились глазами, и девушка пожала плечами. Добраться из центра города до его окраины было невозможно – повсюду стояли патрули.
Она шагала в конце колонны и внимательно оглядывала улицы. План  созрел, когда увидела афишу «Цирк из Варшавы».
Отыскав служебный вход, потянула на себя тяжелую дубовую дверь. В нос ударил запах свежих опилок. На манеже репетировала группа гимнастов и силач, жонглировавший шестнадцатикилограммовыми гирями. Во всяком случае, такой вес был указан на их блестящих боках.
Директор цирка, импозантный мужчина в клетчатом костюме, с вельможным видом сидел в большом кожаном кресле, едва поместившемся в крошечном кабинете. Перед ним на столе стояла дымящаяся чашка с кофе. Он довольно потягивал сигарету и весь его вид говорил, что жизнь удалась. Он окинул Асю цепким взглядом.
Она заговорила на суржике, смеси украинского и русского языков, сильно смягчая букву «г». Это было не трудно. Так говорили на Кубани, на юго-востоке Украины, в Курской области.
- Добрый дэнь, пану директор. Я усю жизнь мечтаю работать у цирке. В мэнэ е готовый номэр. Трэба тильки оркестру подобрать нужную музыку. Я можу показаты.
- Попробуйте. Если вам удастся меня удивить, я поставлю вас в программу.
Это был, всё тот же, танец заводной куклы, любимый в их семье. Ася напела музыку дирижеру небольшого оркестр, состоящего из нескольких духовых инструментов, начала танцевать как это сделала бы механическая кукла, резко поворачивалась в одну сторону, в другую, кланялась, делала колесо, в конце села на шпагат. Когда закончила, подошла к директору, сидевшему на бортике манежа:
- Мэнэ можно выносить в большой коробке. Як куклу. - В её интонации чувствовалась мольба. Ей нужно было остаться в цирке, от этого зависела её жизнь.
В глазах директора ничего нельзя было прочесть. Он долго молчал, жевал губами, потом согласился взять Асю с испытательным сроком. Если номер будет пользоваться успехом, тогда подпишут контракт.
В длинной проходной комнате, называемой гардеробной, в два ряда висели многочисленные костюмы. Ася примерила длинные белые, с кружевами и рюшами, панталоны и пышную яркую юбку - по зеленому полю разноцветные мелкие горошины, и снова вышла на арену. Зал был пуст. До представления оставалось два часа. Увидев Асю в костюме, директор удовлетворённо кивнул:
- Вечером попробуем. Посмотрим, как примет зритель. 
Перед выступлением Ася, с нарисованными длинными ресницами, с густыми румянами на щеках, с длинной чёлкой, закрывающей половину лица, и большими бантами, вглядывалась в своё отражение в зеркале. Перед ней стояла кукла с неразличимыми чертами лица и это было то, что ей нужно. Есть надежда, что в таком наряде её не узнают, если среди зрителей окажется кто-то, кто видел её рядом с Отто или в доме у бургомистра.
Ася выглянула в окно. Во дворе давки не было. Народ в цирк не рвался. Среди гражданских разноцветных пальто мелькали серые немецкие мундиры.
Оркестр заиграл немецкий марш «Erika». Зал погрузился в полумрак и только арена желтела большим круглым пятном. Стоя у занавеса, в щель которого пробивалась узкая полоска света и слышался приглушённый опилками топот копыт, Ася разволновалась. Её выход был следующим.
Портьера раздвинулась, мимо промчались лошади, зазвучала музыка, распорядитель и директор подхватили Асю подмышки и вынесли на арену. Распорядитель покрутил большим ключом за спиной у Аси, будто заводил механическую куклу. Она согнулась пополам, потом рывками выпрямилась, окинула из-под чёлки быстрым взглядом зал, раздвинула прямые руки, хлопнула ими над головой, задвигалась-затанцевала, как кукла, прошлась колесом вдоль бортика, сделала шпагат. По залу пронёсся довольный возглас, раздалось несколько хлопков. Музыка замедлилась, завод кончился, и Ася снова превратилась в неподвижную куклу.
Публика восторженно аплодировала, кричала «бис!», Ася раскланивалась и удивлялась, что столь простенький, по сравнению с канатоходцами и эквилибристами на лошадях, номер вызвал такое восхищение.
Асю взяли в труппу. Хорошо, что агент успела ей передать «auesweis» - удостоверение, выдаваемое немцами на оккупированной территории на имя Олэси Дончак. Ей выдали небольшое денежное пособие и выделили койку в комнате, где жила дрессировщица собачек Валя, мечтающая добраться до Германии и там осесть навсегда. Она старательно изучала немецкий язык и отчаянно флиртовала с уроженцем Саксонии фокусником Гельмутом. Он улыбался и ласково говорил ей по-немецки: «сука, шалава, толстая корова». Но Валя этих слов ещё не выучила, томно опускала глаза, а Ася прятала улыбку.
Через несколько дней у немцев началась нервозная суета. Доходили слухи, что дела на фронте у них всё хуже, что они готовятся к эвакуации. Всё чаще над городом проносились советские бомбардировщики и доносилась канонада. Директор цирка пан Задровский решил не искушать судьбу и двинулся со своей труппой в Польшу. Им на запад, а Асе нужно было на восток.
Сказав Вале, что ей нужно попрощаться с семьёй, которая, якобы, живёт на улице Клочковской, Ася двое суток, прячась в подвалах, добиралась до нужного ей дома. Всё громче слышались звуки боя. Значит фронт совсем рядом и нужно только дождаться своих.
Дом оказался небольшим, с плотно закрытыми ставнями. Но во дворе был колодец, и на кухне небольшой запас картофеля, пшенной крупы, растительного масла и сухарей. Электричества не было, но можно было протопить печурку. Искупавшись, поев, Ася легла и уснула. Впервые за последние три года спала спокойно, несмотря на приближение боевых действий.
Проснулась от грохота и запаха гари. Подвала в доме не было, но теперь, когда совсем близко были наши войска, Ася верила в свою удачу и спокойно лежала на кровати.
Близкого разрыва она не услышала. Только увидела, как сорвало оконные ставни, вырвало раму, почувствовала обжигающую боль у виска и погрузилась в темноту.
Её уложили на устланную сеном повозку, запряжённую немощной лошадкой, которая, тем не менее, резво поскакала по улице и вскоре выбежала на просёлочную дорогу. На секунду придя в себя, Ася коснулась рукой виска. Боль была невыносимой. Голова оказалась перевязанной.  Возница склонился, нащупал у неё пульс на запястье, сделал укол. Лицо показалось знакомым.
- Тим? – прошептала Ася, не веря своим глазам.
Он наклонился, поцеловал её в щёку. Ей стало спокойно, как не было с тех пор, как она оказалась в Берлине, и она будто опустилась в убаюкивающий сумрак.
Тьма неожиданно отступила, вместе с ней исчезло тепло, стало холодно и больно. Анестезия уходила и боль усиливалась. Лежать в трясущейся на ухабах повозке было неудобно. Время от времени Ася проваливалась в сон, будто погружалась в густой кисель. Но она помнила, что находится среди своих. И рядом Тим. Иногда мелькала мысль, что ей показалось. Откуда он здесь? Она хотела позвать, но сил не было даже на это. Из глаз потекли слёзы. 

18 глава
Ранение в голову оказалось тяжелым. Ася долго восстанавливалась. Худая, коротко стриженная, в линялом больничном халате неопределённого цвета, но не утратившая своего обаяния, она говорила склонившемуся над ней Тимофею всё тем же, так полюбившемся ему колдовским, завораживающим голосом:
- Тебе не нужно на мне жениться. Ты даже не представляешь, как я жила всё это время.
Она всё порывалась рассказать ему, что пережила за эти годы, но Тим прикрывал ей рот ладонью, догадываясь, что правда эта опасная, и слышать подробности не хотел.
Ася чувствовала его любовь. Тёплую, располагающую, грелась в ней, как в лучах солнца, оттаивала, но спать уходила в другую комнату. Не могла лечь рядом с Тимом. Слишком свежи были воспоминания. Душа не отмылась. Понимала, что вспоминать нельзя, что нужно скорее всё забыть, иначе боль не пройдёт никогда и сведёт её с ума. Но пока не получалось. 
Ночи были бесконечными, наполненными грустными раздумьями и жуткими воспоминаниями. Но какой бы страшной не была ночь, утро, особенно ясное, приносило облегчение и надежду. Ася говорила себе: жизнь прекрасна! Столько красоты в мире!
Тим рассказал, что в тот день, когда они простились, к нему на улице подошел мужчина, показал красную книжку, попросил пройти с ним. После долгой беседы, Тиму предложили работать в разведке, но сначала он должен был закончить медицинский институт. Квалифицированные врачи им тоже нужны.
- Ты зря согласился.
- Я хочу всегда быть рядом с тобой. Я об этом сразу сказал. Всё ради тебя. Меня направили в Харьков вывозить агента. Я не знал, что этим агентом окажешься ты.
Ася промолчала.
Армия ушла на запад. Немцев гнали в Европу. Она надеялась, что ей больше не придётся работать «на холоде». Так разведчики называют службу за рубежом. Она могла бы обучать новые кадры языкам, делиться своим опытом.
Получив из рук начальника орден «За заслуги перед отечеством», Ася в сопровождении Тима поехала в Новороссийск.

  Немцы город не щадили – засыпали его бомбами, взрывали здания при малейшем подозрении, что в нём прячутся подпольщики. Улицы с разрушенными домами были почти пусты. После массового уничтожения горожан и отправки их в Германию, встречать освободителей было некому.
В подвалах прятались, в основном, женщины и дети – почти все мужчины находились на фронте. Они же расчищали улицы от завалов, восстанавливали предприятия и городское хозяйство.
Постепенно в город возвращались те, кто уезжал в эмиграцию. Кроме них в южный портовый город хлынули чужаки, перебравшиеся в тёплые края, в надежде спастись от холода и голода. Среди них были бандиты, грабившие и убивавшие горожан, иногда просто за еду или карточки. По улицам бродили нищие, приехавшие со всех концов страны погреться на тёплом южном солнце. Они попрошайничали, воровали, тут же что-то продавали.
К приезду Аси и Тимофея Новороссийск ожил, в нём снова закипела жизнь.
Дом, построенный Димитросом, чудом уцелел. Только подлатали крышу, да поставили новый забор взамен старого, который во время оккупации люди разобрали на дрова.
Ася бродила по дому. Как она по нему скучала! На столе, в самом центре стояло чудом сохранившееся фарфоровое блюдо из старинного гарднеровского сервиза. По тёмно-синему с позолотой полю разбежались мелкие цветы. На нём аппетитной горой лежал любимый Асей виноград «Молдова». Волна нежности захлестнула её, и она плакала и смеялась одновременно. Всё родное, знакомое с детства. Здесь хотелось остаться навсегда, никуда отсюда не уезжать.
Счастье, охватившее её после приезда домой, омрачало известие о гибели отца, дяди Михаила – его баркас подорвался на мине, кузена Саши, направившего свой подбитый самолёт на немецкий эшелон, смерти Анни. Война забрала многих близких и знакомых людей. В тот же день, срезав все розы в саду, она вместе с матерью и Тимом отправилась на могилу Димитроса.
Стояли у небольшого холмика, поросшего травой, где на небольшом постаменте, увенчанном звездой, были указаны только даты рождения и смерти, и фамилия. Всё, что осталось от яркого, деятельного человека.
- Я уже заказала памятник из гранита. – Ксения поправила цветы в большом ведре, вытерла слёзы. – Где похоронена Анни, мы не знаем.

Целыми днями Ася с Тимом бродили по набережной, вдыхали пряный сизый дымок коптившейся барабульки. Чуть позже пошла хамса. Её солили, жарили, варили. Она спасала измученный город от голода. Новороссийск, как и вся страна, снова голодал, стоял в очередях за хлебом по карточкам. Снова, как более двадцати лет назад, еда сама стала деньгами, за неё отдавали всё.
Ленивый вечерний бриз освежал разгорячённую за день набережную, волны лениво плескались о камни. Ася скидывала сарафан и с разбегу ныряла в воду. Тимофей, хоть и не был таким отчаянным пловцом, следовал её примеру. Они заплывали далеко, переворачивались на спину и качались на волнах.
- Ах, Новороссийск! Сколько ты испытал! Сколько тебя терзали и грабили, а всё пережил, всё выдержал. Восстановят город, он будет краше прежнего, правда, мамочка? – Не столько спрашивала, сколько утверждала Ася. Ксения согласно кивала.
Ксения себе не изменяла, по-прежнему выглядела бодро и безукоризненно, несмотря на то, что лично, своими чуткими акушерскими руками, которые, как музыканту надо было бы беречь, наводила порядок в роддоме, вместе с санитарками и медсёстрами отмывала полы и окна, красила стены, приговаривала:
- Чтобы новым новороссийцам было где появляться на свет.
По вечерам, как в довоенные времена, устраивали на террасе, увитой виноградом, ужины. Собирались все – родственники и соседи.
- Живите сегодня, завтра может не наступить. Так говорила бабушка, Мария Семёновна. Как я теперь её понимаю! – Вздыхала Ксения.
- А помнишь, как было до войны? Море, оркестр.
- Какие вальсы там звучали!
– Вроде, совсем недавно, а будто целая вечность прошла.
- Теперь мы всегда будем делить жизнь на «до войны и после».
- А раньше делили на «до революции и после». – Не удержалась Ксения. – Всё время наша жизнь делает крутые виражи.
Все наперебой вспоминали о том, что было до войны, и мечтали, что скоро всё будет как прежде, и даже лучше.
Дом наполнялся жизнью.

Ася повела Тима на закрытый со всех сторон пляж, на котором было проведено много счастливых дней в детстве. Лёгкий прибой шуршал галькой. Море вбирало в себя все печали. Ася заплыла далеко. Вдруг снова, как бушующий шторм, захлестнули воспоминания недавних событий. На душе стало так муторно, что подумалось – от них можно легко избавиться – всего лишь погрузиться в пучину. И вдруг она увидела Тима. Она стоял по пояс в воде и отчаянно размахивал руками.
Выйдя на берег, Ася посмотрела на него виновато. Как она могла такое подумать? Как могла забыть о нём и о матери?
- Ты меня напугала. Зачем заплыла так далеко?
Ася не ответила, потянула его в тень от нависшей над кручей шелковицы, скинула купальник, закрыла глаза.
Тело горело от его прикосновений. Хотелось, чтобы это длилось бесконечно. Солнце, море, любовь, надежда. У нагроможденных кучей камней плещет море, тела обвевает лёгкий бриз.
Они стали ходить сюда каждый день. Это были самые счастливые дни Аси и Тимофея.

Ася боролась сама с собой. Она изо всех сил старалась забыть холодные пальцы оберштурмбанфюрера, но как только закрывала глаза, накатывали воспоминания. Они мучили её, высасывали силы. Во сне она часто говорила по-немецки. Часть её сознания всё ещё было на войне.
Тим будил её, шептал:
- Забудь обо всём! Представь, что мы с тобой одни в этом мире. Как Адам и Ева.
- Забыть? Всю жизнь у меня проблемы с памятью! Я всё помню.
В сентябре, на восходе солнца, когда над горами громоздились розовые облака и зарождался новый день, Ася проснулась будто от толчка. Она почувствовала, что внутри неё зародилась новая жизнь. И сразу будто камень свалился с её души. Ради будущего ребёнка она справится со своими душевными муками! Она нужна другим – ребёнку, ещё не родившемуся, но всё упорнее о себе напоминавшем, матери, Тимофею. Чтобы их всех сделать счастливее, она должна спасти себя, забыть всё, что отравляет жизнь.
А в октябре, когда было ещё по-летнему тепло, на пороге дома появился Герман. Он был одет не по сезону, в тёплое пальто и зимние ботинки, шапку держал под мышкой.
- А в Москве уже осень. – Пожал он плечами, приглаживая дрожащей рукой седую прядь, и по-детски смущённо улыбаясь.
Ничуть не удивлённая его приездом, Ксения сразу обратила внимание и на седину, и на подрагивающую правую руку.
После освобождения Новороссийска Герман уехал вместе с госпиталем ближе к фронту, там был ранен, но никому об этом не сообщил.
Вечером Герман с Ксенией сидели на террасе. Жара не спадала. Обещанная синоптиками гроза прошла мимо, усилив духоту. Гром гремел далеко над морем.
Ксения придвинула Герману блюдце с пирожком:
- Ешь, Герман Всеволодович. Совсем исхудал.
Он поднял на Ксению задумчивые глаза:
- Сколько смертей должно было случиться, чтобы мы были вместе.
- Это не наша вина.
- Наша. Только наша. Не верь глазам своим, тем более чужим словам. Всегда нужно подойти и поговорить. И терпеливо выслушать. Почему мы раньше этого не знали? Выходи за меня замуж, Ксения Николаевна.
- Как-то буднично ты делаешь мне предложение.
- Согласен повторить в торжественной обстановке.
- Это как?
- В кругу семьи.
- Что детям скажем?
- Ничего не скажем. Они не спросят. Знают, что мы давно знакомы. Я бы хотел, чтобы Ася знала правду, но, тогда как быть с Тимом?
Ксения подумала, что не сбылось проклятие старой гречанки. Пусть и не сразу, но они с Германом воссоединились, и дочка живёт с любимым человеком.
- Я и так – твоя жена. Всю жизнь о тебе думаю. Просто будем жить вместе. Расписываться не обязательно.
Через неделю после приезда Германа, Тимофея вызвали в Москву.
Перед его отъездом они с Асей расписались, отметили это событие в узком семейном кругу. Проводив мужа, Ася всю зиму торжественно носила свою беременность, гуляла по набережной и, если вдруг подкрадывались тоскливые воспоминания, легко переключала свои мысли на что-нибудь приятное.
Тёплым майским днём, лежа в саду под абрикосом, осыпающем нежно-розовые лепестки, и, слушая заливистые трели соловья, сидящего на вершине дерева, Ася почувствовала жар и тянущую боль внизу живота.
В предродовой палате Ася себя не сдерживала, кричала, всхлипывала и подвывала. Стоны замирали под сводами высокого белого потолка.
Персонал волновался - как-никак дочь самой Ксении Николаевны Николиной рожает. Хотелось всё сделать особенно правильно и получить от неё похвалу.
Единственным внешне спокойным человеком среди всеобщей суматохи была сама Ксения Николаевна. Она всегда знала наперёд, как пройдут роды. У Аси они будут благополучными. Таз не узкий, плод не крупный, беременность протекала хорошо. Но от внутреннего волнения избавиться не удавалось, и она старалась не дать волю чувствам, чтобы в решающий момент не оказаться бессильной.
Руки у Ксении тёплые, уверенные, успокаивающие, голос мягкий. Ася поначалу сильно кричала, ей казалось, что такой боли она не выдержит. Но спокойный голос матери, её прикосновения помогли Асе успокоиться. Она стала слушать Ксению и выполнять все её требования.
За что женщинам такое мучение? Бог за проступок Евы наказал всех женщин? Адам и Ева, сотворенные по образу и подобию Бога, обладающие вечной молодостью и бессмертием, росли бесконечно, как дети, и потому, рожая стандартных младенцев, Ева боли не чувствовала. Но, вкусив запретный плод, она утратила способность бесконечно расти, а вместе с ней вечную молодость и бессмертие, приблизилась к росту современных людей, роды стали болезненными не только для неё, но и для всех женщин. Откуда она, Ася Куракли, это знает? Вспомнила, что изучала основные постулаты христианской веры в разведшколе. Как истинная католичка, она должна была это знать.
Через пару часов Ксения держала в руках свою внучку. Синяя, со скользким канатом пуповины, девочка сделала вдох, заплакала и быстро порозовела.

Малышку назвали в честь прабабушки – Мария. Тимофею послали телеграмму: родилась Щедринина Мария Тимофеевна.
Только теперь, лёжа на больничной кровати, разглядывая свою новорожденную девочку, Ася окончательно обрела душевный покой. Маруся, Маняша, Манечка. Не понятно, на кого похожа. Бровки чёрные, Асины, а носик широковатый – Тимофеев. Рядом с ней было тепло и спокойно. Подумалось – пусть так будет вечно. Дочка, мама, приедет Тимофей и заживём тихой семейной жизнью. О профессии старалась не думать. Сейчас главным для неё была дочь.

Восьмого мая сорок пятого года, в тот день, когда родилась Маруся, вечером объявили, что радио будет работать до четырёх утра. Все поняли намёк, спать не ложились, накрыли столы. Ждали наиважнейшего сообщения. В два часа десять минут оборвалась песня «Широка страна моя родная», и Юрий Левитан торжественно сообщил долгожданную и радостную новость: в берлинском предместье Карлхорст Германия подписала безоговорочную капитуляцию.
Столы вынесли на улицу. Играла гармошка, все плакали, обнимались, целовались. Никто не ложился спать до утра. А едва рассвело, весь город двинулся на набережную. Такой эйфории, воодушевления люди никогда не испытывали. Встречавшихся солдат и офицеров качали на руках, подбрасывали вверх, обнимали и целовали. В проезжающие грузовики с военными протягивали пачки «Беломорканала» и бутылки с вином, бросали цветы.

- Девчата, война кончилась! – закричала Ксения, входя в палату, где лежала Ася. – Открывайте окна, посмотрите, что в городе делается.
В палату ворвались звуки музыки, радостных криков. Молодые мамаши бросились к окнам, смотрели, как людская восторженная река текла к морю. Победа! Лучше нет праздника! Все любили друг друга. Русские, армяне, украинцы, татары, чехи – все были единым целым.
Вечером над бухтой сверкал праздничный салют, по небу бродили лучи мощных прожекторов.

19 глава
Ксения склонилась над спящей в кроватке Марусей:
- Моя девочка.
- А я – чья? – С шутливой ревностью спросила Ася.
- И ты – моя. Но ты уже большая, самостоятельная. Она – крошка беззащитная. – Ксения так сильно любила Асю, думала, что сильнее любить нельзя, но, оказалось, что можно. Дочь родилась, когда сама была молода, ко многому относилась проще и беспечнее. Теперь же, с высоты своего жизненного опыта, зная, как много трудностей поджидает человека на его пути, хотела бы оградить внучку от всех проблем, закрыть собой. Она сознавала, что это невозможно, каждый человек сам набивает шишки и на своих ошибках учится, но как хотелось, чтобы этих шишек у её девочек было как можно меньше. Вот – Ася, всю войну прошла, получила тяжёлое ранение, а где воевала не рассказывает, только глазами грустнеет.

Тимофей писем не писал. Короткие записки от него приносил один и тот же человек в серой шляпе с неясным лицом. Они тревожили Асю. Из них она понимала, что муж усиленно готовится к работе за границей.
Осень подходила к концу, то и дело срывался холодный дождь.
Во время прогулки с Марусей по набережной Ася обратила внимание на мужчину в тёмном драповом пальто. Начал моросить мелкий дождь, нужно было поспешить домой, но она догадывалась, что он здесь ради встречи с ней, и не уходила. Ребёнок не спал, плакал. Ася покачивала коляску, бросала на мужчину короткие взгляды. Мужчина следовал неподалёку, останавливался, смотрел вдаль, туда, где море сливается с небом, шумно вдыхал морской воздух с дождём вперемежку и снова шёл вслед за Асей. Наконец, Маруся уснула. И тут же мужчина подошел, сказал негромко:
- Город ещё не оправился после войны. Видно, что жестокие бои здесь шли.
Ася молчала. Знала наперёд, что он скажет дальше. И не ошиблась.
- Мальва, вам нужно срочно приехать в Москву.
Вечером Ксения с Асей сидели в тёмной комнате, держались за руки и молчали. Говорить не хотелось. Думали об одном и том же – надолго ли Маруся останется без родителей?
- Не жди много от жизни, девочка моя. Всегда помни, что лучшее время то, что сейчас, сию минуту. – Ксения обняла дочь. – Я всё время повторяю бабушкины слова, словно они волшебные, словно могут уберечь. Помни, что люблю тебя очень. За Марусю не беспокойся. – Что ждёт Асю и Тимофея она не знала, ей оставалось верить в их удачу и молиться за них. Была уверена только в том, что ясноглазую девочку Марусю она не отпустит от себя ни на шаг и постарается заменить ей родителей.
Они просидели до утра. На рассвете Герман поехал с Асей на вокзал. Ксения осталась с внучкой.
Ася уезжала из родного дома с дурным предчувствием, совсем не с тем настроением, с каким уезжала первый раз, когда ехала на учёбу. В голове крутилась назойливая мысль, что на этот раз покидает дом, если не навсегда, то надолго. Неужели так случится, что дочка вырастет без неё?
В вагоне Ася закрыла глаза. Не отпускало ощущение, что она оказалась в пустоте и куда-то падает, и это падение бесконечно. Когда открыла глаза, за окном был знакомый пейзаж – пригородный посёлок Гайдук, из трубы восстановленного цементного завода шёл дым. Ну вот же - город оживает, страна оживает, значит, всё будет хорошо! Она скоро сюда вернётся. Стало немного легче.
Сразу после отъезда Аси, Ксения наняла для Маруси няню – простую девушку из станицы по имени Арина. Герман спросил у неё:
- Вы сказки знаете?
- Конечно. Мне бабушка рассказывала.
- Отлично! – Рассмеялись Ксения с Германом. – Будем надеяться, что у нас тоже вырастет поэт или сказочница.
Работать хирургом из-за больной руки Герман не мог, но и без работы сидеть не привык. Выход был один - преподавать и, как не больно было Ксении отпускать его, она настояла, чтобы он ехал в Москву.
Они стояли на платформе, прижавшись друг к другу и прикрываясь зонтом от моросящего ноябрьского дождя.
- Почему мы всё время расстаёмся, Ксенюшка? Переезжайте с Марусей в Москву.
- Не могу. Прикипела я к этому городу. Нигде жить не могу, кроме Новороссийска.