4 часть
МАРУСЯ
1 глава
В кабинет неуверенно протиснулась девушка. Таких пациенток Ксения видела насквозь – нежелательная беременность. И что делать? Аборты запрещены. Главным для себя Ксения считала в таких случаях убедить женщину, что ребёнок – это счастье, как бы тяжело не было, нужно родить. Лишь бы не ходили туда, где безграмотные и необразованные «бабки» в антисанитарных условиях варварскими способами прерывают беременность. Закон о запрете абортов Ксения считала несправедливым, неоднократно писала письма в министерство здравоохранения. Такие письма писали многие гинекологи, но правительство к ним не прислушивалось. Ксения требовала от сотрудников при общении с такими пациентками, если не сочувствия, то терпения и не судить строго. Сами женщины, могут оказаться в такой же ситуации.
- Что мне делать, Ксения Николаевна? Меня отец из дому выгонит. Или убьёт. – Девушка разжала ладонь и на стол упала монета боспорского царства.
- Откуда это у тебя? – Ксения разглядывала монету. Перепутать не могла и не сомневалась, что она из той коллекции, что принадлежала городу, и из-за которой убили её отца.
- Мне Миша дал.
- Отец ребёнка? Он где?
- Не знаю. Он мне оставил монету, сказал, что за неё мне обязательно помогут. Так вы мне поможете? – Из её глаз потекли слёзы. – Возможно, у вас есть специальные таблетки?
- Я поговорю с вашим отцом. Если он вас выгонит, приходите жить ко мне. А сейчас мы с вами пойдём в милицию, и вы всё расскажете про вашего Мишу и про монету.
Но Миша исчез бесследно. Монету поместили в открывшийся музей.
В декабре состоялся суд над Лией.
Андрей приехал из Москвы. Ходил по дому сам не свой. Несмотря на то, что развелись они с Лией ещё перед войной, и судили её за сотрудничество с немцами, а у Андрея есть невеста – миловидная юная связистка Танечка, с которой они познакомились на фронте, он чувствовал свою вину перед ней, и не мог сам себе объяснить - почему. Было странно и непонятно, почему человек, так рьяно боровшийся за власть большевиков, вдруг предал её и пошел прислуживать фашистам. Приговор могли смягчить, потому что Лия не призналась немцам, что оставлена в подполье и никого не выдала.
С утра Андрей и Ксения стояли у ворот суда, ждали, когда привезут Лию. Наконец, подъехал чёрный фургон с одним небольшим зарешеченным окошком, из него неуклюже выбралась Лия. От всегда нарядной, элегантной женщины ничего не осталось. Пуговицы на сером, бесформенном пальто были застёгнуты неправильно, отчего одна пола казалась длиннее другой, на шее намотан грязный, изрядно потрёпанный вязанный шарф.
Срывавшийся с гор свирепый норд-ост обжигал щёки, выжимал слёзы, но Лия, казалось, холода не чувствовала. Слегка покачиваясь и хромая, она прошла, ни на кого не глядя, в здание суда.
Им позволили присутствовать на судебном заседании. При виде маленькой, скукоженной фигурки, сидевшей боком к залу, Ксению захлестнула волна жалости. Она говорила себе, что не должна жалеть предательницу, но слёзы набегали каждый раз, когда она поднимала глаза на Лию, на лице которой были усталость и полное равнодушие к своей судьбе. На вопросы судьи она отвечала молчанием. Ничего не отразилось на её лице, когда судья зачитала приговор: Петкявичуте Лия Юргисовна приговорена к лишению свободы на срок десять лет с отбыванием в колонии общего режима в далёкой и холодной Сибири.
Перед отправкой в колонию Ксения принесла в тюрьму передачу – продукты и тёплые вещи. Женщина-контролёр её узнала:
- Что же вы, Ксения Николаевна, за фашистку беспокоитесь? – Она внимательно осмотрела вещи. – Вы превысили норму.
- Всё лишнее можете оставить себе. – Ксения пошла к выходу.
- Только ради вас, Ксения Николаевна, я всё передам. – Крикнула ей женщина.
Сразу после нового года Маруся заболела коклюшем, на его фоне развилась пневмония. Герман, привёз из Москвы дефицитный пенициллин. Они выхаживали внучку вдвоём, дежурили по очереди у её кроватки. И эта крошечная девочка, плод любви родной дочери и не менее родного Тима вызывала у Германа такое сильное чувство обожания, о существовании которого он в себе не подозревал, и он окончательно решился оставить работу в институте.
Бессонные ночи всегда прежде давались Ксении легко. Работая, она могла не спать сутками, никогда не смотрела часы, без труда просыпалась и засыпала в любое время. Теперь, если ночью не удавалось хорошо выспаться, повышалось давление и она чувствовала себя разбитой.
После очередной изматывающей и тревожной ночи, когда пришлось дважды сделать Марусе укол, Ксения, придя утром на работу, села в кабинете на стул и едва не завалилась набок. Перед глазами плыли круги и, казалось, что кабинет вращается.
- Пять минут. Всего пять минут. – Прошептала она, и голова сама упала на стол.
Медсестра укрыла ей плечи пледом и на цыпочках вышла.
За коклюшем последовала корь, потом ветрянка. Всю зиму и весну болезни следовали одна за другой, несмотря на то, что девочку оберегали как могли.
Наконец, наступило лето. Марусе шёл второй год, она вовремя начала ходить и уже говорила. Глядя на фото Аси и Тима, – тыкала в него пальчиком, произносила: «мама» и «папа». И, к особой радости Германа, называла его «деде». И, несмотря на тревогу за внучку, их с Ксенией совместное проживание, впервые за долгие годы, наполняло их жизнь особой радостью, казалось, вернулась молодость и впереди долгая, счастливая жизнь.
Во второй половине лета, когда вода в море сильно прогрелась, а у Ксении начался долгожданный отпуск, они каждый день ходили на пляж, радовались Марусиному загару, её весёлому смеху и здоровью. Шли на пляж всегда пешком, держа ребёнка за руки, и всё пережитое отступало. Не верилось, что им за пятьдесят.
В тот день на пляже Ксения задремала. На пляже всегда хорошо спится. Герман наблюдал за внучкой, плещущейся у кромки воды. Маруся смотрела на набегающую волну и, весело смеясь, шлёпала по воде сачком, который взяла, надеясь наловить им много рыбы. От пролетевшей неподалёку моторной лодки образовалась небольшая волна и сбила Марусю с ног. Она упала, хлебнула солёной морской воды и задохнулась. Герман бросился к девочке, подхватил малышку на руки, услышал испуганный возглас проснувшейся Ксении: «Маруся!». Бледная, как полотно, Ксения метнулась молнией, обвила руками ребёнка, а заодно и Германа. Так они и стояли несколько минут, пока Маруся не сказала:
- Деде! Баба!
- Всё хорошо. Успокоились, девочки. – Герман заметил, как у Ксении навернулись на глаза слёзы, пошутил. – Мадам, да у вас нервишки шалят! Будем лечить.
Ксения прижалась к Герману:
- Вдруг вспомнила, как тебя хотели утонуть. Так страшно стало.
Накормив и уложив внучку спать, Ксения расправила белокурые волосы на её лбу, поцеловала розовую пяточку. Нога пахла земляничным мылом. Уходить из им комнаты не хотелось. Сидели, обнявшись, на диванчике.
2 глава
В Москве Асю встретил Тимофей, отвёз её в Подмосковье, в дом, предназначенный для подготовки работников-нелегалов.
Со стороны улицы за глухим, высоким забором видны были только гигантские вековые сосны, а внутри, среди деревьев, прятался дом, внешним видом и внутренней планировкой похожий на французское шато для зажиточной семьи.
Мебель, бытовая техника, посуда были привезены из Франции.
Здесь Асю и Тима встретила элегантная женщина в хорошо сшитом костюме от Коко Шанель нежного сиреневого цвета. Она вынула изо рта длинный тонкий мундштук с сигаретой, протянула Асе руку:
- Рада познакомиться. Меня зовут Римма Арсентьевна. Я ваш новый куратор.
- А где же Прокофий Никонович?
- Прокофий Никонович умер шесть месяцев назад.
- Царство ему небесное! – невольно воскликнула Ася. Римма Арсентьевна удивлённо вскинула брови.
- Вам обоим предстоит тяжёлое, но интересное обучение. За границей вы будете представлять семейную пару.
- Как долго нам предстоит там находиться? У нас маленькая дочь.
- Вам повезло, что у вас есть семья и ребёнок. У многих разведчиков этого нет. Не успевают обзавестись. Профессия у нас такая.
- Я надеялась, что после того, как мы разгромили фашистов, нелегалы не понадобятся.
Римма Арсентьевна раскрыла лежащую на столе папку, на которой был только номер и печать «Совершенно секретно»:
- Я внимательно изучила вашу анкету, агент Мальва. И сделала вывод, что вы – очень умный и образованный сотрудник. И, мне кажется, вы должны знать, что охотники поживиться нашими богатствами есть и будут всегда. И мы должны упреждать их коварные замыслы.
Почувствовав насмешку в словах куратора, Ася ни капли не смутилась, произнесла с вызовом:
- Но я хочу быть счастливой, несмотря ни на что. Хочу быть рядом с мужем и дочкой.
- Тогда вам нужно было выбрать другую профессию. Но, зная, как успешно вы работали во время войны, хочу сказать, таких толковых и опытных людей, как вы, всегда не хватает. Вы нужны нашему государству. И это тоже – счастье.
Ася вздохнула и промолчала. В глубине души она была с ней согласна. Но тоска по Марусе была слишком сильной. Ася понимала, что теперь им с Тимом придётся не только играть трудную роль за границей, когда нельзя ошибиться, сделать неверный шаг, всегда помнить, что за ними страна, но ещё и бороться с щемящим чувством тоски по ребёнку.
Они ознакомились с легендой. Тимофей – русский эмигрант с аристократическими корнями Василий Гарановский. Его родители после отъезда из России развелись, отец - граф Борис Гарановский, в эмиграции бедствовал, исполнял сатирические куплеты на политические темы в Парижских ресторанах и кафе. Он умер во время войны. Сам Василий всё время жил с матерью в Англии. Графине Евдокии Гарановской удалось вывезти полный саквояж ювелирных изделий, среди которых были две диадемы с бриллиантами и изумрудами работы Карла Фаберже, продав которые, они жили, ни в чём не нуждаясь, содержали большой дом и штат прислуги. В Париже Василия никто не знал.
На самом деле, мальчик Василий Гарановский умер от скарлатины в двадцатых годах. Его свидетельство о рождении попало в руки советской разведки, по нему получили настоящий британский паспорт. Графиня богатой не была, влачила жалкое существование, её следы давно затерялись.
По легенде, Ася – француженка, легкомысленная дочь владельца нотариальной конторы, перебравшегося в США в середине тридцатых годов – Ивет Клутье.
Настоящая Ивет умерла в детстве, её родители тоже скончались. Данные о рождении и смерти в единый реестр тогда ещё не сводились, отследить, жив человек или умер, было трудно. Этим пользовалась советская разведка.
Ася и Тимофей должны были встретиться во Франции, познакомиться на глазах у нужных знакомых и пожениться. Жить им предстояло во Франции, вращаться в русских эмигрантских кругах, известных своим экстремизмом, и заодно завязывать знакомства с полезными людьми и узнавать об антисоветских планах французов.
Три месяца они жили в загородном доме с «прислугой», чтобы привыкнуть к обстановке, а заодно и усовершенствовать языки: Тимофей – французский, Ася - английский.
Поначалу чувствовали себя очень неловко, когда для них сервировали стол, готовили изысканную еду, убирали за ними комнаты, застилали кровать. Они порывались это делать сами, но сотрудники, исполнявшие роли горничной, повара, дворецкого и садовника на хорошем английском или французском языках вежливо объясняли, что им не нужно это делать. Помимо прочего, горничная учила их одеваться по последней французской моде. Эта наука трудно давалась Тимофею, привыкшему ходить в удобной одежде и не выносящего галстуки. Теперь его научили завязывать этот аксессуар тремя способами: виндзор, кент и виллароза.
Тимофей смеялся:
- Оказывается, как не просто жить красивой жизнью! Теперь мне даже жаль этих аристократов.
Изучали всё до мельчайших нюансов: о чем говорить при встрече с незнакомыми, но нужными людьми, что выпивать и когда, как считать – загибать или, наоборот, разгибать пальцы, как сидеть и как стоять. Важно было всё, оба это понимали. От их умения общаться и повседневных навыков зависело не только выполнение задания, но и их жизнь. Каждый шаг должен выглядеть естественно, не привлекать к себе внимания. Нельзя дважды подряд зайти за кофе – тебя запомнит продавец, никогда не оглядываться через плечо, а только ловить отражение в витринах, постоянно анализировать, фиксировать каждое лицо. Это – профессиональная страховка. Провалившегося нелегала официально никто искать не станет. Искать будут только неофициально. Рискуя жизнью, разведчики идут по следу пропавшего товарища, что может привести их в западню. Хорошие знания и осторожность - залог сохранения жизни свой и коллег.
Днём все мысли Аси были заняты учёбой. Перед сном на душе становилось тяжело. Забывалась только на рассвете тяжёлым беспокойным сном, а утром, утомлённая бессонной ночью, чувствовала себя разбитой и часто была рассеянной. Заметив её состояние, куратор отпустила их с Тимом повидаться с семьёй.
Они приехали в Новороссийск на один день. Прошло всего четыре месяца с их отъезда, а Маруся встретила их настороженно. Белокурая и ясноглазая девочка, похожая на Тимофея, поглядывала на них издалека и на руки не шла. Только через пару часов малышка признала отца и мать, и весь оставшийся день играла с ними и весело смеялась, когда Тимофей изображал разных животных, а Ася показывала под аккомпанемент Ксении танец заводной куклы.
Уезжали ночью, когда девочка спала. Решили не будить ребёнка, чтобы не бередить душу ни ей, ни себе. Ася долго сидела возле кроватки, осторожно целовала дочери ручки и мысленно молилась, чтобы командировка оказалась не слишком долгой.
До отправки за границу оставалось несколько дней. Куратор Римма Арсентьевна приезжала в дом-шато каждое утро, садилась напротив них на диване, закидывала ногу на ногу, закуривала тонкую сигарету на длинном мундштуке, говорила негромким приятным голосом:
- Что свойственно русскому человеку? Душевность, жертвенность, стремление помочь, совершить подвиг во имя людей, жизнь прожить не для себя, для общества. Предотвратить угрозы для страны, защитить её. Девиз разведчиков: без права на славу – во славу державы. Ни денег, ни славы вы не заработаете. Возможно, вы даже совершите подвиг, но о нём никто, кроме ваших руководителей не узнает. Да и вся наша работа, требующая долгие годы быть тем, кем вы на самом деле не являетесь, уже подвиг. Но такую профессию мы выбрали. Американцы часто покупают секреты, «моссад» работает в основном в арабском мире, мы, советские разведчики, работаем в любом регионе, добываем секреты разными способами. Разведка – фабрика по добыче информации. Разведчик-нелегал – штучная работа. Вы должны себя беречь и ни в коем случае не рисковать.
Она говорила о том, что риск провала стоит перед каждым разведчиком, поэтому, по прибытии на место, заранее нужно подготовить пути экстренного отхода, изучить все вокзалы, прилегающие к месту проживания улицы, чердаки и подвалы, черные лестницы. Заметив приметы слежки, необходимо выставить заранее оговоренный сигнал опасности, при личном контакте знать ключевое слово, обозначающее опасность. В их случае это упоминание Шекспира в любом контексте. Кроме того, в случае опасности, нужно заморозить все контакты с агентурой, избавиться от компромата. Если есть четкая уверенность в провале, нужно немедленно уходить по заранее подготовленным путям отхода. Всё это Ася знала, но помнила, что повторение – мать учения и совершенствовала свои навыки.
Тимофею трудно давалась вербовка людей, Ася ему помогала:
- Есть люди, симпатизирующие нашей стране. Нужно сделать так, чтобы человек проникся к тебе доверием. При встрече подай руку, он должен почувствовать мягкость твоих ладоней. Главное – не обременять, не быть назойливым.
Тимофей хватался за голову:
- Я никогда этому не научусь! Легче сделать операцию по удалению желчного пузыря, чем добыть информацию! Только ради того, чтобы быть рядом с тобой, я на это согласился.
- Любовь зла. – Смеялась Ася и крепче прижималась к Тимофею.
Римма Арсентьевна выпускала изо рта эффектное, парящее кольцо из дыма, и продолжала:
- У разведчика три работы. Первая - непосредственно сам процесс разведки. Вторая работа – прикрытие, та, что на виду, за счет чего разведчик живёт. Чаще всего, это – бизнес. - Асе и Тиму предстояло открыть клинику, на создание которой им уже положили деньги в BCEN-Eurobank. - И, в-третьих, разведчику необходим постоянный подъём в обществе до того уровня, где есть секреты, то есть попасть в верхнюю тусовку общества. Для этого необходим соответствующий интеллект, постоянное саморазвитие, умение завязывать нужные связи, понимать, куда идёшь и ставить правильную цель.
При знакомстве с человеком необходимо определить – интересен или нет данный человек? Сложен или нет в разработке, чтобы не тратить зря на него время. Они учились определять это по внешнему виду, по возрасту, и манерам. Ненужных надо отмести, но сделать это деликатно, чтобы не обидеть, не навести подозрение, с остальными работать. Как работать? Проявить искренний интерес. Заранее подготовиться, узнать о нём всё. В начале общения нужно снять напряжение у человека, показать, что вам от него ничего не нужно, просто хотите поговорить, чем-то заинтересовать, сказать приятное, дать понять, что можете быть полезным. Идти к цели нужно маленькими шагами, не торопить, очень осторожно. Можно сделать совместные визитки, устроить семейный праздник, во время которого, найдутся «общие» интересы в виде коллекционирования марок или приготовления изысканного коктейля, что позволит развитию отношений с нужным человеком, и тогда постараться стать для него центром притяжения. Оказать услугу, потом о чём-то попросить. Нужно научиться чувствовать собеседника, позволить ему блистать. Многие это любят. Пусть говорит. Нужно уметь быть гибким, жить в любой обстановке, не думать о себе, как о жертве, помнить, что ты – участник процесса. При этом необходимо избегать сотрудников спецслужб, полиции, да и просто неуравновешенных личностей.
- Мужчины не должны забывать, что женщины-разведчики являются самым опасным противником. – Продолжала Римма Арсентьевна. - Их трудно изобличить. Они легко прикидываются незаинтересованными дурочками, соблазняют, влюбляют. - При этих словах Ася грустно улыбнулась, отвернулась к стене. - Мужчины не должны идти на поводу своих вспыхнувших страстей и увлечений. Малейшая слабость может иметь роковые последствия. Лучше избегать женщин! С помощью женщин было немало поймано хороших разведчиков. Не доверяйте женщинам, Тимофей, когда работаете на территории противника. Разведчиками не рождаются, ими становятся хорошо образованные и подготовленные люди, такие, как вы. Завтра вы, Мальва, уезжаете. – Закончила куратор и встала, протянула руки к Асе и обняла её: - Желаю скорого возвращения.
Ася уезжала из страны первой. С Тимофеем они простились в загородном доме-шато, в котором прожили несколько месяцев. В аэропорту её провожала Римма Арсентьевна.
- Лавину, если она сорвалась, не остановить. – Ободряюще улыбнулась куратор, обнимая Асю.
- Под ней можно только погибнуть. – Ответила Ася. – Или лавина – это я?
- Вы, конечно, Мальва. Всё у вас будет хорошо.
Новый жизненный этап Аси Куракли начинался пасмурным летним днём, когда дул промозглый ветер и над головой висели низкие тучи.
3 глава
Во главе Франции стояло Временное правительство, возглавляемое де Голлем. В него входили все партии, участвовавшие в движении Сопротивления. Несмотря на подписанный во время войны договор о союзе и взаимопомощи, между Францией и Советским Союзом уже намечались некоторые разногласия. Не без вмешательства США. Работы предстояло много, нужно было осмотреться, понять обстановку и определить приоритеты.
Политическая разведка направлена на то, чтобы узнавать намерения, планы конкурентов, как воспринимают внешнюю политику СССР, как её оценивают военные, какие существуют финансовые трудности в стране, кто из политиков кого поддерживает, узнавать любые зачаточные планы, которые только готовятся. Разведчик должен понять, что важно для страны. Добытая информация со всех стран стекалась к начальнику ГРУ, анализировалась и, порой из того, что узнали во Франции, можно было понять, что происходит в США или Англии.
Встреча Аси и Тимофея должна была состояться в Париже, примерно через месяц. Они должны были ждать друг друга каждый четверг, в шестом округе у фонтана Сен-Мишель, напротив скульптуры архангела Гавриила, побеждающего дьявола.
Ася добиралась до Франции кружным путём, через США. Путь Тимофея во Францию лежал через Швецию и Англию.
С самого начало всё пошло не по задуманному сценарию.
В квартире, арендованной для агента Мальвы, посреди комнаты сидела на стуле, вся в черном, убитая горем пожилая женщина. Её сухие невидящие глаза казались безжизненными. Женщину напоили водой, она едва слышно заговорила. Оказалось, её сын сегодня утром погиб в автомобильной катастрофе и эту квартиру, принадлежавшую сыну, она сдавать не будет и готова заплатить любую неустойку.
Такие варианты советскими разведчиками предусматривались, и Ася с куратором поехали на другой конец города, где находилась вторая квартира.
Поднялись на третий, последний этаж по узкой, почти винтовой, лестнице со скрипящими ступенями. В квартире всё было крошечное. Совсем маленькая, два на два метра прихожая, в ванной комнате душ, раковина, туалет и пятачок посредине, на котором мог поместиться только один человек. Две небольшие смежные комнатки, в одной из которых было большое, от пола до потолка окно, огороженное снаружи невысокой решёткой, называемой французским балконом. Кухонька тоже крохотная, но из неё можно было попасть на крышу, где слева находилось чердачное окно, легко открываемое снаружи.
- Хорошая возможность уйти в случае опасности. С чердака можно выйти в другой подъезд. – Пояснил агент.
Ася решила поехать к месту встречи с Тимофеем заранее, чтобы оглядеться, заодно прогуляться по городу.
Монументальный фонтан, занявший всю торцевую стену доходного дома прямо напротив одноименного моста, созданный по велению Наполеона Третьего, племянник которого сжег Москву, пользовался популярностью у туристов и парижан, и человек, долго его разглядывающий не привлекал внимания.
В ближайший четверг Ася вновь неслась к фонтану как на крыльях. Она уже так сильно соскучилась по Тиму, что два часа ожидания показались ей вечностью. Тим не появился. Не появился он ни во второй, ни в третий четверг. В четвёртый раз её ждало разочарование, ещё большее, чем отсутствие Тима. У фонтана стоял элегантный, в добротном английском пальто и модной шляпе мужчина. Его длинная фигура показалась Асе знакомой. Возможно, показалось. Мало ли на свете долговязых мужчин? Она отвернулась и стала смотреть на мост.
Почувствовав на себе чужой взгляд, Ася оглянулась и встретилась взглядом с тем самым мужчиной в модной шляпе. Теперь она его узнала. Это был Семён, агент Фауст. Он и впрямь был похож на персонажа Гёте, утверждавшего, что зло, творимое на земле, не так уж и бесполезно. Ася усмехнулась – зачем плохо думать о коллеге? Они в одной лодке, её раскачивать не надо. Мало ли какое у неё к нему отношение. Возможно, он прояснит, почему Тим задерживается.
Они сели в трамвай номер восемь, как совершенно незнакомые люди. Так было условлено. Сидели напротив друг друга. Семён смотрел в окно, Ася на него. Тонкий профиль лица, тонкие руки. Она знала его быстрый ум, умение говорить грамотно, когда нужно с юмором или с акцентом. Он был хорош собой, но своей назойливостью всегда вызывал у неё раздражение. Они учились в разведшколе ещё до войны, Семён оказывал Асе знаки внимания – угощал конфетами, однажды подарил огромный букет сирени. Они вышли из опустевшего трамвая на конечной остановке у Венсенского леса. Семён подал ей руку.
Здесь они могли свободно поговорить. По-французски.
- Ты откуда здесь?
- Меня прислали вместо Доктора.
«Доктор» - псевдоним Тима. Сердце у Аси тревожно забилось, но внешне она выглядела совершенно спокойной.
- Почему?
- Его арестовали в Швеции. Больше я ничего не знаю.
Хотелось закричать. Ася сделала несколько глубоких вдохов, поймала на себе насмешливый взгляд Фауста. Решила, что не будет думать о плохом. Но не думать не получалось. Если арестовали, значит кто-то выдал. Но всегда есть надежда, что наше правительство ответит зеркально, и Тима обменяют на их разведчика.
Значит знакомиться и изображать семейную пару придётся с Фаустом. Ася молчала и думала о том, что жизнь – не прогулка по розовому саду, что людям приходится терпеть друг друга, и в этом терпении расти над собой, что она всё переживёт, главное, чтобы Тимофей вернулся в СССР целым и невредимым.
Почти месяц агенты Мальва и Фауст жили в разных квартирах. Теперь он был Василием Гарановским.
Их «знакомство» состоялось в штаб-квартире Российского общевойскового союза в доме номер двадцать девять на рю де Колизе на рождественском ужине, который каждый год устраивали бывшие аристократы, покинувшие Россию после революции. У Василия Борисовича Гарановского был членский билет. Асю, мадмуазель Ивет Клутье, представила Гали Баженова, представительница старинной кабардинской семьи, работавшая манекенщицей у Коко Шанель, и служившая агентом советской разведки. «Знакомство» красавицы Ивет Клутье и русского аристократа Василия Гарановского произошло на глазах у почтенной публики. Всё выглядело чинно и благородно. Гали представила графу Гарановскому свою «давнюю подругу» Ивет. «Граф» умело изобразил на лице восторг, был галантен, весь вечер ухаживал за «Ивет», так что почтенная публика из числа тех, у кого были дочери на выданье, поняли, что завидный жених ускользнул сразу же, едва появившись в их обществе. На их же глазах развивался «роман» и вскоре состоялась свадьба, на которую был приглашен весь цвет российской эмиграции. Брак, самый настоящий, был заключен в парижской мэрии.
Теперь Ася поселилась в просторной квартире своего «мужа», сразу оговорив, что жить они будут в разных комнатах.
- Что подумает прислуга? – Проводя пальцем по спине Аси снизу вверх, спросил, вздыхая, Базиль, как его теперь ласково при посторонних называла Ася.
- А разве горничная и кухарка – не наши агенты?
- Кто знает, кто знает… Но ты теперь - моя законная жена. Ты мне всегда нравилась, Мальва. Ты же помнишь мои ухаживания?
- Ты не очень точно подобрал слово.
- Замени на любое, которое тебе больше нравится. Я буду добиваться тебя, как бы ты не возражала, Ивет.
- У меня есть муж. Ты забыл?
- Где он, твой муж? Может, вы никогда не встретитесь.
Пощёчина, в которую Ася вложила всю боль и горечь, была такой сильной и неожиданной, что Базиль ударился головой о стоявший рядом торшер, который начал падать. Он успел его подхватить.
- Хорошая реакция. – Заметила Ася.
- Какая тяжёлая у тебя рука!
- Очень тяжёлая, Базиль. Так что дома, когда мы наедине, держись от меня подальше.
- Ничего с собой поделать не могу. Тянет меня к тебе, агент Мальва. - Жалостливым тоном пробормотал Базиль, потирая щеку.
Поняв, что разжалобить Асю не удастся, заговорил серьёзно:
- А ты знаешь, что псевдоним влияет на судьбу разведчика. Мальва – красивый цветок. И как любой цветок совершенно беззащитный.
- Поэтому ты взял псевдоним Фауст? Тоже продал душу дьяволу?
- Что ты! Там всё значительно тоньше. Ты перечитай в оригинале.
Ася посмотрела на него с интересом. Не пустышка, разобрался в таком сложном произведении. Василий заметил мелькнувший в глазах Аси интерес, устроился поудобней в кресле, произнёс почти торжественно:
- Я люблю тебя, Ивет Клутье, Мальва, Ася или кто ты там ещё. Я добьюсь, что ты будешь моей.
За такую наглость одной пощёчины мало. Вся её ненависть к нему сконцентрировалась в желание достать свой крошечный браунинг, о существовании которого он не подозревал, и выстрелить в это самоуверенное холёное лицо. Но это была только мысль, длившаяся долю секунды. Она собой хорошо владела. К тому же, хоть и нахал, но свой. Его беречь надо.
- Я сообщу о твоём недостойном поведении начальству.
- Они тебя не поймут. Мы ведь женаты. – Он встал, провёл ладонью по её щеке. Вот и документ имеется. – Он покрутил в руках свидетельство о браке. – Самое настоящее, не фальшивое. Привыкай к моим ласкам. А то в обществе забудешься, набросишься на меня с кулаками, и мы сорвём операцию. А теперь за работу. Надо кое-что обсудить. – Семён сел в кресло, потянул Асю так, что она оказалась у него на коленях, и крепко держал. Она решила не вырываться.
- Князь Сергей Фарафанов, на самом деле он Сарафанов, подделал документы, изменил фамилию, где-то раздобыл роман, порочащий Советский Союз. Его готовят к изданию в учреждённом эмигрантами журнале «Посев». Рукопись в единственном экземпляре. Её надо выкрасть. И сделать это как можно скорей.
Василий Гарановский пригласил Фарафанова в ресторан «Ротонда», якобы для совета, как человека, прожившего в Париже более двадцати лет и хорошо знающего город, где лучше ему открыть элитную клинику. На самом деле здание для покупки уже нашли, но нужен был повод для общения.
Они сидели втроём за столиком в знаменитом ресторане «Ротонда», Гарановский и Ася обводили восторженным взглядом зал, говорили наперебой:
- Сергей Иванович, какие люди здесь бывали! Пикассо, Дали, Модильяни, Кандинский, Троцкий, Гумилёв, даже Ленин! «Париж фиолетовый вставал за окном «Ротонды» - писал русский поэт Маяковский. Вы с ним не знакомы?
Услышав фамилии Ленина и Маяковского, Фарафанов презрительно поморщился.
- Что вы ими восхищаетесь? Вот человек, его имя не могу назвать, великий писатель, мучается в Советском Союзе, выехать не может, я оплатил его издание в журнале. Вот им надо восхищаться! Он жизнью рискует. Он ТАМ живёт!
- И что написал? Кто он такой?
- Всю правду! Всю правду о том, как плохо живётся в Союзе. Это будет настоящая атомная бомба! Ленин в гробу в своём склепе перевернётся, как узнает, к чему пришла великая страна после того, как у власти оказался Сталин.
Фарафанов долго говорил, рассказывал об ужасах в стране, которую покинул в восемнадцатом году, размахивал худыми руками, глаза его блестели ярким нездоровым светом.
Он почти не притронулся к еде, а только говорил о своей ненависти к Советскому Союзу, и о том, как было бы хорошо, если бы его захватили немцы. Тогда он смог бы вернуться и спокойно доживать век в своем поместье. Василий и Ивет слушали его, кивали, но жалости к исходившему бессильной злобой пожилому человеку, страдающему от тоски по родине, но не признающемуся в этом, не испытывали. Не видел господин, что творили немцы на русской земле, и не понимал, что имение ему они бы, точно, не вернули.
Потом Фарафанов вынул из потрёпанного портфеля рукопись в картонной папке. Ася попросила посмотреть. Ей нужно было увидеть на какой бумаге напечатан текст и каким шрифтом. Она запомнила первую страницу до мельчайших подробностей. Потом Василий убедил Фарафанова отложить издание на пару недель, пообещал профинансировать издание романа не в журнале, а отдельной книгой. Фарафанов согласился.
За это время на такой же бумаге и на советской машинке отпечатали бездарный роман неизвестного графомана о сумасшедшем человека, считающим себя зайчиком, переправили его во Францию, подготовленные люди подменили рукопись, несмотря на то, что Фарафанов с ней не расставался и всюду носил её в портфеле.
Вышедший вскоре роман вызвал недоумение среди эмигрантов и потрясение у Фарафанова. Он ругался, грозился всех засудить, требовал вернуть ему рукопись. Но в издательстве было много свидетелей – вот эта папка, вот все нужные печати, договор. Сам напутал.
- Несчастные люди. – Пожалела Ася старика Фарафанова, бегающего по Парижу с никому не интересной книгой.
- Он предал страну, агент Мальва.
- А что с ними было бы, если бы они остались? Все эти графы, князья? Об этом написано в том романе. Не судите, да не судимы будете, агент Фауст.
- Я начинаю сомневаться в твоей благонадёжности, Ася. – Шутливо бросил Семён, стараясь при этом её обнять, но она увернулась.
4 глава
Ивет и Василий вели активную светскую жизнь, посещали приёмы в посольствах западных стран, участвовали во всех мероприятиях, проводимых русскими эмигрантами. Красивая семейная пара Гарановских – обходительный, остроумный Василий, и весёлая, обворожительная Ивет пользовалась популярностью. Заодно они готовились к открытию клиники.
Вращаясь в высших кругах французского общества, прислушиваясь к случайно брошенным фразам, тревожным взглядам, улавливали тенденции в поведении партий, общественных движений и граждан. Ценную информацию о военном развитии Франции, её перевооружении, налаживании отношений с США и антисоветских планах – всё добывалось на светских приёмах. Нужно было только слушать. Французы оказались на редкость болтливы.
Мальве и Фаусту удалось узнать, что в Генштабе СССР засел агент, снабжающий Париж, а заодно и Вашингтон, совершенно секретными сведениями о состоянии Вооруженных сил. Имя его выяснить им не удалось, но полученной информации хватило, чтобы сотрудники контрразведки вычислили предателя.
Во время одного из визитов в элитный клуб, который посещали жёны дипломатов и высокопоставленных военных, за Асей начал ухаживать бывший полковник французских сухопутных войск, служивший вместе с де Голлем во время войны, а теперь чиновник из министерства обороны Филипп Жозе.
Очарованный Асиной красотой, он совершенно не обращал внимания на наличие у неё мужа, приглашал на каждый танец, кружил её в вальсе, танцевал легко, чувствовал музыку, потом позвал её на балкон полюбоваться тихим весенним закатом.
- Как красиво! А где-то идёт война, убивают людей. Наверное, в Корее сейчас закатами не любуются? – Спросила Ася.
Жозе с презрением заговорил о США и о том, что американцы готовятся встать на сторону Южной Кореи в их противостоянии с Северной. Из его слов следовало, что он против какой-либо поддержки любой из сторон, если это один народ. Пусть сами разбираются. Но американцы везде суют свой нос.
- Они разгромили фашистов. – С трудом произнесла Ася то, о чем трубили все американские газеты.
- Американцы выжидали. Они встали бы на сторону Гитлера, если бы он побеждал. Фашистов разгромили русские, Ивет. А американцы, и, тем более, мы, французы, примазались к этой победе.
Не ожидавшая такой внезапной откровенности, Ася подумала, что он либо поклонник Советского Союза, либо работает на спецслужбы Франции и провоцирует её. К нему надо присмотреться и быть очень осторожной. Она снова прикинулась аполитичной дурочкой, заговорила о погоде, потом о музыке, но, ответив из вежливости на несколько Асиных вопросов, Филипп Жозе снова перешёл на политику. Она все время думала – с чего это он с ней так разговорчив?
А Жозе всё говорил и говорил. Главное, не перебивать. Она хорошо это помнила. Пусть сам всё расскажет. Лишь иногда, казалось бы, ничего не значащей репликой, Ася направляла его в нужное русло, а сама украдкой его разглядывала. Филипп Жозе был немолод, ему было лет сорок пять. У него высокий рост, светлые волосы, голубые глаза, аккуратная бородка, в нём было что-то мужское, мощное, больше от русского богатыря, чем от француза. Он не вызывал у неё отвращения.
Позже выяснилось, что Жозе холост и влюблён в Асю всерьёз. При любой возможности он говорил мадам Гарановской о своих чувствах, умилялся каждому слову Аси, присылал цветы и дарил подарки. Странно было видеть внешне сурового мужчину совершенно мягким и готовым на всё ради красивой и соблазнительной женщины.
Во время одной из бесед с ним Асе вдруг вспомнилась сказка Пушкина «Золотой петушок» и она представила себя в роли Шамаханской царицы. Она засмеялась и чуть не произнесла это вслух, но вовремя остановилась и пожалела, что память не вовремя подкинула сказку великого русского писателя. Она старательно избегала всего русского, чтобы не бередить болезненную рану. Если русский человек долго оторван от родины, его душа болит и, порой, становится невмочь. Тогда появляется риск произнести что-нибудь случайно на русском языке. Поэтому она уже давно не читала русских книг, даже переведённых на французский язык, не смотрела советских фильмов.
Филипп Жозе устроил приём в своём загородном доме по случаю дня рождения. Красиво оформленное приглашение было на двоих и Гарановские отправились вместе.
Ася и Семён уже знали, что в комнате рядом со спальней Филиппа находится сейф, в котором могут оказаться ценные для них бумаги. Нужно было заманить Жозе в комнату, убедить его снять парадный китель, в кармане которого он носит ключи от сейфа и сделать с них слепок.
Весь вечер Ася бросала на Жозе красноречивые взгляды, потом, зазывно улыбаясь, потянула его в комнату, подальше от гостей, от шумной музыки, от любопытных глаз. Филипп, не веря своему счастью, следовал за ней. Как только они оказались в уединении, начал целовать ей руки, шептал:
- Ивет, милая Ивет. Вы свели меня с ума. Я не знаю, как мне жить без вас.
Китель был небрежно брошен на подлокотник кресла-бержер, стоявшее под картиной Анри Фантен-Латура, прикрывавшей сейф, вмонтированный в стену. Ивет потянула Жозе в следующую комнату. Они упали на диван. От горячих поцелуев Филиппа, плечи и шея Аси покрылись мурашками от отвращения. Вспомнились холодные руки Отто Майера. Она изо всех сил старалась не закричать от ужаса и отчаянно уворачивалась, чтобы их губы не встретились, а сама прикидывала время, достаточное для того, чтобы Василий вошёл в соседнюю комнату, сделал слепок и вышел.
Времени прошло достаточно и можно было избавиться от ласк Филиппа, но он вцепился, как клещ и Асе не удавалось вырваться. Он оказался очень ловким и без труда смог стянуть с себя и с неё мешающую одежду и сделать своё дело. Потом никуда не спешил, продолжал целовать Асю, делал это нежно, а ей хотелось забиться куда-нибудь в угол и никого не видеть. А лучше исчезнуть, раствориться. Подлая мыслишка билась в голове: «Вот так всё и будет продолжаться. Лучше уже не будет никогда».
Но появились спасительные мысли о служении родине, что ради дела она должна изображать расположение к Филиппу Жозе, играть эту роль столько, сколько потребуется.
Поздно вечером «супруги» Гарановские возвращались домой. Ася попросила таксиста остановить машину за квартал от дома. Хотелось пройтись. Семён шёл быстро, изредка останавливался, поджидая Асю.
- Если кто-нибудь из наших общих знакомых это увидит, будет сильно удивлён. У нас ведь роль сильно любящих друг друга супругов. - Не удержалась, уставшая и взволнованная случившимся, Ася.
Семён остановился, дождался, когда Ася с ним поравняется, взял её под руку:
- Влюблённые тоже ссорятся, мадам.
- Но не настолько, чтобы бросать девушку одну на ночной улице.
Время летело быстро. Супруги Гарановские открыли клинику, куда завезли лучшее оборудование из США, Ася помогала «мужу» и параллельно крутила роман с Филиппом Жозе, открывая с помощью изготовленного ключа сейф и добывая нужные для своей страны секретные сведения, и всё время мечтала о встрече с дочерью и мужем, которого, как она узнала, обменяли на американского разведчика, и теперь он находился в Советском Союзе.
Те, кто надолго оседал на «холоде», хотели иметь рядом родственную душу. У Аси её не было. Всё чаще дни окрашивались в мрачные и унылые тона, будто солнце постепенно гасло. Но надежда на встречу с близкими позволяла ей справляться с приступами тоски, не раскисать, на людях выглядеть довольной жизнью женой обеспеченного человека.
Центр следил, чтобы Маруся и Ксения вовремя получали поздравления и посылки на дни рождения и праздники от Аси. Судя по штампу на посылках, Ася находилась в Аргентине. Раз в квартал на улице Ксению встречал неприметного вида человек, передавал привет от дочери, спрашивал всё ли в порядке, иногда оставлял от неё короткое письмо, в котором были всего лишь скупые строчки, что у неё всё хорошо, и приличную сумму денег. Однажды на пару дней приехал Тимофей, привез подарки, погулял с дочерью по набережной.
За ужином, когда Марусю отправили спать, Ксения спросила его напрямик:
- Ася работает в разведке?
Тимофей опустил глаза.
- Это ведь очень опасно. Почему вы не вместе?
- Так получилось, Ксения Николаевна. Ася сама выбрала профессию. Вы же понимаете, что никому не должны об этом говорить? Говорите всем, что она работает за границей корреспондентом. Я вам в этом признался только потому, что и сам скоро уеду. Маруся останется с вами. Мы вам очень благодарны за дочь.
Маруся росла трепетным существом. Всех любила, всех жалела, но и вечно всего боялась, обо всём излишне беспокоилась, чуть что, рыдала. По ночам, во сне, звала мать. Ксения её успокаивала, сидела ночами у кровати внучки, и теперь уже за неё испытывала непонятную тревогу. Бойкая и весёлая Ася внушала окружающим оптимизм и уверенность, что у неё точно всё будет хорошо, с ней было легко. А Маруся была полной её противоположностью. Теперь Ксения считала, что девочку растить непросто, всё равно, что идти с ней через страшные и опасные джунгли, и всюду водила Марусю за руку. Чувствовала, что её любовь не может заменить девочке мать, и ещё больше опекала её. Понимала, что поступает неправильно, но ничего с собой не могла поделать.
5 глава
На день рождения Асин муж, тот, что был обозначен в её французских документах, а не тот, что был у неё на самом деле, Семён-Василий подарил ей золотое колье с сапфирами. Эффектно открыл длинную, обшитую бархатом коробочку, рассчитывая на восторг и удивление Аси, но она лишь бросила равнодушный взгляд, терпеливо подождала, пока он застегнёт сзади изящный замочек, усмехнулась:
- Целое состояние потратил. Надеюсь, не за свои деньги купил?
- Конечно, нет. У меня таких денег нет. Начальство рекомендовало, чтобы ты выглядела не хуже жён дипломатов. Богатые мужчины могут позволить себе таких утончённых женщин, как ты, будто специально созданных для демонстрации дорогих украшений. Если помнишь, по легенде я – богач. Владелец элитной клиники. - Семён положил перед Асей расшифрованное донесение. – Надеюсь, подарок смягчит удар.
Ударом была рекомендация начальства установить агенту Мальве с Филиппом Жозе, оказавшимся ценным источником информации, самые тесные отношения, вплоть до вступления с ним в брак. Она прочла шифровку и отвернулась к окну. Не хотелось, чтобы Семён увидел её покрасневшие глаза.
- Мне ты не досталась. Зато крупный французский чиновник Жозе насладится твоим телом вдоволь.
Она молчала, превратившись в чёрный ссутулившийся силуэт. Сказать, что ей было смертельно больно, ничего не сказать. Нестерпимо захотелось услышать ласковое слово, хотелось ощутить искреннюю поддержку, почувствовать тёплые объятия. Она потянулась к Семёну, но тут же отпрянула, оттолкнула его протянутые руки. Но Семён почувствовал душевное состояние Аси и решил не упускать шанс. Он был настойчив. И она уступила. Потом Ася долго мылась в ванной, вышла в тёплом банном халате.
- Ты даже не представляешь, как я себя презираю.
- Из-за меня?
- Из-за себя тоже. За свою минутную слабость, которой ты подло воспользовался.
- Подло? Разве ты этого не хотела? Если что, я всегда в твоём распоряжении.
- Какая пошлость! А, впрочем, изображать влюблённость во врага ещё большая пошлость. Даже мерзость. И ты, говоривший мне о любви, спокойно отпускаешь меня к нему?
- Эта наша работа. Но ты всегда можешь прийти и поплакать у меня на груди. Я тебя всегда утешу. Обещаю. – Семён нежно обнял её. Он любил нагнетать, усугублять, попить кровушку. - Молчишь, душа моя Ивет?
- Мне страшно. Помоги мне.
- Я не армия спасения. Какая помощь тебе нужна? Станешь женой уважаемого и обеспеченного, любящего тебя человека. Рауты, возвышенные беседы об искусстве, отдых на дорогих курортах – от чего тебя защищать, агент Мальва? А мораль – выдумка слабых людей. Ты – сильная, и ты с этим справишься.
- Ты вытираешь об меня ноги.
- Ты это делаешь со мной уже несколько лет. Если бы ты стала моей женой не по легенде, а по-настоящему, я бы в лепешку разбился, а помог бы тебе избавиться от Жозе.
- Из твоих слов я делаю заключение, что ты не способен любить кого-то, кроме себя.
- Давай остановимся. Мы и так уже наговорили другу много лишнего, а нам ещё долго вместе работать.
Это была их минутная слабость, которую Ася с Семёном позволили себе в длинной череде напряженных и опасных дней. Зная, что лучшее лекарство при стрессе – действие, не сидеть и не страдать, а работать, уже через полчаса они обсуждали как лучше выстраивать отношения с Жозе, изображать ли Семёну ревнивого мужа или продолжать делать вид, что не догадывается об изменах жены.
Асю кружило вихрем и несло бурным течением, из которого не было возможности выбраться. Столько лет она жила чужой жизнью и сколько ещё предстоит! Или, всё-таки, это и есть её жизнь? Просто она вот такая. Она же сама захотела служить родине, бросить на алтарь служения отчизне и красоту, и способности, и характер. И душу, и тело…
Как только Ася оказывалась наедине со своими мыслями, она искала опору. Человек рождается не для удовольствий и развлечений, а для испытаний и трудностей, которые он должен преодолевать. Ещё Лев Толстой это писал. И отец, Димитрос Куракли, говорил. Минутные радости и короткие мгновения счастья – всего лишь – награда за эти преодоления, за победу над собой. И надо за эти мгновения судьбу благодарить. Невозможно устроить только для себя уютный мирок в этом беспокойном, подчас опасном и сложном мире, в котором много разных оттенков, и каждый имеет огромное значение, и ничего нет чисто чёрного или чисто белого, зло может оказаться добром, а добро – хорошо замаскированным злом. Одно не исключает другого. И в её, Асиной, жизни все краски смешались, все чувства переплелись – и любовь, и ненависть, и много сил тратилось на постоянное преодоление себя.
Лето пролетело быстро. Отношения с Филиппом Жозе вышли на новый уровень. Он настаивал, чтобы Ивет бросила своего мужа и вышла за него замуж. Он даже говорил об этом с Василием, убеждал, что Ивет не любит его, просил отпустить. Василий огорчение не изображал, он переживал на самом деле. Всё таки, не хотелось ему отдавать Асю в лапы французу. Разведясь с Ивет, он её вообще не сможет видеть, не будет в его жизни даже тех коротких минут, когда они встречаются на кухне, или изображают пару на каком-нибудь приёме и он может к ней прикасаться, вдыхать запах её волос, смотреть, как она злится, когда он, в ответ на её пренебрежение, говорит ей неприятные вещи.
Потом наступила осень, раскрасила невесёлые Асины будни яркими красками. Но вскоре листья облетели, деревья стояли голыми и чёрными от постоянных дождей. Она снова приуныла, никак не могла справиться с тоской по дочери, жила мечтой о встрече с ней, с мыслями, что когда-нибудь её работа в Париже закончится, она вернётся в Новороссийск и всё в её жизни будет по-настоящему.
В канун православного Рождества, проходя мимо храма трёх святителей на rue Petel, Ася не удержалась и вошла внутрь. Люди собирались к вечерне. Дьячок уныло тянул на клиросе, пламя свечей подрагивало, колыхалось. Но вскоре появился священник, запел хор, стало тепло на душе. Она ничего не понимала в службе, но вдруг заметила, что стоит в терпеливой очереди. Люди подходили к священнику, сложив на груди руки, называли своё имя. Им в рот наливали ложку вина и клали кусочек хлеба.
- Анастасия. – Проговорила Ася и встретилась с тёплыми глазами священника. От них не хотелось уходить, но сзади похлопали по плечу, и Ася отошла в сторону. Потом все вместе пели молитвы. Она слушала и её душа наполнялась теплом, и светом, и какой-то неожиданной радостью. И вдруг словно кто-то ей шепнул, что скоро ей разрешат поехать на родину. На несколько дней. И тут она опомнилась. Она ведь по легенде католичка, пусть не очень набожная, и находиться в православном храме ей не желательно. А вдруг за ней следят? Но всё обошлось.
На исходе зимы они с Василием оформили развод, Ася стала женой Филиппа Жозе, поселилась в его доме, оговорив заранее себе отдельную спальню. Счастливый Филипп согласился и на это.
Вскоре Ася обнаружила, что присутствие Филиппа не раздражает её, как это было с Семёном. Тактичный, заботливый мужчина всё больше вызывал у Аси уважение. Это было странно, даже недопустимо, но значительно облегчало её жизнь.
В начале весны Ася приехала на запланированную встречу с резидентом. В кафе за столиками сидели пары и только в углу хорошо одетый одинокий немолодой мужчина с наслаждением пил горячий шоколад. Это был тот самый, испытанный агент советской разведки с позывным Орёл, с которым они встречались перед войной и он обещал ей встречу после победы. В дореволюционной России он был военным атташе в Англии, приняв революцию служил Советской стране. Он имел широкие связи среди русской эмиграции, высокопоставленных чиновников и генералов в Англии и Франции.
Ася села за соседний столик, произнесла будто сама себе:
- Начало марта, а тепло, будто наступил июль.
- Июль обещают жарким. В июле лучше ехать в Прованс.
- Почему же?
- Там легче переносится жара.
Это были пароль и ответ. Бросив на Асю короткий пристальный взгляд серых глаз, мужчина отвернулся к окну и продолжил пить шоколад. Ася тоже на него больше не смотрела.
Мужчина заговорил, поднеся чашку ко рту, так, что по губам никто не смог бы понять его слова:
- Вам предоставлен отпуск, агент Мальва. Вы можете поехать домой. Едете по документам Ивет. Билет купите до Нью-Йорка, там вас встретят.
Ася едва сдержалась, чтобы не обнять резидента. Делая вид, что внимательно разглядывает за большим окном прохожих на улице, спросила:
- Как я объясню Жозе свой отъезд?
- Об этом мы позаботимся.
Причину её срочного отъезда для мужа Ивет начальство подготовило заранее – из Нью-Йорка пришла телеграмма о смерти выдуманной подруги Джаннет, о которой Ася предусмотрительно время от времени рассказывала Филиппу. Филипп уставился сузившимися зрачками в её заплаканные глаза, в его голосе появилось недовольство, - он не хотел расставаться со своей Ивет даже ненадолго. Ася подумала, что поедет, чего бы ей это не стоило.
Поразмыслив, Филипп сказал ласково:
- Я поеду с тобой, Ивет. Не хочу оставлять тебя одну в такую трудную минуту. Мне как раз положен небольшой отпуск.
Теперь нужно было срочно придумать повод, чтобы Жозе остался в Париже.
Билеты до Нью-Йорка на двоих были куплены, собраны чемоданы. У каждого свой. Перед выездом в аэропорт зазвонил телефон.
- Не бери трубку. – Махнул с досадой Филипп. – Что-нибудь по работе. Нет меня, я уехал.
- Вдруг что-нибудь срочное. Если тебя, скажу, что ты уже вылетел. – Ася сняла трубку.
Звонила сестра Филиппа, одиноко проживающая в небольшой деревеньке недалеко от Бордо. В её доме случился пожар, и она в таком отчаянии, что готова наложить на себя руки. Пришлось Филиппу срочно ехать к сестре, а не в Нью-Йорк. Асе оставалось надеяться, что пожар её соратники устроили небольшой. Мадам Дане была милой женщиной и очень любила свой дом.
Добираться домой Асе пришлось через весь земной шар, с четырьмя пересадками в разных странах.
6 глава
Перед приездом Аси пришло запоздалое сообщение о смерти Таши. Из письма было понятно, что отыскать могилу невозможно, но можно поставить свечи за упокой её души, и Ксения отправилась в Успенский собор, открытый после освобождения Новороссийска по просьбе верующих.
Купив свечи в лавке при соборе, она поднялась на паперть. Из распахнутых дверей слышны были знакомые с детства слова псалма «Благослови, душе моя, Господа». Она его слушала в детстве десятки раз и теперь воспоминания обрушились тёплым освежающим дождём, хотелось слушать бесконечно. Постояв немного у входа, Ксения перешагнула порог.
Под сводами храма не было видно ничего, кроме блеска свечей у иконостаса. Когда глаза привыкли к полумраку, подошла к иконе с изображением Христа в терновом венке, зажгла свечи, перекрестилась. Священник с лицом, испещрённым глубокими морщинами и обрамлённым седыми волосами, смотрел на паству добрыми улыбчивыми глазами, помахивал кадилом, читал отрывки из Евангелия. От него исходил такой радостный свет, что Ксения не могла отвести глаз. Так и простояла до конца службы.
Когда литургия закончилась, Ксения спросила у стоявшей неподалёку женщины, куда можно положить записку об упокоении. Женщина молитвенно сложила руки:
- Ксения Николаевна! Не знала, что вы тоже ходите в церковь. Вы у меня роды принимали. Тридцать пять лет назад. Сынок у меня родился. Хороший сынок. За него молюсь. И за ваших детей помолюсь. Вы мне имена их скажите.
Она показала Ксении, куда можно положить записку за упокой, а куда за здравие, и всё кланялась и благодарила её.
Два года назад, застав няню Маруси за поглощением еды прямо из кастрюли, Ксения устало опустилась на стул. Та, заметив Ксению, облизнула ложку и потупила глаза. С ней пришлось расстаться, хотя няня была ласковая и девочка к ней тянулась. После этого няню не нанимала, всё взвалила на себя. Помогала Елена, у которой, из-за прогрессирующей болезни все кости и, особенно, кисти рук сильно болели, она не могла работать медсестрой, и получала пенсию по инвалидности.
Большую помощь оказывал Герман. Получая пенсию, он преподавал в медицинском училище, и довольно успешно боролся с болезнью Паркинсона. У него слегка подрагивала левая рука, остальные симптомы пока не проявлялись. Он понимал, что болезнь затаилась и настанет момент, когда он окажется беспомощным стариком с трясущимися руками, и очень сожалел, что любимая им наука - медицина не может ему помочь.
Добравшись до дома, в котором не была четыре года, обнимая дочь, мать, Германа и Елену, Ася дала волю слезам. Слёзы текли, не останавливаясь, а с ними приходило облегчение, словно душа очищалась от боли, поселившейся внутри. Она осматривала родной дом и думала, как важно, когда есть дверь, где тебя всегда ждут и любят, которую всегда откроют и впустят тебя любого – плохого, бедного, больного. Обогреют и обласкают. И как хорошо, что мать не знает, как трудно ей живётся, как ежечасно приходится себя преодолевать и мило улыбаться, когда совсем не хочется этого делать.
Неожиданный приезд матери, от которой семилетняя Маруся уже отвыкла, растревожил девочку, беспечно проживающую в привычной обстановке среди любящих её людей. Марусю потрясло, что её мать, вовсе не фотография в красивой рамке на тумбочке, о которой бабушка вечерами рассказывает забавные истории, а вот эта весёлая и нарядная женщина. Хотелось понять, чем она так занята, что не может позволить дочери быть с ней. И уж совсем Маруся была потрясена, когда на следующий день приехал её отец – Тимофей Германович. Долго и ошеломлённо глядела она на двух красивых людей, стоявших рядом, но, вроде, как отдельно друг от друга, оказавшихся её родителями.
Ася ходила по дому, держа на плечах дочку, вспоминала себя в таком же возрасте, как Маруся. Тогда дом был новый, только что построенный, а теперь она слышала его кряхтение, скрип половиц, позвякивание стёкол в рассохшихся рамах. Он тоже старился. Тёмный буфет красного дерева с толстыми выпуклыми стёклами, чудом уцелевший после двух, прокатившихся по городу войн, стоявший в гостиной Николиных, потом переехавший в квартиру, выданную Димитросу Куракли, и перевезённый Ксений в их новый дом, казался громоздким в небольшой кухне. В зале на столе сияла свежестью вышитая ещё прабабушкой Марией Семёновной, накрахмаленная скатерть. Всё как прежде, всё родное и любимое.
В Асиной комнате теперь жила Маруся, спала на той же кровати, делала уроки за её столом, даже покрывало, которым она укрывалась в детстве, чудом сохранилось во время войны. И это было особенно приятно. Маруся, державшая мать за руку ни на минуту её не отпуская, потянула её вечером с собой. Спать легли вместе.
Маруся что-то пробормотала во сне, повернулась на бок, забросив ногу на Асю. Та улыбнулась, прижала к себе спящую дочь, тяжело вздохнула. Как же не хотелось отсюда уезжать!
За завтраком на террасе, шутили, вспоминали эпизоды из детства. Ася заметила, что Тим смеётся принужденно, чувствует себя неловко. Даже если так, разведчик должен уметь сыграть нужную эмоцию. Возможно не захотел, потому что не на работе.
Обновлённым и переосмысленным становилось их с Тимом прошлое. Перед отъездом Тима, после того, как Маруся уснула, Ася потянула мужа за руку. Они пошли на набережную, гуляли всю ночь, говорили о дочери, о погоде, о болезни Германа. Не говорили только о своих чувствах и о работе. Вопреки их ожиданиям, проведённая у моря ночь не сделала их ближе, словно, за время долгой разлуки между ними выросла непреодолимая стена. Оба это чувствовали.
Ася всё-таки решилась на серьёзный и опасный разговор, вытянула свою руку из сухих и горячих ладоней Тимофея.
- Мы так долго не вместе. Столько грязи налипло. Прости. Расскажи о себе.
- Я сейчас в Америке. Работаю врачом в частной клинике. Женился на американке. У нас родился сын. Патрик. Ему уже два года. - В словах Тима чувствовалась теплота.
- Патрик Тимофеевич? – не удержалась Ася.
- Там у меня другое имя. И отчества там нет, ты же знаешь. – Даже Асе не сказал, под каким именем живёт в США.
Любовь! Как много несёт это слово! От нежности прикосновений до воспарения духа! От желания всё бросить и жить с семьёй, до невыносимых душевных потрясений. Обоим стало понятно, что их любовь не выдержала испытание долгой разлукой и теми обстоятельствами, в которых они вынуждены жить из-за своей деятельности. Дни, которые они провели вместе, можно было по пальцам пересчитать, а в разлуке – долгие годы. Их судьбы сложились так, что они себе не принадлежали. Ради работы они разрушили свою семью, бросили свои жизни на алтарь служения отечеству.
- У всего есть свой срок годности, и у любви тоже. - Ася поняла, что Тим ей уже не принадлежит, что новая семья, созданная по заданию начальства, оказалась самой настоящей, и что, самое удивительное, её это нисколько не волновало. Она так ждала встречи с ним, думала о нём, переживала, а встретились, и оказалось, что никаких чувств нет. – Надеюсь, ты ни о чём не жалеешь?
Тимофей промолчал.
В США Тимофей закончил медицинский факультет Вашингтонского университета и стал хорошим специалистом в области венерических заболеваний. При помощи советской спецслужбы он познакомился с дочерью помощника сенатора и вскоре женился на ней. Не без помощи тестя он открыл частную клинику, куда стали захаживать крупные рыбы. Сведения о пациентах, которые он передавал в Центр, помогали вербовать высокопоставленных чиновников при помощи шантажа. К тому же он подавал сведения о своих пациентах в АНБ - разведку США, следившую за своими гражданами. Он не имел права всё это рассказывать даже Асе, но она о многом догадывалась.
- Вляпался ты по уши. Совсем американцем стал. И всё из-за меня.
- Русский я, Ася. И ты себя не вини. Выбор был за мной. Так сложились обстоятельства. Я продолжаю служить родине. - Ему было трудно говорить, голос перехватило от волнения. Перед ним стояла восхитительная женщина, которая долго снилась ему по ночам, а теперь ставшая чужой и далёкой. – Ты, как никто, должна меня понимать.
Они сидели в саду. Ночь была тёплая и какая-то белёсая. Вдалеке, на юге, над морем, вспыхивали бесшумно зарницы. Заливая водную гладь Цемесской бухты золотым светом, на небе зависла огромная луна. Заливисто пел соловей, сидя на ветке абрикоса. Невзрачная птичка своим свистом и щёлканьем вдохновляла и восхищала. Радостная трель сменялась печальными нотками.
- Что за прелесть эти птахи! Как же заливисто поют! Вот так бы всю жизнь и слушал. – Тимофей пытался разглядеть в густой кроне соловья. - Говорят, пение соловья лечит депрессию и головную боль.
Ася усмехнулась. Ничто не избавит её от душевной боли. Всё в её жизни зыбко, ненадёжно. И трели самого голосистого соловья ей не помогут.
Прощание с Тимом было грустным. Ася проводила его до вагона. Они стояли, обнявшись, вытирая друг другу слёзы. Асе хотелось сказать ему что-нибудь ласковое, но она не решилась.
Когда поезд тронулся, Тим, стоя на подножке вагона, крикнул:
- Ты – лучшая в мире женщина, Ася. Я был с тобой очень счастлив.
- И я! – ответила Ася. Паровоз загудел, набрал скорость, она отстала и смотрела вслед уходящему поезду, увозящему Тима навсегда.
Днём Ася с дочерью уходили к морю. Обе любили морскую набережную. Во время прогулок между ними возникало особое взаимопонимание и трепетная, душевная близость. Море лечило Асю. Хотелось петь, бегать босиком, как в детстве, нырять с причала, радоваться набегающей дерзкой волне. Не хотелось думать о том, что через пару дней придётся уехать, расстаться с дочерью.
Заметив, что Маруся часто бывает молчалива и страдает от застенчивости, Ася старалась девочку развеселить, предлагала вместе петь, читала стихи, но Маруся лишь смущённо улыбалась.
- Совсем на меня не похожа! – Вздыхала Ася.
Герман успокаивал:
– Тим такой же был в детстве.
Безмятежная Марусина душа встрепенулась и заныла, когда уезжал отец. Но тут же успокоилась, когда выяснилось, что мама остаётся, и потому ни у кого в доме язык не поворачивался сказать ребёнку, что Ася тоже скоро уедет.
Чувствуя, что Ася обладает такими знаниями и опытом, о которых ни за что не расскажет и лучше этого не касаться, Ксения дочь ни о чём не расспрашивала, только украдкой вздыхала, да сидела ночами у её кровати, гладила её распущенные волосы, поправляла сползшее одеяло и мечтала о том времени, когда цепкие руки спецслужбы отпустят её, и они будут жить все вместе, и тогда её душа будет спокойной.
Неделя пролетела быстро. Асю ждала Москва, там она получит новые инструкции и через весь мир полетит во Францию, на пересадке в Буэнос-Айресе превратится в Ивет Клутье, в Нью-Йорке сделает несколько фотографий рядом с какими-нибудь достопримечательностями в компании с печальной «сестрой подруги», роль которой исполнит сотрудница советской внешней разведки.
В глазах Маруси стояли слёзы, но она не плакала. Ася тормошила её, обещала скоро вернуться. Сама на это очень надеялась. Но девочка на слова никак не реагировала, стояла посреди комнаты, не шелохнувшись, будто кукла.
- Кукла ты моя, кукла! Смотри, что я тебе покажу. - Ася отыскала старый костюм для танца – длинные панталоны и пышную юбку, Ксения села за фортепиано. Полились звуки музыки, и Ася исполнила для дочери танец заводной куклы. – Это наш семейный танец. Меня мама научила, а мою маму – её мама.
- И ты меня научишь? – Оживилась Маруся, и Ася осеклась. Зря она это рассказала. – Тебя научит бабушка Ксения Николаевна. Она здорово умеет учить. Вот посмотришь. Я приеду, и ты мне покажешь.
Маруся нахмурилась, поджала губы. Её мучил только один вопрос - почему же они с мамой должны расстаться? Разве нельзя работать в городе, как бабушка или, на худой конец, взять её с собой? Постоянно повторяемые матерью и бабушкой слова, что так надо, что такая работа у родителей, ничего не объясняли маленькой девочке.
Ксения поехала на вокзал одна, с матерью простилась у калитки. Обе, отвернувшись в разные стороны, украдкой смахивали слёзы, как всегда - не хотели огорчать друг друга.
После отъезда Аси неприбранная Маруся бродила по комнатам, перебирала игрушки, подаренные родителями, касалась руками ситцевых платьев, сшитых Анни, которые носила мать, но, почему-то, не взяла с собой. Она стала ещё более замкнутой, часто сидела в своей комнате в полном одиночестве, перебирала поздравительные открытки от родителей, постоянно носила в кармане стеклянную пуговицу от красивого атласного халата, потерянную Асей и найденную после её отъезда. Ксения старалась отвлечь внучку от печальных мыслей, прижимала её к себе:
- Как же я люблю тебя, моя девочка! Как хочу, чтобы ты была счастлива!
Но зародившаяся у Маруси внутри пустота и чувство обделённости, несмотря на заботу и любовь бабушки Ксении и деда Германа, с годами усиливались и разъедали её душу.
7 глава
Несмотря на переживания из-за разлуки с дочерью, Ксения жила с ощущением весны в душе. Быстро пролетело лето, закончилась любимая ею осень и началась южная зима, с затяжными дождями и, то и дело срывающимся, пронизывающим насквозь, северо-восточным ветром, приносящим ненадолго снег. Время летело быстро, и, казалось, ускорялось. Наступил очередной сентябрь.
Любовь Германа окутывала её нежным облаком, обволакивала, позволяла хоть ненадолго переставать волноваться за Асю и Тимофея, чувствовать себя снова молодой и желанной. Она любила его голос, с мягкими нотками, теперь немного приглушенный, нежные и трепетные прикосновения его рук и губ.
Наблюдая за Ксенией и Марусей, Герман с грустью думал о том, что сейчас, когда они с Ксенией после долгих, бездарно растраченных лет, наконец, соединились, и когда особенно сильно хотелось жить, быть здоровым, иметь силы защитить своих любимых девочек, судьба криво усмехнулась и сказала, что недолго ему осталось наслаждаться долгожданным счастьем.
Теперь он в своём диагнозе не сомневался. Атипичный Паркинсон шансов на выздоровление не оставлял. В одном из отделов мозга отмирали нейроны. Голос ещё не дрожал, но координация движений уже была нарушена, тремор правой стороны усиливался, ухудшилась память, он тяжело глотал, часто давился, особенно жидкостью.
Причиной болезни Герман Всеволодович считал ранение в голову, полученное на фронте. Во дворе госпиталя разорвался снаряд, выбило стёкла, но, несмотря на взрыв за спиной, Герман продолжал работать. Операцию необходимо было закончить.
- В одну воронку снаряд два раза не падает. – Сказал испуганному ассистенту и продолжил зашивать рану.
Но в тот раз, придуманная кем-то, примета не сработала. Герман почувствовал ещё более сильный удар в спину, обжигающую боль в затылке, и потерял сознание.
Его куда-то уносило мощным течением, он сопротивлялся изо всех сил. Вода казалась не ледяной, а горячей, почти кипятком. Он видел на берегу Ксению, она протягивала к нему руки. Но перед глазами поплыла нескончаемая чернота и всё исчезло.
Через неделю Герман пришёл в себя в московском госпитале. В палату вошёл его ученик, Гриша Масиенко.
- Доброе утро, Герман Всеволодович. Мы вас вылечим. Вы же нас хорошо учили! – Бодро говорил Гриша, теперь вполне себе - Григорий Петрович, а сам, не смев скрыть тревогу в глазах, осматривал рану на голове учителя.
Рана довольно быстро затянулась, но неприятные и болезненные ощущения остались. Ранение дало осложнение. Боли в затылке стали менее чувствительными, но появились признаки болезни Паркинсона. Лицо Германа становилось всё более неподвижным, речь постепенно замедлялась, изменилась походка, дрожали руки. Герман Всеволодович надеялся, что ошибся с диагнозом, что скоро пройдёт, и уехал в Новороссийск, уверенный, что рядом с Ксенией быстрее излечится.
Но гениальный врач с диагнозом никогда не ошибался. Болезнь прогрессировала. Он всё время мёрз, несмотря на жаркое лето и тёплый сентябрь. Ксения старалась его согреть, накидывала ему на плечи плед, прижимала к себе, и так они сидели подолгу, вспоминая прошлое.
Заметив слёзы в глазах Ксении, Герман прижал к своей груди её руки:
- Моя девочка плачет?
- Ты меня любишь? – спросила Ксения.
- Разве можно тебя не любить? – Медленно, с трудом произнёс Герман. – Жалко, что у нас времени совсем мало.
Ксения подумала о том, что две войны они пережили, долгую, глупую разлуку, а теперь, из-за болезни, счастье снова уплывает из их рук. И снова ей вспомнилась женщина в чёрном.
Сентябрь закончился, начался тёплый октябрь. Это время, когда уже не было летнего зноя, но и не наступили сырые осенние дни, Ксения особенно любила.
На террасе в медном тазу варилось айвовое варенье. В этом году уродилась хорошая айва – крупная, ярко-жёлтая и очень душистая. Ксения добавила в варенье кусочки грецкого ореха, помешала в тазике большой деревянной ложкой.
Сидевший рядом Герман ею любовался. Она это чувствовала, несмотря на его неподвижное лицо с застывшей странной маской грусти. Сделала вид, что не заметила, как тяжело Герман поднялся с кресла и пошел к ней неуверенной походкой. Он обнял её сзади и крепко прижал к себе. Сердцебиение заполнило все закоулки её организма, застучало в висках.
- В нашем возрасте это опасно. – Пошутила она и в ту же секунду почувствовала, что его объятия ослабли и он медленно оседает.
Она подхватила Германа, чтобы он не упал и помогла опуститься на пол. Он глубоко вздохнул и перестал дышать. У неё в кончиках пальцев появилось покалывание и казалось, что её сердце перестало биться. Нет, это у Германа сердце остановилось.
- Еленка! Еленка! Вызывай скорую. – Закричала Ксения.
Дом заполнился людьми. Ксении что-то говорили, заставляли выпить успокоительные капли, укладывали её в постель, но она тут же вставала, выходила в гостиную и, уцепившись за руку Еленки, смотрела на Германа, неподвижно лежавшего на столе, на его бледное лицо, и не понимала, что происходит. Нет, это не её Герман, который только что целовал её руки и волосы, и его сердце билось под её рукой. Нет, нет! Герман тут стоит, рядом с ней. Она чувствует его дыхание! А через секунду она осознавала, что произошло и её тело сотрясала мелкая, безудержная дрожь и она без сил опускалась на пол. Её подхватывали, снова уводили в спальню.
Во время похорон Ксения была спокойна. Она чувствовала присутствие Германа. Он стоял рядом. Она удивлялась этому факту, но в том, что это так и есть, ни капли не сомневалась.
На фоне ясного, пронзительно-синего неба угрюмо темнели кладбищенские кресты и звёзды. Люди бросали в могилу горсть земли и подходили к Ксении. Она их не слышала. Поймала себя на том, что подняла руку, уверенная, что сейчас коснётся Германа, почувствует в ответ прикосновение его сухой и горячей ладони. Но нащупав только пустоту, подумала, что так и сходят с ума.
Люди начали расходиться.
- Вот здесь всё и заканчивается. – Произнёс кто-то рядом.
- Или начинается. – Угрюмо ответил другой человек.
Через несколько дней ощущение присутствия рядом Германа исчезло. И сразу наступила холодная промозглая осень.
Теперь Герман снился Ксении по ночам. Она искала его в необычных, мрачных городах, на железнодорожных станциях, в строящихся посёлках и в диковинных садах и не всегда находила. А когда ей всё же удавалось его разыскать, он смотрел на неё неприязненно, так, как в жизни ни на кого не смотрел, тем более, на неё, и быстро уходил.
Однажды она бежала за ним, с трудом протискиваясь сквозь толпу людей на многолюдной улице странного города с тёмными домами без окон, просила подождать её, но Герман шёл, не оглядываясь, оказался на противоположной стороне улицы. Дорогу Ксении преградила похоронная процессия. Когда она прошла, Герман исчез из виду.
Ксения проснулась. Сон был таким ярким, словно всё произошло наяву. По карнизу назойливо стучали капли дождя. Ксения поправила сползшее с Маруси одеяло, погасила свет ночника, накинула на плечи плащ и вышла во двор. Медленно прошла по бетонной дорожке к калитке. Осенний ветер стряхивал с веток крупные капли. Лицо и плечи стали мокрыми.
Почему Герман сердится на неё? Наверное, она должна его отпустить, успокоиться, жить ради дочери и внучки, помогать больной Еленке и своим роженицам? Несмотря на пенсионный возраст Ксении Николаевны Николиной, многие женщины в городе, если им требовалось кесарево сечение, умоляли, чтобы операцию проводила она. Возможно, именно это пытается донести до неё Герман? Просит жить полной жизнью и не грустить о нём.
8 глава
Долгие и частые болезни, случавшиеся одна за другой почти все школьные годы, когда из-за высокой температуры терялось ощущение реальности, и приходилось подолгу находиться дома, приучили Марусю к одиночеству. Она читала без разбору всё, что находилось в домашних книжных шкафах, брала книги в двух библиотеках, в школьной и городской, что на углу улиц Советов и Новороссийской республики, основанной до революции профессором Баллионом. Сидела до позднего часа за письменным столом, за которым когда-то занималась Ася, - слева стопка непрочитанных книг, справа – прочитанных. Елена просила книги отложить и учить уроки, но Ксения лишь махала рукой – сама девчонка разберётся, что ей делать.
Читать Маруся научилась рано, в пять лет, а писать не любила. В первом классе писала неловкие буквы в тетради, высунув от старания язык, но чернила предательски капали на лист. Нотные знаки по сольфеджио давались легче. Их писали карандашом. Музыка была вторым увлечением после чтения. Аккордеон Маруся выбрала сама, услышав его во время городского праздника. Музыкант, совсем мальчишка, легко и непринужденно извлекал из инструмента ажурные звуки. Маруся долго вглядывалась, как бегают его пальцы по кнопкам и клавишам, как растягиваются чёрные меха и снова смыкаются. Его игра произвела на Марусю неизгладимое впечатление, и она сразу же попросила, чтобы её записали в музыкальную школу.
У Маруси оказались в наличии терпение, дисциплина и музыкальный слух, и преподаватель пророчил ей большое будущее на этой стезе.
А Маруся, подрастая, восхищалась Ксенией, её умением быть весёлой, заразительно смеяться, а когда надо, становиться сильной до невероятности, её способностью сказать, как отрезать, настоять на своём, владеть собой в любой ситуации и всегда сохранять чувство собственного достоинства.
Там, где появлялась Ксения, всё расцветало, становилось уютнее, чище, сердечнее. Каждый, открывающий дверь в её дом или рабочий кабинет, чувствовал себя единственным, неповторимым и очень значимым человеком для Ксении Николаевны Николиной. Она умела выслушать каждого, а женщины в городе называли её врачом от бога. Несмотря на возраст, когда многие женщины превращались в бабушек, носили платья неярких расцветок и платочки на головах, Ксения всегда была хорошо одета, причёсана по последней моде, и по-прежнему в её доме на столе всегда стояла красивая посуда, даже если еда, разложенная на них, была скудной.
Горечь старения не отравляла Ксении жизнь. Она с лёгкостью принимала первые морщинки-лучики у глаз и седину в волосах. Смеясь говорила, что уже имеет право быть некрасивой. Хотя ни у кого язык не повернулся бы такое сказать. Её зрелая красота наполнилась особым светом, и, в унаследованных от предков чертах лица, с возрастом проявился отпечаток долгой жизни, наполненной постоянным трудом, любовью к людям, ежедневной духовной работой над собой. Оно стало одухотворённым.
Морщины на лице человека в течение жизни образуются таким образом, что сразу видно – кто есть – кто, ясно проступает характер. Посмотришь на пожилого человека и сразу понятно, какой он – злой, глупый, добрый или мудрый.
- Мне такой, как ты, бабуля, не быть. - Сделала вывод подросшая Маруся.
- И не надо. – Откликнулась Еленка. – Будь собой. Я бы сама хотела быть похожей на маму. Но, увы!
- А почему ты на неё не похожа? Вот моя мама похожа на бабушку. Только веселее. – При этих словах Маруся грустно улыбнулась. Где её мама? Не виделись уже несколько лет.
- Я открою тебе тайну. Только ты никому не говори. – Елена тяжело опустилась на стул. Она смиренно терпела боль, ежедневную и ежечасную, старалась как можно меньше доставлять неудобства окружающим. – Поклянись!
- Честное пионерское! Не скажу!
- Ксения Николаевна на самом деле не моя мама. Моя мама умерла от тифа. А роды Ксения Николаевна принимала. Она меня забрала к себе. Это мне брат Коля рассказал ещё в детстве.
- А где он?
- Не знаю. Посадили его ещё до войны, так с тех пор и не объявлялся. А может, оно и к лучшему.
- А ты мою бабушку всё равно любишь?
- Конечно, люблю. Дороже её никого нет у меня. Ну, разве что – ты и Ася.
- А бабуля в курсе, что ты знаешь?
- Я тогда же у неё спросила. Так что знает. Только она сказала, что это не имеет значения, и что я ей роднее некуда. И я ей верю.
Ксения замечала, что с возрастом в Марусе всё сильнее угадываются черты Полли – открытое круглое лицо, голубые глаза. Когда русые волосы собирали в толстую косу, она становилась похожей на свою бабку – гимназистку.
Войны, одна за другой врывались в каждый дом, забирали близких, разрушали любимый город, ломали судьбы и навсегда поселялись в душах людей. Особенно беспощадны они были к мужчинам. Теперь весь ближний круг Ксении – сплошное бабье царство. В него входили, кроме Маруси и Елены, ещё и Нунэ, потерявшая на войне мужа и сына, и Лия Петкявичуте, вернувшаяся из заключения, сильно постаревшей и присмиревшей. Лию в семье великодушно простили, о былом не напоминали и ни о чём не расспрашивали.
Остался в семье Николиных только один мужчина – Андрей, но сразу после войны он был вызван на работу в Москву, там женился, еженедельно звонил, изредка приезжал. По городу сильно скучал, приезжая в отпуск бродил по улицам, по горам и по набережной, купался в море и, уезжая говорил, что, как только выйдет на пенсию, сразу вернётся.
Ксения вставала раньше всех, выпивала чашку кофе, готовила завтрак для Маруси и Елены. Лия не завтракала. По утрам подолгу, в любую погоду, сидела на террасе, курила «Беломор», к которому пристрастилась в лагере, вглядывалась прищуренными глазами в беспредельную даль моря, словно ждала кого-то. И молчала.
Не желая возвращаться в пустую квартиру, Нунэ после работы заходила к Николиным, всё чаще оставалась ночевать в комнате Анни, и Ксения однажды предложила:
- Живи тут. Это и твой дом.
- Спасибо. – Обрадовалась Нунэ. Возвращаться каждый вечер в пустую квартиру было нелегко. - Я не буду сильно обременять. Квартиру сдам, а деньги – в общий котёл.
Нунэ и в самом деле никому хлопот не доставляла, домой приходила только спать. Работая в горкоме партии на ответственной должности, уходила очень рано и возвращалась поздно.
Так и жили, служили друг другу, помогали, вместе растили Марусю и ждали Асю.
Все женщины в стране одевались однообразно. С одеждой в стране было напряжённо. В магазине можно было купить платье, но потом оказывалось, что в таких ходит половина женщин в городе, к тому же, один и тот же фасон шился на фабриках для разных фигур. И если платье подходило худенькой женщине, то на полной оно сидело ужасно. Поэтому часто шили в ателье или у мастериц на дому.
Особо трудно было справить новое пальто. Тогда экономили на всём, а потом ещё нужно было «достать» сукно, ткань на подкладку, подходящие по цвету и размеру пуговицы, мех на воротник. Популярностью пользовалась перелицовка. Старое пальто распарывали, ткань выворачивали наизнанку и шили пальто для ребёнка или жилетку для взрослого.
Протест подросшей Маруси против однообразия в семье поддерживали, безжалостно перекраивали свои старые наряды, шили ей платья и юбки на старой машинке «Зингер». Особенно умело это делала Ксения. Уроки Анни не прошли даром.
У грустной Маруси было всё: лучшие наряды, импортные игрушки, пеналы, ручки, портфели, передаваемые от имени Аси странными, незапоминающимися мужчинами, время от времени, появляющимися у их дома. Она жила с бабушкой и тётушками в большом и уютном доме со старинной мебелью и красивой посудой. Не было только матери и отца. Их отсутствие в её жизни породило в её душе чувство одиночества и заброшенности. Она понимала, что в поступке родителей есть оправдание, но не могла его признать. Временами ей казалось, что она бродит в густом тумане и не может из него выбраться. Более того, она признавалась сама себе, что привыкла к сумраку и боится солнца.
Ксения чувствовала отстранённость Маруси, видела её переживания, старалась убедить, что всё у неё хорошо, что её все любят, и мама с папой тоже, а приехать не могут по уважительной причине. Перед сном приходила в комнату девочки, целовала её, шептала ласковые слова, говорила, что ей много отпущено – и ума, и обаяния, и красоты, и любви, не меньше, чем Асе. Маруся отмалчивалась, отворачивалась к стене, а Ксения смотрела на повзрослевшую внучку и мысленно умоляла её не спешить взрослеть, побыть ребёнком и вспоминала её маленькой, в надставленной цигейковой шубке и шапке на резинке, смотревшей взрослыми глазами.
Жила себе девочка, погруженная в мир музыки и книг, успешно заканчивающая восьмой класс и сдавая на «отлично» экзамены в музыкальной школе. И вдруг – взрыв! Книжный мир расширился до невероятных размеров, туман рассеялся, она осмотрелась вокруг, в её поле зрения попал одноклассник Митя.
Высокий, худенький одноклассник с копной светлых кудрявых волос, спешащий после уроков в баскетбольную секцию, проходя мимо, случайно задел плечом Марусю, на пол упали её нотные тетради. Он бросился их собирать.
- О! Ноты? Не знал, что ты занимаешься музыкой.
Он встретились взглядом. Марусе казалось, что они смотрели друг на друга целую вечность. Потом оба смутились и разошлись в разные стороны.
Она влюбилась. Ей казалось – смертельно. Боялась встретиться с ним взглядом, опасаясь себя выдать. Она тогда казалась себе некрасивой, несмотря на бабушкины слова о её внешности. Всё у неё слишком – нос и рот, руки и ноги. Почему она не похожа на мать и бабушку? Её обожание сводилось к тому, что она не сводила с Мити сияющих глаз. Одноклассники заметили, начали смеяться.
Однажды после уроков Маруся замешкалась в раздевалке, осталась одна и вдруг в дверях появился Митя. Он шёл к ней, расстояние между ними сокращалось. Ей стало страшно. Она была уверена, что на лице написаны все её чувства. Хотелось уйти, но свернуть было некуда. Маруся опустила глаза и молила природу о ливне, о смерче, о пожаре. А Митя улыбнулся, потянул из её рук портфель:
- Идём. Я тебя провожу.
У дома он взял её за руку. Ей показалось, что они оторвались от земли и летят, поднимаются всё выше и выше, парят над городом и бухтой.
Летом Маруся и Митя встречались почти ежедневно. Маруся ходила на соревнования по баскетболу, болела за Митю, а Митя на концерты, в которых она принимала участие.
Облюбовав уединённое место, они подолгу сидели над кручей, обняв колени руками, смотрели на море, на отражающееся в его водах ослепительное солнце. Иногда читали стихи, но чаще молчали, наслаждаясь лёгкими прикосновениями, наполнявшими их новыми ощущениями. Митя нежно касался губами щеки Маруси, из её глаз текли слёзы от счастья.
Заметив положительные перемены в Марусе, Ксения не могла нарадоваться, приглашала Митю домой, угощала чаем.
Классная руководительница от таких отношений своих учеников разволновалась, пригласила Ксению для беседы.
- Я всегда была против совместного обучения, Ксения Николаевна. И вот результат!
- Мальчик и девочка дружат. Что тут плохого? – Удивилась Ксения.
- Они целуются!
- А вы откуда знаете?
- Все знают. Их нужно разлучить.
- Зачем? – Потрясённо спросила Ксения. В жизни её семьи так много роковых разлук! Внучку она от этого убережёт. – Ни за что!
- Дело ваше. Только, если их отношения зайдут слишком далеко, помните, что я вас предупреждала.
На семейном совете решили, что Марусе, дабы избежать конфликта с учительницей, лучше не ходить в девятый класс, а поступить в музыкальное училище и, подключив преподавателя музыки, убедили Марусю перейти на специальность «хоровое дирижирование».
В глубине души Ксения опасалась, что сильное увлечение мальчиком может принести всё что угодно. Она с этим не раз сталкивалась. Но надежда на то, что Маруся и Митя будут реже видеться, и их чувство, детское и слабое, быстро угаснет, не оправдалась. После занятий Марусю на крыльце училища ждал Митя. Всё, свободное от учёбы, время они по-прежнему проводили вместе.
Однажды вечером раздался звонок.
- Здравствуйте. Это мама Дмитрия. Хочу поговорить с вами о наших детях. У вас очень хорошая девочка, Ксения Николаевна. Она очень нам с мужем нравится. Но, я вас очень прошу, поговорите с Машей, объясните, что у Дмитрия впереди выпускной класс, ему сдавать экзамены, потом поступать в вуз, а он слишком мало занимается.
Ксения просила внучку больше внимания уделять учёбе, да и Мите нужно заниматься. Но та стекленела глазами, отворачивалась, иногда плакала, говорила, что никому, кроме Мити не нужна. Убедить Марусю в обратном не удавалось. Подключались Нунэ и Еленка.
Из слёз, трагедий и ошибок формируется опыт. Но кому нужен чужой опыт? Все учатся на своём. Всё заканчивалось слезами, объятиями и обещаниями. Но на следующий день Маруся с Митей снова брели по набережной, крепко держась за руки.
Ночами Ксения не спала. Тревога за дочь и внучку подкрадывалась всё чаще. Она гнала эти странные, тревожные мысли, но они каждый вечер окутывали её с ног до головы и не отпускали до утра. Как же она хотела, чтобы жизнь у них сложилась не так, как у неё, чтобы они были рядом со своими любимыми! У неё всё в прошлом – и счастливые короткие мгновения, и долгие печальные дни и даже годы, а у них – молодое цветение и всё впереди. Но сердце болело, подсказывало, что не всё хорошо в жизни Аси. Во время последнего приезда она всё больше молчала, не на все вопросы давала ответы. И видно было, что не всё ладится у них с Тимофеем. Теперь – подросла Маруся. Что будет с ней?
9 глава
Наступило лето. Последнее свободное, без экзаменов лето. Митя готовился к поступлению в военно-морское училище в Ленинграде. Они расстанутся, но ненадолго, обещал он Марусе. Маруся согласно кивала – она будет доучиваться в музыкальном училище и ждать его.
Они встретились на рассвете и всё утро бродили по высокому, круто обрывающемуся к морю берегу. Внизу сверкала бирюзовая морская бухта, окруженная изумрудными горами, и позолоченная золотыми бликами восходящего солнца, а над головами раскинулась беспредельная, пронзительная синь летнего неба.
Хотелось пить. Они пустились в ложбину, где в ветхом саманном домишке жил цыган Шандор. Рядом располагалась добротная, в отличие от жилища, кузница из белого кирпича.
Шандор приветливо кивнул Мите и Марусе, и продолжал бить молотом по наковальне, на которой лежал красный кусок раскалённого металла.
Холодное, невозмутимое железо, раскалившееся в горне до красна, под ударами молота по желанию кузница, принимало нужную ему форму. Сейчас оно превращалось в завиток кладбищенской ограды.
Кузнец позволил Мите несколько раз ударить по железу тяжёлым молотом, потом окунул изделие в воду и бросил его в бадью с песком. Промокнув пот на лбу, Шандор вынул щипцами из горна следующую заготовку, положил её на наковальню, ударил два раза молотом и протянул его Мите. Он ударил рядом, не попал. Вытер пот со лба рукавом рубашки и снова поднял молот.
Маруся, прислонившись к дверному косяку, посмеивалась, наблюдая за Митей. Заметив вышедшую из дома шестнадцатилетнюю дочку Шандора, помахала ей рукой. Отец звал её Каце – Кошечка. Девушка поманила Марусю за угол.
- Хочешь, погадаю? – Она взяла Марусину руку, загорелыми пальцами разжала её ладонь, посмотрела и сразу отпустила.
- Ну, что же там? Говори, Каце! – Засмеялась Маруся.
Но цыганка покачала головой и пошла к дому. Маруся догнала её:
- Не умеешь гадать?
Каце остановилась, снова принялась разглядывать Марусину ладошку.
- Мне не показалось. У тебя тяжёлая будет судьба, девонька.
Маруся выдернула руку:
- С чего бы это? Я в гадания не верю!
- Напрасно. Мои слова потом вспомнишь. Не будете вы вместе. Ребёнок у тебя народится. Но жить будешь с другим. С плохим. А этого не вини, он ни в чем не виноват.
Каце, не оглядываясь, ушла в дом, а потрясённая Маруся не могла сдвинуться с места.
- Пей. Ты же пить хотела. – В большом эмалированном ковшике плескалась вода. Митя смотрел смеющимися глазами на Марусю. – Если в училище не поступлю, приду работать к Шандору.
Они уходили, держась за руки. Маруся сделала вид, что не заметила вышедшей на крыльцо Каце. Ветер донес слова цыганки:
- А во всём твоя бабка виновата.
- В чём виновата Ксения Николаевна? – Обнял Митя Марусю.
Маруся пожала плечами:
- Пока ни в чём.
Город, изнурённый летним зноем, вечером оживал, дышал, двигался. Гуляющие люди подставляли лицо свежему морскому бриз. На противоположной стороне бухты мерцали огоньки.
Они не заметили, как ушли на мол, сели на скрученные канаты, дышали свежестью морской воды. И говорили. О чём? Маруся потом не могла вспомнить. Помнила только, как Митя нежно перебирал её тонкие, натруженные долгими музыкальными упражнениями, пальцы. Прикосновения били её током, под его руками мелко дрожало тело. Было темно. Горели огни порта, города и на судах. Слышался плеск волн и совсем далеко, на набережной, звучал духовой оркестр. Они теперь были единым целым. И это было самым главным.
Маруся впервые пришла домой не вовремя, как того требовала Ксения. Виновато посмотрела на укоризненно качающую головой Еленку, махнула рукой в сторону возмущённой Лии и ушла в свою комнату, закрыв дверь перед Ксенией.
- Вот. Новое поколение! – Развела руками Ксения. – Что делать будем?
- Ну, может, простим. Один раз опоздала, ничего страшного. – Вступилась Нунэ. – Утром поговорим.
А утром, выйдя к завтраку, Маруся произнесла заранее заготовленную речь:
- Я люблю Митю. Не как брата, а как самого родного и близкого человека. И не надо мне на каждом шагу говорить, что это глупость, что рано, что надо учиться. Я на вас не обижаюсь. Вы, все четверо – несчастные, одинокие женщины и мне завидуете. Мне вас жаль. – Ксения задохнувшись от возмущения, не смогла вымолвить ни слова, Елена зажала себе рот рукой, Нунэ отвернулась к окну, только Лия сидела с каменным лицом. – Я-то знаю, что если уж я полюбила, то навсегда. И для меня главное, чтобы меня тоже любили и не бросили, как вас. Я всё для этого сделаю.
- Детский лепет. – Наконец, произнесла Лия и закурила.
Маруся удалилась с гордо поднятой головой, а женщины несколько минут молчали, потом Елена спросила:
- А кого это из вас бросили? И с какими глазами она вечером вернётся домой?
- Не это сейчас главное. Не надо её отталкивать. Она сама всё поймёт. – Ответила Нунэ.
Ксения молча встала из-за стола, взяла сумочку и ушла на работу. Всю дорогу думала о том, что Асе она совсем мало уделяла внимания, много работала и дочь росла сама по себе, а Марусю лелеяла, на руках носила до пяти лет, если она уставала, глаз с неё не спускала, а, кажется, упустила. И сердце тревожно заныло. Дурное предчувствие вновь зародилось в глубине души Ксении. Оно прорастало и не давало покоя, хотя она себе говорила: ну что тут такого? Детское увлечение, мальчик хороший, пусть дружат. Но любовь к ребёнку не сюсюканье, она требует мужества. Иногда нужно сделать больно, чтобы была польза, а, значит, надо что-то предпринять. Но, что именно, в голову не приходило.
Осенью у Еленки обострился ревматоидный артрит, её мучили сильные боли. Ещё в детстве, в ослабленном после туберкулёза организме, то ли по причине вируса, то ли из-за наследственности, образовались антитела и начали разрушать суставы. Кисти рук Елены стали похожи на клешни и было ощущение, что пальцы стянуты тугими перчатками. Всю зиму температура поднималась до тридцати девяти, суставы распухли и совсем исчез аппетит. К физической боли добавилась душевная – осознание, что никогда не была любима, стало невыносимым.
Ксения возила Еленку в Краснодар и в Москву, показывала лучшим специалистам, но помочь ей ничем не могли.
А после нового года заболела Лия. Сердце давало сбои и часто, в самые неподходящие моменты, на улице или в очереди за молоком, она теряла сознание.
За этими хлопотами Ксения совсем мало внимания уделяла Марусе, а когда заметила её изменившуюся фигуру и безошибочным взглядом опытного акушера поняла, что это не гормональный сбой, а самая настоящая беременность сроком пять – шесть месяцев, бессильно опустилась на стул.
- Маруся, ты ничего не хочешь мне рассказать?
Маруся устремила упрямый взгляд в открытое окно.
- Я счастлива, бабуля! Это всё, что я тебе могу сказать.
- Тебе шестнадцать лет!
- Ну и что? Я уже взрослая. Гайдар в этом возрасте командовал полком.
- Отец – Митя?
- Ну, кто же ещё, бабулечка? Мой ненаглядный Митя. Да!
- И что вы собираетесь делать?
- Мы пока ещё не думали.
- Пташки, значит, беззаботные?!
Надо было что-то срочно предпринимать. Ксения решила поговорить с Митиными родителями.
Дверь открыла горничная в накрахмаленном белом переднике и в черном платье с кружевным воротничком. Капитан дальнего плавания и главный бухгалтер порта могли позволить себе такую роскошь - прислугу.
- Проходите, Ксения Николаевна! Вас ждут.
Девушка провела Ксению в просторную гостиную. Евгения Станиславовна, у которой Ксения принимала роды, когда на свет появился Митя, протянула к ней тонкие руки, унизанные кольцами и браслетами:
- Добрый день, Ксения Николаевна! Рады вас видеть. Что будете пить? Чай или кофе?
- А может, что покрепче? – Капитан приподнял бутылку армянского коньяка.
- Спасибо. Ничего не надо. Я пришла поговорить о наших детях.
- Да, они дружат. Не знаю, как учится Маша, а у Мити одни «пятёрки». Мы не против их дружбы. Вы – нет?
- Дело в том, что их дружба зашла слишком далеко и у Маруси будет ребёнок. Срок большой.
Родители Мити переглянулись, лицо капитана медленно краснело, сначала щёки, потом лоб, Евгения Станиславовна собой владела лучше, внешне не изменилась, только в голосе появились стальные нотки:
- Как же вы не доглядели, Ксения Николаевна? Девочку надо в строгости воспитывать.
- Согласна. Тут моя вина. Не досмотрела.
- От нас вы чего хотите, Ксения Николаевна? Денег?
- Денег? Для чего? Думаю, наши дети должны пожениться. Через месяц, после выпускного. Со справкой о беременности они могут расписаться.
Капитан совсем посуровел лицом, отвернулся к окну. Евгения Станиславовна отчеканила металлическим голосом:
- Им шестнадцать лет. Митя должен учиться. Да и Маруся тоже. Вы – лучший гинеколог города, думаю вы легко можете решить эту проблему. Не надо им портить жизнь. Она у них только начинается.
Ксения была уверена, что именно такой будет реакция родителей Мити, но с надеждой спросила:
- Это ваше окончательное решение? А что скажет Митя? Его мнение вас не интересует?
- Митя ничего не скажет! – Отрезал капитан, по-прежнему глядя в окно.
Ксения домой не пошла, ждала в сквере у дома Митю. Он смутился, увидев её, в глаза не смотрел, пробормотал:
- Если родители разрешат, я готов жениться на Марусе. Я её люблю.
- Родители против.
- Я их уговорю, Ксения Николаевна.
- Не уговоришь. Не сможешь, да и не захочешь.
Митя не ответил, опустив голову, побрёл к своему подъезду.
Вернувшись домой, Ксения заперлась у себя в комнате и дала волю слезам. Никогда не плакала от жалости к себе, а внучку было жаль. Всегда хотела укрыть её от невзгод, уберечь, помочь, а не смогла. Потом решила, что нужно просто посидеть и подумать. Выход есть всегда.
Утром Ксения предложила Марусе сделать искусственные роды. Все её поддержали, кроме внучки. Маруся обиделась, перестала разговаривать со всеми женщинами в доме и почти не выходила из комнаты.
А вскоре дошел слух, что отец увёз Митю из города в неизвестном направлении, что доучиваться он будет в другой школе. Не дождавшись от него письма, Маруся пришла к его матери, но та была неуклонна:
- Не позволю испортить сыну жизнь. Забудь его. Он о тебе не вспоминает. Избавься от беременности. Твоя бабка тебе поможет. Успеешь ещё родить. Какие твои годы!
Маруся сидела на залитой солнцем террасе, держала в руках роман «Идиот». Время от времени раскрывала книгу, пыталась читать, но вникнуть в прочитанное не удавалось, и она бросала задумчивый взгляд на бухту.
Ксения села напротив, поставила перед ней тарелку с творогом и сметаной, как она любила.
Маруся долго месила ложкой творог, потом произнесла болезненно-горько:
- Моя жизнь кончилась. А я почему-то жива!
Ксения обхватила её голову руками, прижала к себе:
- Не смей так говорить! Даже думать не смей! Внутри тебя новая жизнь.
- Ещё недавно ты предлагала мне её убить.
- Это от отчаяния. А у тебя впереди длинная и счастливая жизнь. Свет клином на Мите не сошелся. Слабак он.
- Я совершила непоправимую ошибку?
- Что ты! Мы все совершаем ошибки. Нет на свете ни одного человека, который не ошибался. Главное, чтобы в целом твой жизненный путь был правильным.
- Я сына Юрой назову. В честь Гагарина.
Ксения промолчала. Она знала, что родится девочка, и, вспомнив проклятие гречанки, уже боялась и за её судьбу. Вот и Маруся рассталась с любимым Митей.
Елена и Лия стояли в дверях:
- Вырастим ребёнка, Маруся! Ты не переживай.
10 глава
Сдав экстерном экзамены за второй курс, Маруся на время родов взяла академический отпуск, о чём строгого директора училища Майю Никифоровну с трудом упросила Ксения Николаевна, предварительно выслушав лекцию о том, как надо воспитывать девочек.
Дни стояли жаркие. Маруся пряталась от изнуряющего зноя в тени садовых деревьев, а вечером, когда температура немного спадала, бродила по пляжу.
Ставшая неуклюжей из-за большого живота, Маруся неловко перешагивала с одного скользкого камня, омытого морской волной и опутанного бурыми водорослями «падина павония», на другой. Добиралась до облюбованного огромного валуна на мелководье у крайнего пирса и сидела на нём, поджав ноги и наблюдая, как солнечный диск медленно погружается в море, пуская по воде оранжевые блики.
Тёплым июльским вечером в кафе неподалёку сидел молодой, но уже широко известный в узких кругах карточный шулер Сергей Фомов со своим адвокатом Мальцевым Григорием Спиридоновичем. Настоящая фамилия Сергея была Фомос и жил он прежде в Одессе.
За своё пристрастие к карточным играм, а, главное, за неуёмное желание выигрывать во что бы то ни стало, он, ещё подростком, овладел всеми шулерскими приёмами: от подмены карты на глазах у партнёров и замены карточной колоды на ту, в которой были краплёные карты, до высокого искусства, когда голова работает, как компьютер, запоминаются все вышедшие карты и те, что остались у партнера, легко вычисляются.
Несколько лет назад двадцатипятилетний шулер Фомос – симпатичный, не лишенный обаяния и умеющий внушать к себе доверие, перебирая длинными ловкими пальцами карты, полуобыграв - полуодурачив крупного чиновника, у которого оказались ещё более крупные покровители, был привлечен к уголовной ответственности. Отсидев небольшой срок и не желая, чтобы шлейф судимости за ним тянулся, Серёга сбрил усы и бородку, в своих немногочисленных документах букву «с» исправил на «в», стал Фомовым и перебрался в Новороссийск.
Обыграв в поезде «Москва – Новороссийск» ехавшего с севера работягу, который оказался родственником полковника милиции, Серёга вновь оказался на крючке у правоохранительных органов. Ему снова грозил срок, в том числе и за тунеядство. Но пока его оставили на свободе, взяв подписку о невыезде. Больше всего он боялся, что разузнают о подделке документов. Из Одессы был срочно вызван адвокат Мальцев, защитник шулеров и катал всего черноморского побережья. Потягивая пиво, они решали, что лучше – покаяться и отсидеть, или сбежать, затеряться на просторах Советского Союза.
Любовь к картам на Руси считалась пагубной, как и пристрастие к вину, пока царь-реформатор Пётр Первый не ввёл моду на азартные игры. С тех пор история знает немало примеров, когда в карты проигрывались целые состояния, а горячая творческая натура – Пушкин Александр Сергеевич оставил после себя не только великое литературное наследие, но и карточные долги. Что уж говорить про неудачливого в карточной игре Достоевского! Это нашло отражение в русской литературе: картёжник, пьяница и плут – классическая характеристика отрицательного персонажа.
Люди, садясь играть в преферанс или бридж думают, что держат судьбу в своих руках. Нет, их судьба в руках шулеров и катал. Фатальное незнание о существовании прикупа может опрокинуть любые стратегические построения. Шулер умеет заправить карты, подменить колоду, сделать накладку, то есть на глазах у партнёров разложить карты в нужном порядке, одним движением большого пальца вынуть именно ту карту, которая решает успех игры, а между пальцев держит вырезанное очко, которое мгновенно и незаметно приклеивает куда надо. Шулер равнодушен ко всему, кроме карт. Зарабатывает на хлеб руками в прямом смысле, и труд его нелёгок и опасен. Он ходит по лезвию ножа. Иногда его убивают, поймав на мошенничестве. Карточная игра – болото, которое засасывает без остатка. Азарт и жажда быстрого обогащения, обычно, не отпускают шулера до самой могилы.
Смягчающим фактором в случае с Фомовым адвокат Мальцев считал наличие у него малолетнего ребёнка. И чем меньше ребёнок, тем легче было бы разжалобить правосудие. Если добавить сюда искреннее раскаяние и немедленное устройство на работу, то получается образ отца, единственного кормильца в семье. А вот бежать нельзя. Куда? Всё равно найдут.
- Где же взять ребёнка? – усмехнулся Фомов. Его всегда интересовали только карты. Женщины были лишь приятным дополнением к ним. О детях вообще никогда не думал. Ему даже в голову не приходило, что он может быть отцом.
- Подумай. Может, есть знакомая одинокая мамаша? Заключишь фиктивный брак, поможешь ей материально. Оба будете довольны.
Адвокат ушёл, а Сергей скинул одежду, разбежался по пирсу и нырнул в набежавшую волну. Выходя из воды, заметил Марусю, неловко шагнувшую на скользкий камень, и едва не упавшую. Сергей её подхватил и помог выбраться на мелкую гальку. Заодно намётанным глазом определил, что изящные часики из розового золота на тонком запястье девушки редкие, старинные, дореволюционной работы. Сейчас такие не делают. И только потом взглянул на лицо Маруси и подивился её молодости при наличии большого живота.
- Спасибо. – Вежливо поблагодарила Маруся.
- Такая молодая беременная девушка и одна вечером у моря? – Звериное чутье подсказывало Сергею, что это его шанс. На ловца и зверь бежит.
Маруся промолчала. Направилась к выходу с пляжа.
- Хотите, я вас провожу? – Сергей пошёл следом.
- А проводите! – Маруся посмотрела на него с вызовом.
- Вы не замужем? – он решил сразу всё прояснить.
- А вы с какой целью спрашиваете?
- Жениться хочу.
- На первой встречной?
- А почему нет?
- У нас в стране, вроде, девушки не в дефиците. По статистике – на десять девушек – девять ребят. Всем хватит и ещё останется.
- Мне кажется, вы одиноки.
- Профессиональный психолог? Или очень добрый дяденька, желающий скрасить моё одиночество?
- Не профессиональный, но людей вижу насквозь.
- Опасный вы человек.
- Почему же?
- И что ещё вы видите во мне?
- Что отец ребёнка вас бросил.
- Да. Это так. – Неожиданно для себя произнесла Маруся и расплакалась. И чем больше она плакала, тем легче ей становилось.
Сергей, придерживая одной рукой за широкую талию плачущую Марусю, другой изо всех сил махал проезжавшим мимо машинам, пока одна из них не остановилась.
Вытирая Марсе слёзы своим надушенным платком у калитки дома, сказал:
- Завтра в одиннадцать часов я буду здесь. Выходи с паспортом.
- Зачем?
- Жениться будем.
На следующий день ровно в полдень Маруся Щедринина стала женой шулера Сергея Фомова и привезла его знакомиться с семьёй.
Елена пила валерьянку, Лия стояла в дверях, упорно не желая садиться за один стол с проходимцем, про которого она, отсидевшая десять лет, сразу всё поняла. Только Ксения, как всегда, в самых трудных ситуациях владела собой лучше всех.
- Ей только исполнилось семнадцать лет. Вас не должны были расписывать.
- Это вообще не проблема, уважаемая Ксения Николаевна.
Сидя на террасе дома Николиных, неистощимый говорун, сыплющий бесконечными шутками в любой ситуации, Сергей молчал, ничего о себе не рассказывал, на все вопросы отвечал вежливой улыбкой, длинными, нервными пальцами касался хрустальной пепельницы, которой пользовалась Лия, потом стакана с холодным компотом и тут же их отодвигал. Это был тот редкий случай, когда шулер Фомов испытывал неловкость и лёгкие угрызения совести.
- Что ты делаешь? – задала Ксения вопрос Марусе, едва закрылась дверь за её новоиспечённым мужем. – Ты решила себя погубить?
- Зачем мне себя беречь? Я никому не нужна. Он – единственный, кто меня пожалел.
- А мы? Разве мы тебе чужие? – Лия курила одну папиросу за другой. Елена, прихрамывая, ходила по террасе, тяжело вздыхала.
- Вы учите меня быть мужественной и сильной, преодолевать любые трудности, как это всю жизнь делаете вы. Я такой жизни не хочу! Я хочу жить без забот и, чтобы муж обо мне заботился.
- Он тебе пообещал золотые горы? – Возмутилась Лия. – С чего вдруг он срочно женился на сильно беременной женщине? Он ищет какую-то выгоду?
- Какая от меня выгода? Но даже если и так - ну и пусть! Я на всё согласна!
- Если ты думаешь таким образом досадить Мите, то зря. Поверь мне. Ломать свою жизнь назло кому-то – это большая ошибка. Ты потом пожалеешь! – Вмешалась в разговор Нунэ.
- Моя жизнь уже сломана. И я никого не виню, кроме себя. Я просто хочу жить!
- Мы можем завтра же этот брак аннулировать. Ты ничего не должна этому человеку. - С надеждой предложила Ксения.
- Нет, бабуля. Я решила.
До родов оставался месяц. Молодожёны виделись редко. Раз в неделю приходил Фомов, приносил фрукты и конфеты. Перед родами привёз дефицитную детскую коляску, бледно - розового цвета с большими белыми колёсами.
Ксения решила, что принимать роды у внучки будет сама. Тем более, что своим опытным взглядом определила, что они будут непростыми. Матка сокращалась плохо, схватки были редкими и неэффективными, стимуляция не помогала. Выход был один – кесарево сечение.
Ксения сделала разрез, ассистент промокнул выступившую кровь. Вслед за кожей рассекла подкожную жировую клетчатку, обнажилась огромная, бордовая с надутыми венами матка. Сделала скальпелем небольшой надрез на стенке матки.
Передав закричавшую правнучку акушерке, Ксения наложила швы, проследила, чтобы взвесили салфетки и записали кровопотерю.
После родов Маруся хандрила, часто плакала и долго восстанавливалась. Ксения приносила ей девочку, укладывала рядом на кровать.
- Милашка. Как назовём? – Спрашивала, гладя Марусю по исхудавшей руке.
- Может, Лариса? – Равнодушно отозвалась Маруся.
- Пусть будет Лариса.
- Лариса Сергеевна Фомова.
- Ты хочешь его записать отцом? – Ксения тяжело вздохнула, закрыла лицо руками. Как же всё повторяется! Как разорвать этот круг? Неужели и в самом деле действует проклятие гречанки?
На предложение Ксении посмотреть ребёнка Фомов согласился не сразу. Войдя в палату, шарил глазами по стенам, не решаясь взглянуть на попискивающий свёрток на пеленальном столике. Когда увидел сморщенное личико младенца, почувствовал брезгливость – не знал, что новорожденные такие некрасивые. Так и не посмотрев на Марусю, вышел из палаты.
Всё это не ускользнуло от Ксении. Она понадеялась, что теперь Фомов согласится на развод и снова заговорила об этом с Марусей. Но внучка была категорически против. Новоиспечённый папаша тоже держался за свой фиктивный брак изо всех сил, на уговоры Ксении не поддавался. Откуда ей было знать, что скоро состоится суд и шулеру Фомову до зарезу нужен ребёнок, пусть не биологический, а только по документам, но его.
Прокурор просил пять лет колонии общего режима, но ребёнок сыграл предназначенную ему роль и судья, сердобольная женщина, к тому же узнавшая, что подсудимый, – зять Ксении Николаевны Николиной, которая трижды принимала у неё роды, снизила срок до минимума. Фомов получил два года колонии - поселения.
В светлой блузке с рукавами-фонариками, в белых носочках, воздушная и чистая, похожая на ангела, спустившегося с небес, сидела Маруся на жесткой скамье в зале суда, слушала приговор и мысленно искала оправдание своему неожиданному мужу – тяжёлое детство, пьющий отец. Поэтому Сергей встал на скользкий путь. Сердце бешено колотилось. Откуда это волнение за чужого человека?
Всю сознательную жизнь Маруся писала матери одно бесконечное письмо, которое никуда не отправляла. Она и теперь подробно описала, как познакомилась с Сергеем, как родила дочь, в которой просматриваются их фамильные черты и, несмотря на дурацкую фамилию Фомова, это ещё одна девочка из семьи Николиных – Щедрининых, которую нянчили всем семейством.
После того, как Сергея отправили на Дальний Восток отбывать срок, Маруся о своём поспешном замужестве старалась не думать, успешно училась на последнем курсе музыкального училища.
11 глава
Провалявшись в поселковой больнице с пневмонией почти месяц, где ему делали уколы пенициллина каждые четыре часа, от которых образовались под кожей болезненные шишки, Сергей исхудал, поблек и вдруг, до щемящей боли в груди, захотел семейного тепла. За пределами колонии-поселения разрешалось жить только с семьями и грех было не воспользоваться законно-фиктивной женой – убить сразу двух зайцев – снять жильё в посёлке и не спать в казарме, и под боком будет женщина, законная жена, которая накормит, напоит и спать уложит. Двойная жизнь, тёмная тень шулерства стояла за его спиной, ему было не привыкать использовать человека для своих интересов и потому нисколько не волновало - нужен ли этот приезд Марусе.
На исходе весны, когда осталось сдать последние экзамены, от Сергея пришло слёзное письмо с просьбой приехать.
- Ты же не поедешь? – С надеждой спросила Ксения.
Втолкованное Ксенией с детства правило, что жить надо ради других, отвергаемое прежде Марусей, вдруг дало яростные всходы. Как можно не помочь человеку, который протянул ей руку помощи?
- В чём же его помощь? – Недоумевала Ксения.
- У моего ребёнка не стоит прочерк в графе отец! – Маруся понимала, что несёт чушь, но продолжала это твердить и боялась сама себе признаться, что отъезд из Новороссийска поможет ей убежать от себя, спастись от горькой обиды на Митю, от невыносимой тоски по нему, от мучительной боли, которая оглушает её всякий раз, когда она оказывается в тех местах, где с ним бывала. Долго на раздумывая, она твёрдо и безоговорочно решила ехать. Она ещё не знала, что от себя не убежишь, даже если уедешь на край света.
- Зачем? – задавали ей справедливый вопрос Ксения, Нунэ, Лия и Елена. Одновременно и по очереди. Ответа на него не получали.
Уехать сразу же Марусе не удалось: сначала защитила диплом, потом приболела Лара.
Как только ребёнок поправился, Маруся начала собирать чемоданы.
- Лару ты сможешь забрать, только если меня убьёшь! – решительно заявила Ксения.
- Бабуль, ну ты что? Тебе уже трудно. Вы тут все уже немолодые и больные. Зачем вам такая обуза?
- Ребёнок – не обуза. Это - во-первых. Во-вторых, ты куда едешь? Ты знаешь, что там тебя ждёт? Где вы будете жить? Неужели веришь, что чужой человек так искренне, как он пишет, привязан к ребёнку, которого видел раз в жизни, да и то не больше минуты? Ты его совсем не знаешь. Умоляю, не губи себя. Тем более ребёнка. Лару я не отдам.
- Это мой ребёнок, а не твой. Ты не имеешь права мне указывать.
- Ты сама ещё ребёнок. Спать с мальчиком у тебя ума хватило, а думать и анализировать ты не научилась. – Впервые в жизни Ксения сказала такие жёсткие, бьющие наотмашь слова, да ещё любимой внучке.
Спор их прервал шум во дворе. Слышались громкие и радостные восклицания. Обе замерли, прислушиваясь.
В комнату вошла Ася, следом вбежали Елена и Лия с Ларой на руках.
Все бросились обнимать и целовать её. Ася светилась от счастья, рассматривала всех, поворачивала во все стороны, сыпала комплименты. Когда Асе передали сообщение, что она стала бабушкой, она не могла поверить. Ведь Марусе всего семнадцать! Пока не видела внучку, никаких эмоций не испытывала. Теперь, держа на руках годовалую девочку, расплакалась от счастья.
Целый чемодан подарков разглядывали и примеряли весь вечер. Ларе – невиданные игрушки и одежду, женщинам – изысканные наряды и французские духи.
Теперь Нунэ каждый вечер пекла пироги с разными начинками: с абрикосами, с вишней, с клубникой, с рыбой, с мясом. Каждый день ходили на пляж, вечерами гуляли по набережной.
Надежда Ксении на то, что Ася приехала насовсем, не оправдались. Её отпуск продлился всего две недели. В это время все старались не думать о своих проблемах, а только наслаждаться морем, летней красотой, забавным лепетом Лары.
Все надеялись, что Маруся останется до конца осени, и Фомов за это время передумает звать её к себе и оставит в покое, но он продолжал слать длинные слёзные письма и телеграммы.
- Прости меня, дочка. – Ася выбрала момент, когда они с Марусей остались одни на террасе. – Так сложилось, что я не решаю, где мне жить.
- В детстве я думала, что ты – шпионка.
- Я и есть шпионка. – Неожиданно для себя призналась Ася, нарушив инструкцию. – Только надо говорить – разведчица. Наши враги – шпионы, а мы – разведчики. – Попыталась шуткой разрядить обстановку Ася, увидев потрясение на лице Маруси.
- Мамочка, это правда?
- Правда. Много лет я живу под чужим именем в Европе. – Ася прижала к себе дочь.
- А папа? Вы вместе?
- Нет. Он в другой стране.
- Почему ты мне раньше этого не сказала? Я бы совсем по-другому смотрела на свою жизнь! Как я была к тебе несправедлива!
- Я и сейчас не должна была тебе этого говорить. Надеюсь, ты понимаешь, что никто об этом не должен знать.
- Понимаю. А ты можешь узнать адрес Мити? Вы же там всё узнаёте.
- Могу. Но не хочу. Митя знает, где ты живёшь, и, если бы хотел, написал. Я понимаю, такие слова больно слышать, но постарайся его забыть.
Маруся промолчала, но ещё больше утвердилась в своём желании уехать к Сергею.
Уезжала Ася с тяжёлым сердцем. Дочка не справилась с предательством, вступила в брак с каким-то отщепенцем, и, к тому же, всю жизнь таит на неё обиду. Она бы помогла ей разобраться, убедила бы не ехать к Сергею, если бы могла остаться, но времени не хватило. А мать, хоть и выглядит прекрасно, тоже сильно сдала и очень переживает за неё и за Марусю. А во Франции ждёт постаревший, больной Филипп, к которому она привыкла за долгие годы вынужденной совместной жизни и даже немного привязалась.
Октябрь выдался тёплым. Горожане шутили, что пошёл пятый месяц лета. Слушая сводку погоды по стране, Маруся не могла поверить, что где-то уже лежит снег и трещат морозы.
Неуклонная в своём решении ехать, она согласилась оставить Лару с прабабушкой и тётушками. Последние, перед отъездом, дни Маруся проводила на пляже с Ларой и Ксенией, качалась звездой на волнах, ныряла с пирса и всё время думала, как она будет жить без дочки и без моря, без бабушки и смешных, в своей бесконечной заботе о ней, Нунэ, Лии и Елены. Но каждый раз, едва внутри зарождалось сомнение относительно её отъезда, Маруся его тут же решительно гнала прочь.
Они купались до вечера, до тех пор, когда солнце начинало медленно падать в море, и по набережной вытягивались длинные тени. Тогда садили Лару в коляску, туда же загружали пледы и зонт, и долго, уставшие, брели домой, где их ждал ужин, приготовленный Нунэ и Лией.
После отъезда Маруси Ксении стали сниться сны, будто бредёт она, уставшая и насквозь мокрая, словно плавала в море одетой, вязнет в тяжелом и влажном прибрежном песке. Следы тут же смывает набежавшая волна. Она просыпалась в холодном поту, склонялась над спящей Ларочкой, и чувство непонятной вины медленно сдавливало сердце, и нечем было дышать.
- Зачем мои девочки вырастают? Лучше бы оставались маленькими навсегда. – Она перекладывала девочку на свою кровать, ложилась рядом. Уснуть не удавалось до самого утра.
Поезд мчался, изгибаясь на поворотах, гулко раскачивался, кренился то в одну сторону, то в другу. На третьи сутки из сибирской золотой осени въехали в белоснежную забайкальскую зиму.
В пустом стакане с узорчатым мельхиоровым подстаканником позвякивала ложечка. Из динамиков неслось: «Утро красит нежным светом…». За окном проносились деревья, усыпанные снегом, изредка мелькали полустанки, ещё реже крупные населённые пункты.
Через сутки за окнами поплыл заснеженный перрон, поезд сбавил ход, окутал едва различимое в белой пелене деревянное здание, густым паровозным паром.
- Ваша станция. – Заглянул в купе усатый добродушный проводник.
На перроне маячила одинокая замерзшая фигура в валенках, ватных штанах, в новой синей фуфайке и завязанной под подбородком серой шапке-ушанке.
- Ну, здравствуй, жена! – Сергей обрадовался, что из вагона вышла только одна пассажирка. К своему стыду, мог и не признать Марусю.
Ледяные, острые крупинки снега обжигали щеки и лоб Маруси, пока они шли по накатанной дороге к длинному деревянному двухэтажному дому, где Сергей снял квартиру без каких-либо удобств, состоящую из проходной кухни, в углу которой висел алюминиевый новенький умывальник, под ним стояло помойное ведро, и небольшой комнаты, с кроватью, прижатой к задней стене печи.
Когда обитая дерматином дверь распахнулась, холодный воздух из коридора хлынул вниз по кухонному некрашеному полу, который, как вскоре узнала Маруся, скоблят ножом с широким и длинным лезвием.
В кухне на окнах висели дурацкие красные шторы с рюшем, закрученные по краям, и пыльный застиранный тюль грязно-желтого цвета. Справа громоздилась пузатая белёная печь с раскалённой чугунной плитой, обогревающая кухню и комнату, из открытого отверстия на чугунной плите вырывался жизнерадостный огонь. В центре стояли небольшой стол, покрытый свежей, пахнущей клеёнкой, и два венских стула, в углу притулился диванчик с потёртой обивкой.
- Вот, растопил к твоему приезду. Берёзовые дровишки. Уже нагрелось, тепло. – Сергей кочергой сдвинул чугунный кругляш и закрыл им отверстие.
За окном мороз, а тут у печки даже жарко, и это уже хорошо. Маруся прошла в комнату, отдёрнула тёмные шторы. В комнате стоял обшарпанный фанерный шифоньер и кровать с металлическими спинками, застеленная жаккардовым покрывалом жёлтого цвета с коричневым узором, и с пирамидой из подушек, накрытых неожиданно белоснежной накидкой. Пусть пока не уютно, но Маруся, приученная Ксенией к чистоте и уюту, и умеющая находить красивое вокруг себя, даже в таких неприглядных вещах, которые её теперь окружали, рассмотрела хорошее и представила, как всё преобразит в этой странной квартирке.
Сергей скинул фуфайку, валенки, ватные штаны и оказался в светлом однобортном пиджаке и чёрных брюках.
- Галстука не хватает. – Улыбнулась Маруся, а про себя отметила, что у него приятные черты лица, хоть и не выразительные.
- Галстуки не ношу, мадам.
Из-под кровати Сергей вытащил унты из серой оленьей шкуры, с черной полоской сверху, украшенной разноцветным бисерным узором, и торжественно поставил на кухонный стол.
- Это что? – удивилась Маруся.
- Зимняя обувь. Думаю, грубые валенки сотрут твои нежные ножки. Вот, достал с большим трудом.
- Спасибо, конечно. Очень красивые. – Маруся подумала, что красивые вещи уже появляются в её новой жизни. – Только я и к валенкам привычная. Разве забыл, в снежную зиму у нас их тоже носят, правда с калошами.
Сергей поставил на стол варёную, ещё горячую картошку в кастрюльке, на деревянной разделочной доске нарезал чёрный хлеб, намазал куски толстым слоем масла, горкой положил сверху красную икру. Ему хотелось удивить. Не вышло. Маруся вынула из чемодана привезённую вышитую скатерть, постелила её на стол, разыскала в филёнчатом шкафчике, висевшем на стене, фаянсовую тарелку, высыпала в неё картофель, на плоское блюдо переложила с доски толстые бутерброды, поставила для себя и для Сергея по плоской тарелке, положила вилки. Стол преобразился. Сергей удовлетворённо кивнул головой.
Он ел красиво. Долго жевал, не разжимая губ, и легко, как бы невзначай, касался то руки, то спины Маруси, без конца шутил, смеялся белозубо.
Его отец, хоть и уходил периодически в запой, был сыном царского генерала, получил хорошее воспитание и до сих пор преподавал в техникуме математику. Он был добродушным алкоголиком, напившись, падал на старый, продавленный диван на застеклённой веранде в любое время года и засыпал со счастливой улыбкой на лице. Несмотря на запои, в техникуме его терпели. И он всегда, в любом состоянии опьянения, оставался доброжелательным и ел очень аккуратно, говорил, что пищу надо пить. Сергей у отца это перенял.
Посматривая на Марусю, думал, не предложить ли ей водки? Вина в поселковых магазинах не было. На витрине стояли рядами только трёхлитровые банки со спиртом.
- Может, для сугреву? – Сергей решился вынуть из ящика стола поллитровую бутылку.
- Я уже согрелась. А ты пей. Надеюсь, не буйный?
- По-разному бывает. - Бросил Сергей, наливая водку в стопку и поглядывая на Марусю. – Я, когда выпью, женщин очень люблю.
После выпитого Сергей разомлел, расстегнул пиджак, посматривал сквозь полуопущенные веки на Марусю.
- Ты ведь моя жена.
- Только формально.
- Тогда зачем приехала?
- Ни разу не была на Дальнем Востоке.
- На экскурсию, значит?
Маруся не ответила, начала убирать со стола.
Вскочив, Сергей подошёл сзади, задрал ей юбку, стянул вниз толстые шерстяные гамаши, положенные в чемодан предусмотрительной Лией, исступленно начал гладить её бёдра. Он чувствовал аромат её духов, напоминавший свежесть моря и его охватила нежность и захотелось без грубости, а по взаимному согласию. Потянулся губами к её лицу, но Маруся вырвалась и ушла в комнату, захлопнула дверь. Но остался её запах, и он будоражил воображение Сергея, не давал ему покоя. Хотел снова напомнить Марусе, что она - его законная жена, что даже если он возьмёт её силой, правда будет на его стороне, но решил, что обойдётся без насилия, и будет её настойчиво завоёвывать.
Подбросив в печку ещё несколько поленьев, Сергей улёгся на узком диванчике с прямой жесткой спинкой, положил голову на круглый валик, укрылся фуфайкой.
12 глава
Директор школы, высокая, худая с белой, почти прозрачной, кожей с едва видимыми веснушками, и вежливой, будто приклеенной к лицу, улыбкой, Нелли Максимовна, была ханжой, и при ней нельзя было рассказать даже самый безобидный анекдот. Учителя её не любили и при ней старались много не говорить, боясь сболтнуть лишнее и навлечь на себя гнев. Призывая всех быть добрыми и заботливыми, своего мужа, начальника станции, она громко отчитывала по каждому, даже самому незначительному поводу, а десятилетнего сына порола ремнём.
Просмотрев Марусин диплом об окончании музыкального училища, Нелли Максимовна заключила её в объятия.
- Как же вы нам нужны, Мария Тимофеевна! У нас тут, в таёжной глуши, людей с музыкальным образованием днём с огнём не сыщешь. Я беру вас учителем пения. Ещё нам нужен руководитель хора. Вы его возглавите. Аккордеон у нас есть. В хорошем состоянии.
С учениками Маруся сразу нашла общий язык. Сама была не на много старше их, к тому же предмет не подразумевал строгости, да и петь любили все. Ну, или почти все. Желающих петь в хоре тоже было предостаточно. И новая жизнь в таёжном посёлке быстро закрутилась, увлекла Марусю. Она и не подозревала в себе такой организаторский талант и что ей будет интересно работать с детьми.
По вечерам, после работы, забегала на почту и заказывала разговор с Новороссийском, слушала, улыбаясь и вытирая набежавшую слезу, щебетанье Лары, потом отчёт кого-нибудь из домашних о прошедшем дне, и спешила домой. Неумело растапливала печь, которая долго не хотела разгораться, несмотря на соблюдение Марусей правил – внизу газеты, потом тонкие щепки, сверху поленья. После того, как дрова в печи, всё же, разгорались, готовила незамысловатую еду. Чаще всего это был отварной или жареный картофель. Перед приходом Сергея раскладывала красиво на тарелке небольшие кусочки малосолёной кеты, которой было полно в магазине, и она полюбилась Марусе, горячий картофель высыпала из кастрюли на блюдо и щедро поливала его растопленным сливочныммаслом.
Уставший после рабочего дня и вечерней проверки, Сергей неторопливо ел, поглядывал на Марусю ласково, обнимал за талию, когда она проходила мимо, рассказывал какую-нибудь весёлую историю. Она постепенно привыкала к нему и всё чаще думала, что он совсем неплохой и, к тому же, - законный муж.
И над всей этой ежедневной суетой, над весёлой школьной суматохой, над заснеженным посёлком среди сопок возвышалась душевная Марусина маета, которая усиливалась по ночам. Слушая завывание ветра в печной трубе и похрапывание Сергея, доносившееся из кухни, она думала о Ларе и о Мите. Его образ следовал за ней неотступно. Убежать от себя пока не удавалось, но она надеялась, что со временем забудет его.
Вскоре у Маруси образовалась подруга – Нина Никифоровна, учитель математики. Внешность Нины Никифоровны не соответствовала её внутреннему содержанию. Невысокого роста, широкая в плечах и в бёдрах, с крепкими ногами, необъятной грудью и блёклым круглым лицом со светлыми, почти невидимыми бровями и небольшими глазами, она выглядела, по собственному её выражению, как доярка. При чём всё это сформировалось в ранней юности, и внимание на неё обращали только рабочие с заводов да деревенские парни. Интеллигентные и образованные юноши обходили строгую Нину стороной. А она была барышней умной, кроме математики знала несколько иностранных языков, которым обучил её отец – профессор, сам когда-то постигавший науку в Сорбонне и сосланный в тридцать седьмом году в этот медвежий угол за неблагонадёжность. Отучившись в институте в Хабаровске, Нина вернулась к отцу, ставшему совсем беспомощным после смерти жены. В посёлке образованных мужчин было немного, да и те были женаты. Среди свободных мужчин были рабочие с железной дороги, лесорубы, да заключенные. Так что общего языка с потенциальными женихами Нина Никифоровна не находила и потому была одинока, сильно из-за этого страдала, чем и поделилась неожиданно для себя с новенькой, совсем юной учительницей, когда у них образовалось окно в расписании и они остались одни в учительской.
Маруся, теперь уже Мария Тимофеевна, рассказала ей о себе, заодно призналась, что убежать от себя ей не удалось, что душа саднит и она сильно скучает по Ларе, а с мужем они живут как брат и сестра. И, слава Богу! Что Сергей приходит вечером с работы на лесопилке, замёрзший и злой, она его жалеет, но виду не подаёт, только старается накормить повкусней, хотя готовить толком не умеет, да стирает его одежду в большом цинковом корыте на ребристой доске, отчего сильно болят руки. И они сразу прониклись доверием друг к другу.
Нина Никифоровна удивлялась, не верила, что молодые мужчина и женщина могут жить в одной квартире как соседи, и советовала мужа не отталкивать. Она его видела – над вид очень даже приличный мужчина. Ну и что – картёжник? Не убийца же!
Однажды Сергей после того, как Маруся привычно постелила ему на диване в кухне, спросил, где живёт Нина. Она сказала. Он ушел, вернулся поздно. Маруся помогла ему снять замёрзшие валенки, ватные штаны, он упал на диванчик и начал хохотать.
- Хороша твоя подруга Нинка. Не то, что ты. Сговорчивая.
Утром в учительской Нина сделала вид, что не заметила Марусю, взяла журнал и, повернувшись к ней спиной, выскользнула за дверь. После уроков Маруся зашла к Нине домой. Нина в глаза не смотрела, провела на кухню:
- Отец приболел, только что уснул. Чаю хочешь?
- Наливай.
Поставив чайник на плиту, Нина села напротив, теребила край скатерти.
- Ты же сама говорила, что у вас фиктивный брак.
- Верно. Поэтому и пришла. Зря ты меня избегаешь. Ты не поверишь, я даже рада вашему роману. Только, пожалуйста, не говори это Сергею. Пусть думает, что я огорчена.
Нина обняла подругу:
- Правда? Он такой обходительный. Воспитанный. И начитанный! С ним есть о чём поговорить. А мне уже стыдно к гинекологу ходить. Почти тридцать лет, а я всё - девушка. Прости меня.
- Видишь, все счастливы! А то меня совесть мучила. Учебный год закончится, я уеду домой, а Сергей один останется. Наверное, он неплохой. Может, у вас всё сложится.
- Ты как будто котёнка в хорошие руки передаёшь. Мне это не нужно, но, может, удастся забеременеть. Давно хочу родить ребёночка для себя. Я к Сергею не буду иметь претензий.
Марусе снился один и тот же сон: старик тянет к ней руки. Старик не страшный, с белой бородой, с посохом, на деда Мороза похож, улыбается, а ей страшно, до жути. Просыпалась в поту, топала босыми ногами по холодному полу, выглядывала в окно. Двор, поленница дров, деревья, усыпанные снегом, - картина, ставшая привычной, успокаивала. Она начинала замерзать, залезала под одеяло и, согревшись, засыпала.
Работа с детьми Марусю очень увлекала. Она не замечала, как стремительно укорачивались последние декабрьские дни, свыклась с сорокаградусными морозами. Когда прошли все школьные утренники, дети напелись, натанцевались, получили подарки и отправились на каникулы, пришло толстое письмо от бабушки Ксении Николаевны, в нём фотография толстенькой, улыбающейся Лары, открытки от Елены, Лии и Нунэ, и от матери из-за границы. Без марки, без обратного адреса. «Happy New Year» и весёлый Санта Клаус на оленьей упряжке несётся в синее звёздное небо.
Она уже стала привыкать к своей новой жизни, к посёлку с его почерневшими от времени деревянными домами и заборами, и к, казавшейся бесконечной, зиме, и к трескучим морозам. И даже к еле сдерживающему свои порывы Сергею.
Жизнь Марусина в последние годы бежала торопливо, то закручивалась воронкой, образуя тёмный омут, который не обойти, не объехать, а только утонуть в нём, то шла, словно по протоптанной в снегу прямой тропинке, как в эту длинную зиму, когда, несмотря на холод, её душа немного успокоилась. Через два дня наступит новый год и всё у неё будет хорошо. Маруся верила. И боль из-за разлуки с Митей понемногу утихала. Хоть и не исчезала совсем, но всё реже перехватывало дыхание, когда вспоминала о нём.
Сегодня на рыночке, что возле большого, бревенчатого магазина, отстояв небольшую очередь, Маруся купила замороженный круг молока и кусок мяса, одолжила у соседки мясорубку, сделала фарш, куда добавила, вымоченный в молоке белый хлеб, как делала Ксения, и нажарила вкусных котлет.
Когда ужин был готов, по лестнице протопали тяжелые шаги и в кухню, впустив облако морозного воздуха, ввалился изрядно выпивший Сергей. За его спиной стояли двое мужчин. Когда они сняли фуфайки и шапки, Маруся невольно ахнула и отступила назад. В одном из них Маруся признала старика из своих снов. Он был седой, с бородой, в руках держал тонкую, с изящной гравировкой, трость. Кошмар превращался в явь.
- Вот моя жена! – Сергей притянул к себе Марусю, потянулся губами к её щеке. Она на стала отстраняться, понимая, что ему не хотелось бы, чтобы гости узнали, что их брак вовсе не брак, а формальность. - Да! Законная. Мечи, Маруся на стол, всё, что приготовила. Угощай моих друзей. Это – Дон. – Кивнул Сергей в сторону старика, и, смеясь, указал на молодого, тощего, совсем непримечательного парня с наметившейся лысиной: - А это – Дохлый. Не повезло ему с кличкой.
Маруся накрыла стол скатертью, расставила красиво посуду, разложила закуски, колбасу и сыр, в центре котлеты и отварной, ещё дымящийся, картофель. Сергей с гостями сели.
- Маша, ты тоже садись. – Сергей потянул её на стул рядом с собой, приобнял. Она не противилась.
Старик смотрел на неё тяжёлым взглядом, курил одну за другой папиросы «Беломорканал». Прежде, чем прикурить, постукивал папиросой по коробке, вынимал из кармана коробок и, не глядя, чиркал спичкой. Она тут же вспыхивала. Пил старик много, но не пьянел, в отличие от Сергея и второго собутыльника. Их сильно развезло, они орали пьяными противными голосами блатные песни, сентиментальные до слащавости, плакали и вытирали слёзы.
- Лучше бы ты сыграла, Маша, что-нибудь патриотическое. Неси свой баян. – Обратился ласково к Марусе старик.
- Во-первых, - аккордеон. Во-вторых, он в школе. Это рабочий инструмент. Мне нельзя брать его домой. – Неприязненно ответила Маруся, поняв, что Сергей рассказывал о ней своим собутыльникам.
- Жаль. – Старик посмотрел острым, колющим взглядом совсем не стариковских глаз.
Извинившись, Маруся ушла в комнату. Сдвинув тюль, смотрела на заснеженный двор, на медленно кружащиеся в морозном воздухе снежинки. На душе сделалось так тяжело, что хотелось немедленно уйти. Но на улице сильный мороз, долго не походишь, Нина дежурит у отца в больнице, школа закрыта, а больше пойти ей некуда.
Неожиданно в руках старика оказалась колода карт. Он предложил сыграть на интерес. Интересом старика была Маруся. Сергей не сразу, но согласился, с условием, что в случае его выигрыша Дон заплатит ему пятьсот рублей.
Профессиональный карточный игрок, катала высшего класса Донцов Иван Петрович по кличке Дон, гениальный математик, запоминающий при тасовании колоды, какая карта за какой идёт, легко обыграл подвыпившего мелкого, по сравнению с ним, шулера Сергея Фомова.
Маруся стояла в комнате, за дверью, с закрытыми глазами и всё слышала. Выйти из квартиры не могла, выход был один – через кухню, её не выпустили бы. Внутри у неё всё мелко тряслось, подрагивало, она медленно сползла по стене.
- Ты иди, Дохлый. И ты, Фома, тоже. – Голос у старика сухой и ржавый, как осенние опавшие листья. Хотя какой он старик? Лет ему добавляет седая длинная борода.
Стукнула входная дверь, вниз по деревянной лестнице загромыхали валенки, подшитые резиновой подошвой.
Через несколько минут в комнату вошёл Дон, прислонил трость к стене:
- Раздевайся, милочка. Не люблю уговаривать. – Он толкнул Марусю на кровать и расстегнул ремень, удерживающий новые ватные штаны. – Ты же всё слышала? Не огорчай меня, утешь старика.
Маруся смотрела снизу в его колючие, как шило, глаза. Под длинными усами угадывалась ядовитая усмешка. Он стянул толстый, ручной вязки свитер, наклонился над лежавшей поперёк кровати Марусей и снова ухмыльнулся.
Маруся не помнила, как подняла ноги и изо всех сил ударила ими в грудь старика. Он громко хрипнул, часто задышал, широко открыв рот, и кулём упал на спину посреди комнаты. Маруся поплыла в липкую черноту.
Она пришла в себя, когда вернувшийся Сергей бил её по щекам.
- Очнулась, убийца?
Она ничего не понимала, но потом вспомнила, что произошло и заплакала.
- Что ты с ним сделала?
- Толкнула.
- Он умер. От твоего удара. – На самом деле Сергей уже осмотрел труп с синюшным лицом. На теле синяков не было, голова цела, скорее всего случился сердечный приступ. Но он продолжал нагнетать:
- Всё, Машка! Завалила человека. Лет десять, не меньше, тебе светит.
Он снова осмотрел труп, обшарил карманы, выгреб из них деньги. Их было двести пятьдесят рублей.
В кухне сидел замёрзший и протрезвевший от страха Дохлый. Меньше всего ему хотелось оказаться свидетелем убийства, да ещё такого уважаемого среди преступников человека.
- Дохлый, я даю тебе двести рублей, и ты помогаешь мне вынести его на улицу.
- Не-не, Фома. Я тут не причем. Не впутывай меня. Я лучше пойду. – Жалобно говорил Дохлый, а сам двигался к выходу.
- Двести пятьдесят рублей. У тебя таких денег отродясь не было. И ты просто молчишь. Никто не узнает. – Сергей преградил ему дорогу.
Сквозь слёзы Маруся видела, как Сергей и Дохлый вынесли труп из комнаты, как стукнула входная дверь.
Сергей вскоре вернулся, выпил стопку водки, похрустел солёным огурцом, крикнул, не входя в комнату:
- Слышь, жена! Я тебя от тюрьмы спас. Никто нас не видел. Снегопад сильный и метель. К утру его заметёт, до весны не найдут. Ты теперь у меня в вечном, неоплатном долгу. – Он вошел в комнату, присел на кровать: - Не реви. На вот, выпей и успокойся.
Спиртное обожгло горло, разошлось теплой волной по всему телу. Марусю перестал бить озноб, она немного успокоилась.
- Теперь слушай меня внимательно. Старика ты убила. Этому есть два свидетеля. Я и Дохлый. Дохлый будет молчать сколько надо, я ему заплатил. Я тем более. Бросили мы Дона в кювет. Туда ему и дорога.
- А если найдут?
- На тебя никто не подумает. А мы будем молчать. Но молчать я буду до тех пор, пока ты будешь меня слушаться. Во-первых, ты будешь моей женой в полном смысле этого слова, а не просто подружкой. Во-вторых, ты будешь рядом, никуда не уедешь до тех пор, пока я этого не захочу.
- Я тебя ненавижу.
- Неблагодарная ты, Маша. Хоть и учительница, а хорошим манерам не обучена. – Он стянул с Маруси кофту, потом халат. – Я так долго ждал этого. Вот, дождался. Ты всё правильно сделала. – Засмеялся Сергей и начал целовать её плечи и шею. Маруся словно закаменела.
13 глава
С той ночи Маруся жила как во сне. В школе, собрав волю в кулак, улыбалась коллегам и ученикам, разучивала с хором песни к праздникам, а самой всё время казалось, будто бродит в сумрачном тумане и не видит выхода.
Грянула весна. В апреле начал таять снег, на вершинах сопок появились первые проталины. За день снег на дорогах подтаивал, а вечером замерзал, превращаясь в ледяную стиральную доску, по которой утром идти было скользко, а падать больно.
После занятий идти домой не хотелось. Маруся сидела на завалинке, сгорбившись, как старушка, смотрела в одну точку и не заметила подошедшего Сергея. Он тронул её за плечо:
- Застудишься, жёнушка. Лечи тебя потом. – Теперь он не старался выглядеть заботливым и воспитанным.
Маруся подняла на него глаза, полные такой невероятной тоски, что он отшатнулся.
- Ты чего это? Плачешь? Нет. Глаза сухие. – Небрежно коснулся её щеки.
- Отпусти меня. Зачем я тебе?
Вместо ответа Сергей подхватил её подмышки и почти поволок. Толкнул ногой входную дощатую дверь в подъезд, потом потащил наверх по шаткой и скрипучей лестнице, распахнул обитую клетчатой клеёнкой дверь и втолкнул Марусю в квартиру. Она зацепилась ногой за высокий порог и упала. Это разозлило Сергея, он замахнулся, чтобы ударить, но передумал. Маруся быстро поднялась, бросила на него презрительный взгляд, скинула тяжёлое пальто, подошла к печке, прислонила ладони к её тёплому белёному боку.
- Мы же чужие люди, Сергей. Зачем нам жить вместе?
А он смотрел на плавный изгиб её бедра, на тонкие пальцы, поправляющие волосы, и злость его постепенно уходила. Хотелось тепла. Настоящего, душевного, какого у него никогда не было ни с одной женщиной. А было только поспешное удовлетворение мужской потребности, да и то изредка. Как добиться этого, он не знал и решил действовать привычным способом:
- Раздевайся.
- Зачем? – Равнодушно спросила Маруся.
- Я буду исполнять супружеский долг. У нас будет первая брачная ночь. Ведь у нас её не было, Маша. У нас был грубый секс. А теперь будет любовь.
- Любовь? Что ты знаешь о любви?
Он потянул её в комнату, начал расстёгивать кофту, запутался в пуговицах и стал их отрывать, одновременно тянул через голову свой свитер.
- На этот раз тебе понравится, Маша. – Растерявшись от его неожиданного напора, Маруся почти не сопротивлялась, а он ловко стянул в неё унты, потом шерстяные гамаши, байковые голубые панталоны.
Сергей Фомов, бывший Фомос, вспомнил уроки своей наставницы, тридцатилетней соседки Клавдии, которыми прежде пренебрегал. Она заманила его, когда ему едва исполнилось шестнадцать и научила всем премудростям любовных утех. Он ходил к ней до тех пор, пока не уехал из города, и каждый раз узнавал что-нибудь новое, совершенствовал своё ремесло дамского угодника. Потом редко им пользовался, предпочитая получать удовольствие сам, а не доставлять его даме. Теперь он постарался, и Маруся, горя от его прикосновений, извивалась и вскрикивала, потом замерла в изнеможении, прошептала:
- Я не знала, что так бывает.
- Так будет всегда, если будешь послушной девочкой.
В ту ночь Маруся не могла уснуть. Взметнувшаяся неожиданная страсть ошеломила и напугала её, и теперь, похрапывающий рядом Сергей, не ушедший, как обычно, спать на свой диванчик, вызывал противоречивые чувства – от раздражения до удивления.
За завтраком Сергей шутил, как обычно, как будто ничего особенного между ними не произошло. У Маруси же при воспоминании о прошедшей ночи сладко ныло внизу живота, в то время, как сам Сергей никаких чувств не вызывал. Что теперь с этим делать она не знала. Понимала только, что нужно бежать поскорее, чтобы ночное сладостное болото, сменяемое дневными душевными муками, не засосало окончательно и не случилось так, чтобы она не захотела из него выбраться.
В конце апреля снег стремительно таял, превращаясь в грязное месиво, которое быстро высыхало, на склонах сопок зацвёл сиреневый багульник и ярко зазеленела мягкими иголочками лиственница.
После занятий в школе Маруся домой не спешила, уходила в тайгу, бродила между берёз и ёлок, вспоминала стихи, созвучные настроению:
- Храни меня, мой талисман, храни меня во дни гоненья, во дни раскаянья, волненья: ты в день печали был мне дан…
Приносила домой букеты из веточек пушистой лиственницы и нежного багульника, ставила в трёхлитровую банку на подоконнике.
По посёлку поползли слухи, глухие разговоры в очереди в магазине, приглушенные возгласы в учительской. В кювете нашли труп мужчины. Как только снег сошел. Говорят, убили. Но кто? Свои же, заключённые? Или кто из поселковых? Искали, думали, сбежал, а он вон, лежал себе спокойно несколько месяцев в глубокой канаве, засыпанный толстым слоем снега. От них по спине у Маруси пробегал холодок.
Вечером, умывшись и сев за стол, Сергей прошептал:
- Слышала, о чём гудят? Нашли. Одно моё слово или Дохлого, и ты в тюрьме, голуба моя.
- А ты мне зачем сейчас это говоришь? Ты его вынес из квартиры, значит ты – соучастник. Можно представить так, что ты убил моего любовника.
- У меня есть свидетель.
- Ну, он тоже соучастник. Никто не поверит, что ты один его отнёс так далеко! Я – учитель, а вы – зеки. Мне поверят, а не вам.
- Не умничай, голуба моя. – Зло усмехнулся Сергей. - А заговорил я об этом потому, что Дохлый за молчание требует твоего молодого тела.
Маруся похолодела, закрыла лицо руками, потом прошептала:
- Я в милицию пойду и расскажу всё как есть. Лучше сяду.
- Лучше сяду, чем лягу! Ладно, я и сам не хочу пользоваться тобой после вечно немытого Дохлого. Попробую его уговорить. Только теперь и ты должна стараться для меня. А то всё я, да я.
- Что ты имеешь ввиду?
- Я имею ввиду, что буду обучать тебя доставлять удовольствие мужчине.
Летом истекал срок заключения Сергея, и Маруся надеялась, что они вернутся в Новороссийск, а там она найдёт способ, как от него избавиться. Но Сергей возвращаться наотрез отказался. У него были другие планы на свою и Марусину дальнейшую жизнь. Видя её отчаяние, и чувствуя, что она решится на всё, вплоть до того, что пойдёт в милицию и всё расскажет, Сергей согласился отпустить её. Ненадолго.
- Ты помни, Маша, я жду тебя. Советская милиция тебя везде найдёт. – Негромко говорил Сергей, помогая Маше заносить багаж в тамбур поезда «Хабаровск – Харьков». – Ксении Николаевне кланяйся, не забудь рыбку от меня передать.
Обратная дорога показалась Марусе короче. Дорога домой всегда короче, чем из дому. Пересев на станции Георгиу-Деж на поезд, идущий до Новороссийска, через сутки она стояла на перроне родного города и плакала от радости. Телеграмму о приезде она не давала, решила сделать сюрприз.
Дом был закрыт. Ключ лежал на том же месте, под старым оцинкованным ведром. Маруся вошла в прихожую, вдохнула родной запах, закрыла глаза и опустилась на стул. Вдруг послышались шаги, в гостиной мелькнула тень. Это Лия ходила по дому, топая фетровыми ботами. Она обернулась, посмотрела на Марусю приветливо:
- Нагулялась? Проголодалась? Я тебя покормлю.
Она потопала на кухню. Маруся пошла следом. Здесь Лия растерялась, достала из шкафа две тарелки, потом ещё две и не знала, что с ними делать. Переставляла их с места на место.
- Ладно, Лия. Давай бабушку дождёмся.
- А бабушка это кто? – спросила после недолгого раздумья Лия.
- Ксения Николаевна.
- А! Я забыла. – На почерневшем сморщенном лице Лии появилось смущение, но ненадолго. Вскоре в глазах снова появилось бессмысленное выражение.
Ксения Николаевна пришла домой вечером, по пути с работы забрала из садика Лару.
- Ты бы позвонила, или телеграфировала, я бы отпросилась, Марусенька! Ты совсем, надеюсь. Мы тебя так ждали! – Ксения обнимала внучку, прижимала к себе, чувствовала, что она напряжена, и к радости от встречи примешивалось чувство тревоги.
Лара мать не узнала, на руки к ней не шла, но разглядывала с любопытством и улыбалась. Маруся сидела перед дочерью на коленях, тянула руки, по щекам текли слёзы.
- Почему ты плачешь? – Спросила Лара.
- От радости.
- Разве от радости плачут? От радости смеются. – Удивилась девочка.
- Ещё как плачут. Радость ведь разная бывает.
- Грустная? – Лара пыталась разобраться в тонкостях человеческих взаимоотношений.
- Когда чего-то очень ждёшь и, наконец, это случается, тогда радуются и плачут одновременно. – Ответила Маруся и обняла дочь, но Лара вырвалась и убежала.
- Привыкнет. Не спеши. - Успокаивала Ксения, разглядывая сильно изменившуюся Марусю. Всего за год она превратилась в уставшую женщину с внимательными, цепкими глазами, какие бывают у умудрённых нелегкой жизнью людей.
А Маруся отметила, что с возрастом в облике бабушки ещё сильнее проявилось благородство, она стала похожа на Марию Семёновну, какой она запечатлена на последней фотографии. Ксении шёл седьмой десяток. Она слегка похудела, волосы, собранные на затылке в аккуратный пучок, отливали серебром, а кожа была как у младенца – чистая, розовая, без морщин и пигментных пятен. И так же, как Ксения когда-то, Маруся подумала, что в старости хотела бы быть похожей на бабушку.
- А с Лией что?
- Лия больна. Ранняя деменция. Думаю, сказалось пребывание в лагере. Когда одна остаётся, я её закрываю, а то один раз ушла, всем городом искали. А она села на электричку и поехала. А Елена в санатории, в Минводах.
Вскоре пришла Нунэ. В отличие от Ксении, она сильно сдала. В ситцевом линялом платье и стоптанных туфлях выглядела опрятной, но бедной старухой. Сделав вид, что обрадовалась приезду Маруси, она наспех съела бутерброд, выпила стакан чаю и, сославшись на усталость, отказалась от праздничного ужина и ушла спать.
- Так и не оправилась после гибели Михаила и Саши. – Объяснила Ксения поведение Нунэ. – Это я держусь, потому что у меня есть четыре девочки. А у неё и у Лии никого.
Как только все в доме улеглись, и Ксения с Марусей устроились поболтать на террасе, в запертую на ночь калитку постучали. Их ждал очередной сюрприз - на неделю приехала Ася.
Они не спали всю ночь, сидели в комнате Ксении, не включая света, не могли наговориться.
- Это самая счастливая ночь в моей жизни! – То и дело повторяла Ксения. – Это чудо, что вы приехали в одно время! Я про нашу жизнь вам всё рассказала, теперь ваша очередь.
Ася обняла мать и дочь:
- Я работаю, ты же знаешь, мамуля. Кто бы мне сказал тогда, когда я выбирала этот путь, что это будет так надолго! Работаю я, девочки, для страны. И живу с человеком, которого не люблю. Но я к нему привыкла. Уже столько лет с ним. Он меня обожает, балует. Но меня это не радует, как и то, что я живу в красивом городе.
- В каком? – Одновременно спросили Ксения и Маруся.
- Не могу сказать. Я и так вам многое рассказала. – Ася грустно улыбнулась. – Могу только сказать, что я поняла - я любить разучилась. Смотрю на мужчину и сразу во мне включается профессиональная хватка, я о нём через пару минут всё знаю, вижу его насквозь, все его недостатки. Моё сердце превратилось в камень или ледышку. Как-то так. Вот моя жизнь, мои любимые девочки. Только вас и люблю.
Ксения потёрла лицо руками, прогоняя наваждение. Вдруг перед глазами возникла старуха-гречанка в чёрных одеждах.
- Теперь Марусина очередь. – Ася обняла дочь. – Коль уж случилась у нас ночь откровений.
Маруся подумала немного и решила ничего не скрывать:
- У меня ещё хуже. Я хотела убежать от себя, от своей неудавшейся любви, от той боли, которая жила во мне и не утихала. Была обижена на весь свет. И на вас с отцом особенно. Прости, мама!
- Да за что, Марусенька? Я свою вину осознаю.
- За обиду. Только теперь я тебя понимаю. Оказывается, обстоятельства часто бывают сильнее нас, мы не всегда можем с ними справиться. А в детстве я сильно на родителей обижалась. Мне казалось, вы меня не любите. Ни ты, ни папа. И как последняя дура я поверила в искренность Сергея. Думала, что он, если не любит, то жалеет. А он пользуется.
Рассказав историю с нечаянным убийством старика, Маруся впервые, с того момента, как это произошло, почувствовала облегчение.
Обняв дочь, Ася думала, как ей помочь.
- Тебе не нужно возвращаться. Он тебя запугивает, но как он докажет, что человек погиб по твоей вине?
- У него есть свидетель.
- Они не свидетели, а соучастники. К тому же судимые. Им грозит срок, они это понимают.
Ксения подняла опущенную голову, вытерла набежавшие слёзы:
- Вы верите в проклятье? – Она решила тоже всё рассказать и подумала, что ради своих девочек найдёт ту женщину, или её родственников.
Ася с Марусей пожали плечами. Слышать слышали, но не сталкивались. Но к сообщению Ксении обе отнеслись серьёзно. Их жизни сложились так, как сказала гречанка. Хотелось думать, что это всего лишь досадное совпадение, и их счастье ещё впереди. А Ксения тихонько вздыхала и думала, что никто не может им помочь в жестокой и несправедливой игре, в которую они оказались втянуты по её вине. Это чувство жило в ней с той поры, как она вышла замуж за Димитроса, и с того момента оно только усиливалось. С годами она уверовала, что проклятие влияет на её жизнь, и на жизнь девочек. И Лара скоро вырастет. Неужели и её ждёт то же самое?
- Мама, ты не назвала имя моего настоящего отца. Но я поняла – это Герман Всеволодович? Мы, что же с Тимофеем – брат и сестра? – Умея владеть своими эмоциями, спросила Ася спокойным тоном, хотя внутри у неё всё пылало от возмущения и ужаса. – Почему вы нас не остановили?
- Нет. У Тимофея другой отец. Тот самый Ларин, из-за которого всё это случилось.
- Уф-ф! – Облегчённо выдохнула Ася и обняла мать.
Утром вчетвером отправились на пляж. Привыкнув к матери и бабушке Асе, Лара охотно с ними играла. Поглядывая, как Лара с Ксенией строят замок из мелких камушков, Ася сказала Марусе:
- Если отчаяние сильно одолевает, опиши беспощадно всё, что тебя мучает. Я давно так делаю. Потом сжигаю написанное. Нельзя, чтобы кто-то видел. А то бы уже не одну книгу издала.
- Я попробую. – Отозвалась Маруся, не уверенная, что будет описывать свои переживания.
- Ты только не раскисай. И ничего не бойся. Оставайся дома. Он просто тебя пугает. Сам может оказаться за решеткой. И не надо было при бабушке рассказывать. Она - святая женщина, сильно за нас переживает. Мне кажется, про проклятье она выдумала.
Маруся пожала плечами. Она помнила о гадании юной цыганки, утверждавшей, что во всём её бабушка виновата, но Асе об этом не сказала, а заверила её, что не будет возвращаться на Дальний Восток. В тот момент Маруся ещё не знала, как поступит, но как только мать уехала, она начала собираться в дорогу. И снова сама себе не признавалась, что едет не из страха перед разоблачением, а потому, что женщина, пробудившаяся в ней, благодаря ночным стараниям ненавистного Сергея, заставляет её томиться, будоражит и жаждет повторения тех сладостных ощущений.
Уезжая, Маруся надеялась на скорое возвращение вместе с Сергеем, но он продумал их жизнь по-другому.
- В Хабаровске снимем квартиру. Мне нужно заработать денег на дом в Одессе. Люблю этот город. Ты мне в этом поможешь. Потом я тебя отпущу. Дам развод.
В съёмной однокомнатной квартире на Тихоокеанском шоссе он обучал Марусю играть в покер и дурака. Потом объяснил, как нужно заманивать богатеньких, но глупых работяг, возвращающихся с севера с толстым кошельком. Маруся отказывалась этому обучаться. Тогда Сергей привёл девушку и провёл с ней бурную ночь на их кровати, а Маруся сидела на кухне, на подоконнике, глядела на фонари внизу. Так продолжалось до тех пор, пока Маруся не согласилась.
Она ругала себя за малодушие, за никчемность, за бесхарактерность, несколько раз собирала чемодан, но всякий раз, вспоминая ночные ласки Сергея, оставалась.
В августе они проделали свою первую совместную шулерскую афёру, и с тех пор дважды в неделю Сергей покупал билеты на поезд «Хабаровск – Москва».
Сергей сразу видел этих работяг, с большими натруженными руками, весь год тяжело работавших в северных краях и ехавших к семье или к морю с большой суммой денег. Он заглядывал в купе, перекидывал с руки на руку новенькую, в упаковке, на самом деле краплёную, карточную колоду и предлагал сыграть. Потом она, Маруся, как бы проходя мимо и делая вид, что они с Сергеем не знакомы, но ей очень сильно хочется сыграть, ставила на кон свои золотые часики. А чего мелочиться? Она обязательно выигрывала, забирала и часики, и деньги, и гордо удалялась. Редко какой мужик мог устоять и не попытаться испытать удачу. А дальше Сергей пускал в ход всё своё шулерское мастерство и обчищал карманы незадачливого игрока.
После двух десятков таких поездок, глядя, как Сергей ловко пересчитывает, раскладывает на кучки купюры, Маруся сказала твёрдо:
- Думаю, ты на дом уже набрал. Уезжаем.
Сергей не возражал.
Они разместились в купейном вагоне фирменного поезда «Владивосток – Москва» и Маруся с облегчением вздохнула. Мытарства позади, нужно только уговорить Сергея купить дом не в Одессе, а в Новороссийске. Жить она с ним не собиралась, но надеялась на встречи.
Сергей поманил её в коридор, зашептал:
- В соседнем вагоне едет шикарный рундук. Грех его упускать.
Марусю мучили неясные предчувствия. Она стояла в тамбуре вагона. Поезд сильно качало. За окном тянулась унылая осенняя тайга - листья уже облетели, а снег ещё не выпал. От перестука колёс, от неожиданно навалившейся усталости, от предчувствия чего-то неизбежного Марусю затошнило. С ней это случалось, когда поднималось давление.
Их схватили за руки сразу, как только она положила свои старинные часики, которые носила её прапрабабушка Мария Семёновна, на столик.
Потом всё было как во сне. На руках защелкнулись металлические наручники, её куда-то вели, потом везли, задавали бесконечные, повторяющиеся вопросы и, наконец, отвели в камеру. За спиной лязгнула тяжёлая дверь. Здесь стояли двухэтажные нары, справа в углу белели не очень чистый унитаз и раковина. Сквозь крошечное зарешеченное окошко пробивался неясный вечерний свет.
Раскатав на нижней кровати матрас, Маруся легла и вдруг подумала: «Слава Богу! Больше двух лет жила в аду, и этот арест, возможная тюрьма – искупление, которое избавит меня от прошлой жизни, от ужасной привязанности к Сергею. Никто мне сладкой жизни не обещал, я сама окунулась в дерьмо, и сама должна справиться со всем этим.»
Её осудили на два года и отправили в женскую колонию в посёлке Горном. Сергею дали шесть лет, как рецидивисту и организатору.
14 глава
Звонок телефона, раздавшийся среди ночи, разбудил всех, кроме Лары. Ксения, Нунэ, Еленка и Лия подбежали к нему одновременно, тревожно переглядываясь. Ксения сняла трубку.
Сквозь треск донёсся голос Маруси. Она говорила быстро и взволнованно:
- Бабуля, это Маруся. Я смогу приехать только через два года. Не знаю, смогу ли я писать. Ты не волнуйся. Всё нормально. Себя берегите и поцелуй Лару…- в трубке раздался щелчок и послышались короткие гудки. Неясная тревога накрыла Ксению с головой, она переводила взгляд то на Нунэ, то на Лию.
- Вы слышали?
Женщины кивнули.
- Что-нибудь поняли?
Нунэ недоумённо пожала плечами:
- Надо ехать. – Решительно заявила Лия.
- Куда? – Спросили хором.
- Посадили её. – Уверенно произнесла Лия и пошла в свою комнату, шаркая войлочными тапочками. - Во всём этот шулер виноват. Не надо было её отпускать. Что теперь делать? Пропала девка.
Ксения с Нунэ вошли в комнату к Лии, но та сидела на кровати с отсутствующим видом и было понятно, что недолгое прояснение её сознания прошло и она снова погрузилась в неведомый им мир.
До утра они просидели на кухне, но так и не пришли ни к какому решению. Ехать? Но куда? Дальний Восток большой. Если и в самом деле, её осудили, можно было бы сделать запрос через милицию и узнать, где она. Но зачем ей этот позор? Ведь Маруся вернётся в город через два года, ей здесь жить. Решили подождать.
Дышать было трудно, Ксения вышла во двор. Она задыхалась. Посчитала пульс. Почти сто. Прислонилась спиной к старой яблоне, сверху посыпались ледяные капли.
В доме повисла тревога. Ксения с Нунэ ходили тихо, как тени, прислушивались к шагам на улице, с тревогой и надеждой одновременно тянулись к телефонной трубке, когда раздавался звонок, дрожащими руками перебирали почту. Но от Маруси не было никаких известий. А Лия, ставшая болезненно экономной и замкнутой, сидела сутками на кровати, худая, сгорбленная, перебирала что-то в большой лакированной шкатулке и, если кто-то входил в комнату, быстро захлопывала крышку.
Только трёхлетняя Лара своим неумолчным щебетанием вносила оживление в их, будто замершую, жизнь, наполненную неизвестностью и неясным ожиданием. Девочка требовала поиграть с ней в куклы, почитать книжку, погулять. Нунэ читала мастерски, с чувством, на разные голоса, и Лара заливисто смеялась и просила ещё. Она легко запоминала целые страницы текста и вскоре научилась читать. Никто не понял, каким образом, поскольку специально её не учили.
Оказавшись впервые в театре на спектакле Ленинградского ТЮЗа «Красная шапочка», Лара сидела, не шелохнувшись, а после окончания заявила:
- Я тоже так хочу! - Лара показала пальчиком на сцену: - Туда хочу! Красной шапочкой хочу быть.
Ксения отвела Лару в детскую театральную студию в только что открывшемся Морском культурном центре. Руководитель Юлия Семёновна смутилась, увидев Ксению Николаевну. Несколько лет назад она умоляла сделать ей аборт, но Ксения отказалась, сославшись на медицинские показания, свидетельствующие о том, что у неё может больше не быть детей. Юлия Семёновна закатила скандал, потребовала направить её в краевую больницу. Там диагноз, поставленный Ксенией Николаевной, подтвердили. Родился замечательный мальчишка, а мужчина, собравшийся уходить от неё, остался. Всё наладилось тогда в личной жизни у Юлии Семёновны.
- Мала ещё. Мы с пяти лет берём. Но ради вас, Ксения Николаевна, я возьму. Только с условием, если совсем ничего у неё не будет получаться, заберёте.
Но у Лары оказались в наличии актёрские способности и трудолюбие, редкое для такого возраста. Она с упоением играла барашка, потом кикимору, на новый год ей доверили роль маленькой Снегурочки.
Если заботы о Ларе были радостными, то состояние Лии вызывало сильную озабоченность. В последний год она сильно постарела, выглядела как древняя старуха, хотя была старше Ксении и Нунэ всего на три года. Теперь она всё больше молчала, а если говорила, то с сильным акцентом, которого раньше почти не было, а то и вовсе переходила на латышский язык и злилась, когда её не понимали и постоянно звала какого-то Якова, а потом начинала плакать и креститься по-католически – целой ладонью и слева направо.
- А ведь была не женщина, а коммунистический манифест в юбке. Да и при немцах о душе не думала. – Нунэ прикрыла дверь в комнату Лии. – Что с нами будет в старости, Ксеня?
- Что будет, то и будет. Не хочу думать об этом, Нунэ. Мне бы Лару вырастить, да девочек своих дождаться.
А вскоре Лия слегла, не вставала по нужде, не ела, а только пила. Уход за ней был непростым. Она кричала, как только е ней прикасались, и Ксения с Нунэ совсем извелись.
Воскресным утром, когда никто никуда не спешил, Лия вдруг посмотрела на вошедшую Ксению осмысленным взглядом, какого давно не наблюдалось, и сказала почти без акцента, как прежде:
- Пригласи католического священника.
Пресвитера разыскали только в Краснодаре, с трудом уговорили его приехать в Новороссийск. Лия уже была без сознания. Он наскоро прочитал молитвы, помазал её лоб и ладони елеем и откланялся, отказавшись от предложенного обеда.
В эту ночь Ксения спать не могла, и оставив открытой дверь в Лиину комнату, лежала в соседней на диване. Несколько раз она подходила к её кровати, поправляла одеяло, всматривалась в неясном свете ночника в умиротворённое лицо Лии. Под утро услышала тяжелый судорожный вздох и тут же всё стихло. Ксения проверила пульс. Его не было. Подвязала платком отвисшую нижнюю челюсть и накрыла Лию одеялом.
Сразу же приехал из Москвы Андрей и занялся похоронами. Хотели сообщить о её кончине родственникам в Латвии, но в шкатулке, которую Лия тщательно оберегала от посторонних глаз, были только дореформенные купюры и несколько её фотографий во времена боевой молодости. Вот она на коне верхом, с револьвером, с мужчиной. Молодые и счастливые, оба в чёрных папахах, с шашками наголо. Кто этот мужчина? Никто не знал.
- Боевая девушка – наша Лия. – Удивилась Еленка. – Мне она всегда казалась избалованной дамочкой.
Клочок земли на кладбище, огороженный низкой металлической оградкой, покрашенной серебрянкой, где покоились мать, отец, бабушка, Герман, и Фрося уже был заполнен, но с самого краю, между разросшейся липой и гранитным памятником Герману вырыли могилу для Петкявичуте Лии Юргисовны.
Хоронить пришло мало народу – семья, да несколько соседей. Все молчали. Помнили её поведение во время войны. После возвращения Лии из лагеря на неё пальцем никто не показывал и не оскорблял, главным образом из уважения к Ксении Николаевне, и после смерти добрых слов никто не нашёл.
Почти сразу после похорон Лии неожиданно заговорила об отъезде Нунэ.
- Больна я, Ксеня. Умру скоро. А перед смертью буду такая же беспомощная как Лия. Не хочу быть тебе обузой. На тебя итак много свалилось. Брат давно зовёт меня в Ереван. Он тоже врач, у него большой дом. Прости. – Сказала Нунэ таким тоном, каким говорила всегда, когда твёрдо решила поступить по-своему. Зная подругу, Ксения не стала упрашивать её остаться.
С большим трудом, задействовав все свои связи, Ксения разыскала дом, в котором, возможно, проживала женщина, которая собиралась отдать в жены Димитроса Куракли свою внучку.
Дом окружал высокий забор, увитый буйно разросшимся плющом. Калитку сразу же, будто ждала, открыла пожилая женщина в сатиновом пёстром платье и светлом платке, повязанном так низко, что почти не видно было глаз. Она поправила платок, посмотрела приветливо, но вдруг нахмурилась:
- А, это вы? Зачем пришли?
- Вы знаете, кто я?
- Все женщины в городе знают вас. Плохого ни разу не слышала, но лично я вас не уважаю. Вы зачем пришли?
- Я разыскиваю женщину, хотя сомневаюсь, что она ещё жива. Сорок лет назад ей было лет шестьдесят. Она гречанка, и у неё на правой щеке продолговатая родинка.
Женщина усмехнулась:
- Моя бабка Алала. Почему же умерла? Ей сто один год. Правда, совсем плоха, не встаёт, не разговаривает, помрёт скоро.
- Так это вы собирались замуж за Димитроса Куракли?
- Что значит – собиралась? Меня просватали по всем правилам, но он меня подло обманул и сказал, что ничего не знал. А бабка Алала меня очень любит. Она меня спасла. Сделала старинный обряд, после которого все мои несчастья на вас перешли. Она это умела. А мне передать эти знания отказалась. Говорит, трудно с этим жить. Потому и не умирает, а только мучается.
- Вы стали счастливее после её, как вы называете, обряда?
Женщина пожала круглыми плечами:
- Я замуж вышла. Это для гречанки очень важно. А то меня никто не брал, хоть я и была красивой девушкой. Детей родила. Трех мальчишек. Один на фронте погиб.
Они стояли у калитки, тайком разглядывая друг друга.
- А можно этот обряд отменить? Столько времени прошло. – С надеждой спросила Ксения.
- Нет. Теперь только ждать.
- Чего ждать?
- Помню, бабка говорила, что проклятье пройдёт, как только у вас по прямой линии родится мальчик. А девочки все будут несчастливы.
Ксения развернулась и, не прощаясь, пошла по пыльной дороге к автобусной остановке.
- Вы не верите? – Крикнула ей вслед женщина.
Ксения не ответила. Теперь она верила и даже очень. Она прежде не верила, но на жизни своей, дочери и внучки убедилась, что проклятие действует. Значит и Лару ждёт тоже самое? Хотелось дожить до момента, когда родится мальчик и умереть со спокойной совестью.
15 глава
Марусе казалось, что она идёт по безлюдному огромному полю в мутной и сырой мгле и конца этому пути не видно. Не верилось, что где-то есть шумный и многолюдный город, наполненный солнечным светом и омываемый тёплым синим морем, в котором живут родные люди. Потом ей стало совсем невмоготу, будто она упала в бездонный колодец, летела вниз, не могла вздохнуть и сердце разрывалось от невыносимой боли и тоски.
Но вот стали доноситься звуки тяжёлых шагов и за спиной громко лязгнул металл. Маруся очнулась от морока и поняла, что это за ней захлопнулась тяжёлая дверь, и сразу всё вспомнила. Она осуждена и её привезли в колонию для отбытия наказания. Так звучит на казённом языке её жизнь на ближайшие два года.
Сейчас она была помещена в карантинный блок - небольшое помещение с узкой металлической кроватью и прикрученными к полу столом и стулом, с унитазом и раковиной в углу. Здесь ей предстояло провести две недели в полном одиночестве, которое нарушалось пять раз в день, - дважды, когда приходила толстая тётка с неподвижными глазами и в белом несвежем халате, протягивала Марусе градусник, через пару минут забирала и выходила, и три раза, когда открывалось окошко на двери, просовывалась рука с миской. Маруся забирала скудную похлёбку и эмалированную кружку с чаем или компотом. Окошко тут же захлопывалось. Через полчаса, окно открывалось, и рука пошевеливала пальцами, давая понять, что нужно вернуть посуду.
Полубезумие, охватившее Марусю после ареста, теперь отступило и она немного успокоилась, осознав, что ничего сейчас не в силах изменить и нужно это пережить, выдержать, а потом постараться забыть.
Жизнь рано превратила её из ребёнка во взрослого человека. Вернее, она сама лишила себя беззаботной юности, рано став матерью маленькой девочке, которую потом бездумно оставила на попечение бабушке. Для Лары она и вовсе прабабушка. Уже не молода и ей тяжело. Маруся призналась себе, что наделала много ошибок из-за своей сильной, сокрушающей остатки её разума, любви к Мите. Она и сейчас его любит. И любовь эта чистая и светлая. Его образ всегда перед глазами. Даже когда занималась любовью с Сергеем, закрывала глаза и представляла на его месте Митю. И что с этим делать?
Судья сказала, что сообщат о её судимости по месту работы. Как стыдно! Она представила Нину, директора, учителей и детей, и покраснела, будто стояла перед ними и ей некуда было спрятаться от позора.
Столько было грязи в её жизни в последние годы! Она должна из этого выбраться. И снова откуда-то пришли мысли, что она никому по-настоящему не нужна.
На пятый день Марусю отвели к гинекологу. После осмотра врач, высокая, худая, как жердь, с низким голосом, долго листала толстую амбарную книгу, потом сказала:
- У вас беременность одиннадцать недель. Вас переведут скоро в общежитие для беременных.
- Что?! – Погруженная в переживания по поводу ареста, она совсем не обратила внимания на изменения в своём организме.
- Да, я подтверждаю освидетельствование тюремным врачом. Через полгода вы станете мамочкой.
- Я хочу избавиться от беременности.
На лице врачихи появилось искреннее изумление:
- Разве не хотите облегчить себе жизнь на зоне?
- Это как?
- Беременным и кормящим матерям делают некоторые послабления. Заключенные женщины изо всех сил стараются забеременеть. Поэтому сюда мужчин стараются не допускать.
- А что потом с детьми?
- Часто их не забирают. Они оказываются в детдомах.
- Пожалуйста, сделайте мне аборт. - В её взгляде было столько отчаяния, что многое повидавшая за время работы в колонии врач, согласилась, но предупредила, что никакой анестезии не предусмотрено.
Громоздкое, с облезлой желтоватой краской кресло потом вспоминалось Марусей, как пыточное. В клеёнчатом фартуке вошла врачиха, следом та самая толстая тётка, что приходила измерять температуру. Она поставила на крошечный столик у кресла бикс, звякнули металлические инструменты. Маруся зажмурила глаза.
- Глубокий вдох! – скомандовала врачиха. Маруся набрала в лёгкие воздуха. Боль пронзила насквозь, Маруся до крови закусила губу, лишь бы не закричать. Всё погрузилось в темноту.
Она снова плыла по бесконечному полю, вокруг стояла тишина. Теперь ей было там хорошо и хотелось остаться навсегда. Но она почувствовала острую боль внизу живота и низкий голос:
- Если не помрёт, рожать уже никогда не будет.
- Жалко. Молоденькая совсем. Бездетная будет.
- Судя по матке, она уже рожала.
- Ишь, какая скорая! Тогда ладно. Не будет больше плодить таких же, как она.
Кто-то бил Марусю по щекам, она с трудом открыла глаза.
- Вставай. Я тебе помогу добраться до кровати. Тряпку-то между ног крепко держи, а то всё кровью зальёшь.
Стоять не получалось, идти тем более, ноги подкашивались. Врач и тётка подхватили Марусю под руки и поволокли.
Она не помнила, сколько времени лежала в тюремной больнице. Аппетита не было, только всё время хотелось пить. Два раза в день приходила врачиха, мяла живот, тётка так же исправно измеряла температуру. О том, что избавилась от нежелательной беременности, Маруся не жалела, несмотря на последствия.
Срок пребывания в карантинном блоке закончился и Марусю перевели в общежитие для заключённых. Бледная и сильно похудевшая, она с трудом дотащила выданный ей матрас с подушкой и без сил упала на указанное её койко-место.
Её тут же толкнули в спину:
- Эй ты! Разлеглась! Днём лежать нельзя. – Голос был молодой и сердитый.
- Да пусть. Не видишь, еле живая. Помрёт, небось. – Ответила, судя по голосу, пожилая женщина.
У Маруси не было сил повернуть голову, она закрыла глаза и будто провалилась в темноту.
Но наутро, в шесть часов, Маруся поднялась вместе со всеми, пошла на построение, потом в столовую, а затем в цех, где шили постельное бельё.
Помимо работы на машинке, умения ровно строчить шов, Маруся осваивала тюремный язык: шконка – двухэтажная кровать, барак – общежитие, дальняк – туалет, звонок – окончание срока, ксива – письмо, мамки – беременные и кормящие женщины, первоходка – первый раз осужденная, шлёнка – миска, сечка – пища…
Но оправиться окончательно не получалось, мучили слабость и головокружение. Ежедневный подъём в шесть утра и рабочий день по двенадцать часов утомляли так сильно, что после работы она шла, держась за стенку, падала на кровать и мгновенно засыпала.
Шить быстро и ровно не получалось. На ровный шов уходило много времени, за кривой доставалось от бригадирши. Из-за Маруси бригада не выполняла план и все над ней издевались: обзывали, толкали, грозились убить, а однажды, будто случайно, в столовой облили кипятком, и она вновь оказалась в больнице. Там ей смазали ожоги, дали баночку с мазью с собой и отправили в барак. Обожженное плечо сильно болело, жизнь казалась совсем невыносимой. Маруся думала, что больше не выдержит, но утром её перевели работать дворником, а заодно готовить праздничные концерты.
Приближалось Восьмое марта. Подготовка к празднику была для Маруси отдушиной. Ежедневные репетиции отвлекали от мрачных мыслей. Начальник колонии иногда заходил в актовый зал, сидел минут пятнадцать на последнем ряду, бросал Марусе:
- Ну-ну, Щедринина, не подведи. – И выходил, тихо прикрыв за собой дверь.
Она не подвела. После поздравления начальника колонии Маруся вскинула на грудь аккордеон и женщины задорно исполнили песню Пахмутовой «Хорошие девчата», потом «Как хорошо быть генералом» на слова Танича и «Катарину». Сама Маруся станцевала танец заводной куклы и сорвала бурные аплодисменты. Незамысловатый танец понравился неискушенным зрителям. Возможно, кому-то напомнил о детстве, а кому-то о детях, растущих без матери.
После концерта был праздничный обед – вкусные мясные котлеты с картофельным пюре и салат из свежих огурцов – роскошь невиданная. У каждой тарелки лежала маленькая плитка шоколада «Гвардейский».
После концерта соседка Маруси по бараку потянулась, выгнулась всем своим длинным, как у змеи, телом:
- Хочу, чтобы каждый день было восьмое марта!
- Подумаешь, тоже мне подарки! – Отозвалась Бурьянова, бывшая продавщица, осуждённая за то, что размешивала водой сметану в бидонах и вино, продававшееся на розлив. – Вот мне несли и несли подарки к праздникам. И чего только не несли! Хоть продавай потом.
- Щедринина! Тебя к начальнику колонии! – Раздался у двери голос охранницы.
- Ой, Щедрина, наверное, тебе ещё подарок приготовили – отпустят на волю вольную. – Засмеялась Лысова Катька, соседка Маруси, насколько красивая двадцатилетняя девушка, настолько вредная и злая.
Маруся накинула на плечи телогрейку, выбежала следом на охранницей. Подумала – а вдруг и правда?
Она распахнула дверь в кабинет начальника и ахнула. На стуле у стола сидела Ксения Николаевна. Слёзы брызнули у обеих из глаз. У Ксении оттого, что всё подтвердилось – она до последнего надеялась, что в колонии сидит полная тёзка Маруси, а у Маруси – от жуткого стыда перед бабушкой. Она бросилась к Ксении, обняла её:
- Прости, бабуля! Прости, милая. А где Лара?
- Лара дома. С Еленкой.
- Вот что, Щедринина. Доказательств вашего родства у Ксении Николаевны не было, но теперь понятно, что она твоя бабушка. У секретаря возьмёте справку, можете провести ночь в комнате для гостей.
Они сели на кровать, не разжимая рук, и так просидели до утра. Говорили и плакали.
Утром простились. Ксения пошла на вокзал. День был солнечный, но на душе у неё было так пасмурно, как никогда ещё в жизни.
Охранница велела Марусе снова зайти к начальнику.
- Спасибо, что позволили повидаться с бабушкой.
- Вот что, Щедринина. Пришло письмо для тебя. Но тут праздник, не хотел тебе настроение портить, потом бабушка твоя приехала. Милая женщина, надо сказать. Редко таких встретишь. В общем, вот, возьми. – Он протянул Марусе бумагу с отпечатанным на машинке текстом, со штампом в левом верхнем углу и с круглой печатью внизу.
Маруся быстро пробежала глазами написанное: «Фомов Сергей Викторович умер в колонии». И дата смерти. И причина – инсульт. Отчего у молодого, здорового мужчины – инсульт?
Она брела по расчищенной от снега дорожке и прислушивалась к себе. И с ужасом осознавала, что приезд бабушки взволновал её больше, чем смерть Сергея.
16 глава
- Ивет, дорогая, ты не замёрзла? – Филипп накинул на плечи Асе, сидевшей на балконе уже целый час, шерстяной плед. Она привыкла к его заботам, но иногда они раздражали. Особенно, когда внутренний голос ей нашептывал: «А ведь он тебя искренне любит, а ты его используешь». Тогда она отвечала сама себе: «За его заботу плачу очень дорого. Я много лет сплю с этим козлом и изображаю любящую и заботливую жену. Любимого мужа потеряла, дочь выросла без меня и внучку видела только три раза».
Всё чаще приходила в голову мысль о том, что в свои лучшие годы она прожила чужую жизнь, что её личная жизнь – сплошная ложь, что счастье прошло мимо. Профессиональная разведка безнравственна, ради добычи нужной информации все средства хороши. Это её работа. А, может, это и есть её жизнь, другой для неё не приготовили? Теперь Ася постоянно вела внутренний диалог, находила для себя нужные слова и немного успокаивалась.
Вопреки много лет создаваемому мифу о своей легкомысленности, она решила поговорить с Филиппом о политике:
- Дорогой, вчера во время приёма у мсье Годар, все с таким жаром говорили о нанесении удара по Советскому Союзу. Русские ведь ответят. А я так боюсь войны!
- Это всего лишь - мечты реваншистов. Не обращай внимания. - Устало махнул рукой Филипп.
- Но ведь Франция входит в число победителей.
- Мы сдали страну за тридцать восемь дней. Да, у нас были антифашисты, мы боролись, но большинство французов спокойно жили при немцах. Нашим гражданам ближе немецкий социал-национализм, чем русский коммунизм. Вот его они боятся больше всего. – Филипп промокнул платком пот на лбу. В последнее время он часто чувствовал слабость.
- А если нам предложат вступить в новую коалицию, мы начнём новую войну против русских? – Допытывалась Ася, разглядывая при этом себя в зеркале, стараясь показать, что не очень-то её всё это интересует. Так, праздное любопытство.
- Пока Шарль де Голль - президент, этого не будет. Потом всё зависит от того, кто будет руководить страной. Думаю, лет через пятьдесят американцы, англичане и французы объединятся, не откажутся от сотрудничества с немцами, война с Советским Союзом будет снова.
- Но почему, Филипп? Почему все так не любят русских?
- Зато мы любим их богатства, которыми они не могут правильно распоряжаться. Они должны быть в руках цивилизованного человечества, а не у этих дикарей. Но они вцепились в них мёртвой хваткой. Взять их - наша задача на долгие годы вперёд. – Филипп потянул Асю за руку, усадил себе на колени. Из-за болезненной потливости его рубашка была влажной. Ася брезгливо поёжилась.
- А русские женщины? Среди них есть красавицы? – Усмехнулась Ася, при этом капризно надув губы.
- Что ты, дорогая! Откуда? Они такие некрасивые, невоспитанные! То ли дело ты – милая моя, нежная, утончённая француженка! – Он потянулся к Асе губами, она ловко вывернулась, встала с кресла и подошла к распахнутому окну.
- Отчего люди не летают как птицы? Я бы быстро слетала туда и обратно. – Пробормотала негромко, потом обернулась к Филиппу. – Пора спать, дорогой. Тебе завтра рано вставать. Не забудь выпить таблетки, они лежат на тумбочке.
На очередном светском рауте, прислушиваясь к разговорам чиновников и военачальников, Ася узнала, что Шарль де Голль решил вывести все нефранцузские военные силы НАТО из страны. Это радовало. Но, проверяя в очередной раз содержимое сейфа мужа, она обнаружила фотоснимки военных баз, сделанные с высоты птичьего полёта. У каждой фотографии в нижнем правом углу была надпись: «Окинава- Япония», «Гренландия», «Диего-Гарсия, Инд. Океан». Плёнка со снимками была немедленно передана резиденту.
В последнее время Филипп сильно нервничал. Ввалившиеся глаза, худые щёки, отвисший морщинистый подбородок придавали ему испуганный и болезненный вид.
Ася коснулась губами его лба:
- Нужно сходить к доктору Валье. Мне не нравится твоё состояние, дорогой. Твоя постоянная слабость, это не только гипертония.
- Я схожу. Меня больше волнует другое. У меня здесь стояло подслушивающее устройство. – Он постучал худым узловатым пальцем по бронзовой Еве на чернильном приборе.
Асю на мгновение сковал ужас, к горлу подступила тошнота. Зря она его установила. Неужели подозревает? Подумала о своём крошечном, спрятанном в надёжном месте, пистолетике. Но быстро овладела собой, ласково проворковала:
- Милый, с чего ты взял? Ты его видел? И как ты догадался?
- Мне не верят на работе. Подозревают, что от меня секретная информация попадает к русским. Они подозрительно много знают о нас. Представляешь!? Начальство считает, что в моём окружении есть шпион. Либо я сам – шпион и работаю на русских.
- Дева Мария! Как они смеют так думать о тебе, дорогой?! – Ася изобразила сильное возмущение. - Ты служишь своей стране честно долгие годы. С чего они решили, что именно - ты? Ты кого-то подозреваешь?
- Нет. Но я нашёл устройство. Думаю, когда нас нет дома, сюда проникают посторонние люди. Шпионы! Дом нельзя оставлять без присмотра.
- Ты прав, Филипп! Только, пожалуйста, успокойся. Если стояло устройство, значит твоё начальство поймёт, что ты не шпион!
С каждым днём Филипп Жозе становился всё мрачнее.
К врачу Филипп сходил, но о визите жене не рассказал. О диагнозе тем более. Анализы показали, что у него рак крови. Не хотел, чтобы Ивет переживала. Но с каждым днём становился всё мрачнее.
Однажды вечером, когда Ася принимала ванну, раздался выстрел. Накинув халат, она вбежала в спальню. Филипп лежал на полу, на ковре растекалось красное пятно. В руке он держал пистолет.
Она села на кровать и в голос завыла. Была уверена, что Филипп покончил с собой из-за неприятностей на работе. Всё смешалось. И простая жалость к человеку, к которому она, как оказалась, привыкла за долгие годы жизни, и чувство вины. Тяжело осознавать, что человек застрелился по твоей вине. При этом в ней Филипп не сомневался.
Ни малейшего подозрения она не вызвала и у полиции, расследующей его самоубийство.
На кладбище Женевьев-де-Буа пришло мало народу. Видимо, многие из тех, кто много раз проводил вечера в обществе Филиппа, считали его предателем, которого замучила совесть и потому он покончил с собой. Не было ни почётного караула, ни прощальных речей. Человека, честно служившего своей стране долгие годы, похоронили без соответствующих его заслугам почестей.
Ася стояла у могилы, смотрела, как закрывали гроб, потом медленно опускали в могилу. Она плакала, и слёзы её были искренними.
У всех жизнь рано или поздно обрывается, все уходят в небытиё. Различается только способ погребения: одних хоронят в гробах из красного дерева, других в мраморных саркофагах, третьих в простых гробах, обшитых красным ситцем, а кого-то в общей могиле без указания имени, без оплакивания близкими.
Вернувшись домой, Ася открыла сейф в кабинете Филиппа, о наличии которого она не сказала полиции. В нём ничего не было, кроме одного листа бумаги, на котором ровным почерком мужа было написано: «Знаю, что о существовании сейфа ты никому не скажешь, поэтому пишу открытым текстом. Я догадался, Ивет. Очень жаль. Ты была смыслом моей жизни. Но ухожу я из-за того, что смертельно болен. Не хочу быть тебе в тягость».
Она побежала на кухню, бросила листок в раковину, чиркнула зажигалкой и смыла пепел водой.
Роль безутешной вдовы далась Асе без труда. Она и в самом деле сильно горевала и была потрясена благородством Филиппа Жозе. Но вместе с тем, появилось ощущение, что выбралась, наконец, из болотной трясины, очнулась от вязкого бесконечного сна, когда каждую минуту приходилось притворяться любящей женой.
Начальство разрешило ей отдохнуть, но покидать Францию не советовали.
Чтобы прийти в себя и собраться с мыслями, Ася уехала в Прованс, сняла комнату в небольшой деревушке и дни напролёт бродила по её окрестностям. Слушала птичий щебет, вдыхала тонкий аромат лаванды и розмарина, не хватало только моря и криков чаек, матери и дочери. Тогда совсем было бы хорошо. Но постепенно Ася приходила в себя, становилось легче на душе. Вскоре почувствовала, что снова готова к работе.
Надежды на то, что ей позволят вернуться в Союз, где она смогла бы приносить большую пользу, обучая разведчиков, снова не оправдались. Слишком глубоко и прочно она была внедрена в жизнь французского высшего общества, имела много знакомств, в совершенстве владела языком, знала все обычаи. Такой агент стоит десяти новых. Её оставили во Франции резидентом. Теперь она должна курировать работу четырнадцати разведчиков-нелегалов и держать связь с центром.
17 глава
Сухова, вечно голодная и крайне неопрятная, тщательно смела хлебные крошки с липкой клеёнчатой поверхности стола, закинула их в рот, хихикнула непонятно чему. Маруся отвернулась. Сколько раз она это видела, а привыкнуть не могла.
Заметив Марусину брезгливую гримасу, Верка Усова, по прозвищу Уська, спросила:
- А ты, Щедра, почему за всё время только одну посылку получила?
- Не шлют. – Устало ответила Маруся. Как ей надоели эти детские и одновременно злые вопросы-допросы! То, что привезла бабушка, она сразу же раздала. Себе оставила только одну шоколадку.
- Так ты попроси, а то совсем отощала. – Уська недобро усмехнулась. – Или шлют, да ты таишься?
- Отстань от неё, Уська! Вишь, грустит. Муж как-никак помер. – Старая Дронова курила папиросу за папиросой, хоть в столовой это было запрещено, но ей закон не писан, и бросала окурки в металлическую банку. – Она ж у тебя ничего не берёт.
- Ещё бы у меня она брала! – возмутилась Уська так, словно у неё отбирали последний кусок копчёной колбасы, из регулярно высылаемой заботливой матерью посылки, которая жила в Якутии, где было хорошее продуктовое снабжение.
Маруся не поверила, что Сергей умер он от инсульта. Наверное, взялся за старое, обыграл нечестно того, кого обыгрывать не следовало, и его убили. Маруся долго сидела, прислушиваясь к себе, к своим ощущениям, но ничего, кроме лёгкой грусти не испытывала и заплакать не смогла. Глядя на её сухие глаза, Дронова сделала заключение:
- Не лезьте к ней. Видите, какая боль у неё внутри, что плакать не может. Так бывает.
Маруся посмотрела на неё с благодарностью.
Надежда Дронова, высокая женщина с грубым голосом и большими руками, осуждённая на десять лет за убийство мужа, который мучил её и детей, пользовалась авторитетом среди заключённых. И что было большой редкостью для лагеря, оказалась женщиной справедливой и всегда защищала слабых. Поначалу шавки вроде Уськи пытались наставить Дронову «на путь истинный», принудить её жить по законам, установленным уголовниками, но получив пару хороших тумаков, стали её слушаться.
Однажды вечером Марусю вновь повели к начальнику колонии.
На душе стало тревожно. До конца срока оставалось четыре месяца. С чем же связан этот вызов?
Вторую весну Маруся встречала в колонии. Здесь так же, как в посёлке, где они с Сергеем жили, в конце апреля сопки вокруг начинали зеленеть – на лиственницах появлялись мягкие иголочки, склоны становились сиреневыми – зацветал багульник, и так же днём припекало солнце, а как только темнело, становилось холодно.
В коридоре административного корпуса на стене прибит стенд: «Права и обязанности заключённых». Под заголовком большой список обязанностей, прав намного меньше: написать заявление начальнику колонии, отправлять и получать письма, но только через цензуру, право над медицинскую помощь.
Начальник лагеря Шумлинский, мужчина видный, с военной выправкой, имел репутацию справедливого человека, что по понятиям блатного мира было невозможно. Не мог «хозяин» быть честным человеком. Не мог, и всё! Одна Демидова громко заявляла каждый раз, когда о нём заходила речь:
- Да я б с такого мужика пылинки сдувала! Ноги бы ему мыла и воду пила. Ничего вы в мужиках не понимаете!
Шумлинский разложил на столе перед Марусей несколько фотографий. Среди них были Дохлый и Старик. Не зря у неё ныло сердце. Стало понятно, что Дохлый проболтался.
Много раз Маруся обдумывала, вспоминала ту ситуацию и давно поняла, что её вину в его смерти никто не сможет доказать. А слова Дохлого? А кто он такой, этот Дохлый? Она не раз видела в колонии, как врут, выкручиваются, и сама этому научилась. Теперь решила идти до конца и ни в чем не признаваться.
- Не знаю никого.
- Гражданин Малов, по прозвищу Дохлый, утверждает, что три года назад вы убили гражданина Шнейдера.
- Я!? – Ужас у Маруси был неподдельный. Неужели новый срок? Сразу подумала, что если через четыре месяца она не выйдет на свободу, то повесится. Слёзы потекли самые настоящие. – Зачем? За что убила? Где?
- Малов утверждает, что он приходил к вам с Фомовым домой. Разве вы его не помните?
- Фомов часто приводил собутыльников. Мне казалось, что они все на одно лицо. Я уходила из дома или сидела в комнате. Может, и ходил. Я же с ними не общалась.
- Что они делали в вашей квартире?
- Пили, скорей всего.
- Что пили?
- Судя по оставленным бутылкам, спирт. Я с ними за столом не сидела, я же вам говорю.
Начальник колонии долго молчал, листал бумаги, рассовывал их по папкам, потом спросил другим, более мягким голосом:
- Щедринин Герман Всеволодович – ваш однофамилец?
- Это мой дед.
- Хороший человек. Спас мне ногу, которую хотели ампутировать. Если и правда, что вы внучка такого замечательного человека, как же вы докатились до такой жизни, что оказались в тюрьме?
Маруся молчала. Что она могла сказать?
- Вы можете дать мне адрес Германа Всеволодовича?
- Он умер.
- Очень жаль. Царствие небесное. – Шумлинский поднял руку, хотел перекреститься, но, взглянув на Марусю, замер, почесал висок. – Помнится, у него был сын. Тоже врач. Это ваш отец?
- Да. Но если вы хотите с ним пообщаться, то тоже не получится. Мои родители – разведчики, в стране не живут. Я росла без них.
Зачем она это сказала? Шумлинский нахмурился, отвернулся к тёмному окну. Ясное дело, что не поверил. Дед умер, отец разведчик! Заключённые и не такое сочиняют.
- Идите, Щедринина. Вам сколько осталось?
- Четыре месяца.
- Идите.
Шагая утром по мокрой от дождя дорожке к коптёрке, где хранился инвентарь для уборки территории, Маруся думала только о том, что скоро всё закончится, она вернётся в Новороссийск, там будет тепло, даже жарко, возьмёт Лару и сразу к морю. Главное, выдержать оставшиеся два месяца, ни на кого не сорваться и не нарушить режим.
Острая боль, разлившаяся по спине, была такой сильной, что Маруся, не смогла вскрикнуть, только охнула, и, потеряв сознание, осела на мокрый пол, потом завалилась на бок.
Пришла в себя, когда лежала на животе, без одежды, ничем не прикрытая, на каталке в приёмном покое лагерной больницы. Боль была нестерпимой, спина горела, она не сдержалась и застонала. К ней никто не подходил. Позвать на помощь не было сил. Рядом стукнула дверь, но повернуть голову не могла. Вдруг перед глазами поплыло лицо Демидовой. Лицо заговорило:
- Вот сука, Уська! И что она на тебя взъелась? Завидует, что скоро выходишь? Говорит, случайно кипяток на тебя вылила. Так уж и случайно! Никто ей не верит. Спина-то как покраснела и волдырями пошла. Но терпи. Терпи. Решают там, отправлять тебя в городскую больницу, или тут мурыжить. Я пойду, у меня там норма не готова.
Хлопнула дверь, снова стало тихо. Где-то загромыхало металлическое ведро, послышались шаркающие шаги. Раздался голос воровки-рецидивистки Глуховой, работавшей здесь санитаркой. Большую часть своей жизни она провела в лагерях, везде чувствовала себя, как рыба в воде, тем более сейчас, на старости лет, когда ей дали лёгкую работу.
- Опять натоптали, суки. Ходют и ходют. Ноги не вытирают. И эта тут разлеглась. – Она толкнула каталку, та стукнулась о стену, острая боль пронзила всё тело, и Маруся снова потеряла сознание.
Когда очнулась в очередной раз, поняла, что лежит в палате на жесткой кровати и снова голая. Кто-то рядом говорил:
- Ожоги второй степени, спина и ягодицы. Неглубокие, но площадь обширная. Волдыри на плечах и лопатках.
Было понятно, что несколько человек осматривают её, почувствовала себя неловко из-за наготы.
Постепенно Маруся выбиралась из полубессознательного состояния и жалела, что не может одеться – любое прикосновение вызывало невыносимую боль, которая ненадолго утихала после того, как спину смазывали вонючей мазью. Примитивное лечение давало свои плоды, и через три недели её выписали, дав освобождение от работы ещё на две недели.
Так прошло два месяца. Срок заключения Маруси подошёл к концу. Погруженная в свои физические страдания, она даже не обрадовалась, когда ей сообщили, что пора на выход. Маруся покидала свои незначительные вещи в дорожную сумку и вышла из пустого в рабочее время общежитие.
Подойдя к пропускному пункту, оглянулась на двухэтажное здание, которое заключенные называли бараком, на рабочий корпус, подумала с облегчением, что больше никогда этого не увидит, ни минуты не сожалела, что ушла, не прощаясь, пока все были на работе. Не хотела слушать глупые напутствия, которыми сопровождали всех «откинувшихся» - освободившихся.
Лязгнули за спиной тяжёлые ворота. Теперь этот звук показался приятным.
18 глава
У ворот лагеря Марусю встречали. Она этого не ожидала и не хотела.
Тамара Блохина, по прозвищу Блоха, маленькая и невзрачная, она часто выступала в лагерном клубе с частушками, которых знала бессчётное количество, была не злобная, от склок, то и дело возникающих среди заключенных, так же, как и Маруся, старалась держаться подальше. Месяц назад Блохина вышла на свободу.
- Я за тобой, Щедринина. Едем ко мне, в Хабаровск.
- Зачем? – Удивилась Маруся.
- Как зачем? Работать. Ты же не поедешь домой со справкой о непогашенной судимости? Ты же говорила, что вашу семью хорошо знают в Новороссийске! А тут ты явишься из заключения! Зачем семью позорить? Поживёшь здесь, на Дальнем Востоке, а там видно будет.
Маруся вздохнула. Наличие справки о судимости её мучило, но она уже смирилась с тем, что в городе узнают, где она находилась два года. Так сильно хотелось домой, увидеть дочку и бабушку, что это отходило на второй план.
- Это я на зоне частушки пела. – Блохина взяла из рук Маруси сумку. - На самом деле у меня меццо-сопрано. В театр меня из-за судимости не берут. Чистоплюи выискались! Так я буду петь в ресторане «Лотос».
- От меня ты чего хочешь, Блохина?
- Помню твой танец. Заводная кукла. Я директору про него рассказала, он готов посмотреть. На аккордеоне играешь. Возьмёт. Он мой брат. Уговорю.
- Кажется, в ресторанах на эстраде не танцуют.
- И танцуют, и поют, и фокусы показывают. – Засмеялась Тамара и открыла перед Марусей дверцу машины.
Маруся решила попробовать. В конце концов, в любую минуту можно будет уехать.
Блохина выделила Марусе комнату в своей довольно просторной квартире на улице Серышева. Бросив свои пожитки, Маруся побежала на главпочтамт, заказала разговор с Новороссийском. Трубку взяла Лара.
- Алло. Это квартира Николиных. Я вас слушаю.
С дочерью Маруся ещё не была готова разговаривать. Что она могла ей сказать? Как объяснить своё долгое отсутствие?
- Когда бабушка будет дома?
- Скоро. Она за молоком пошла.
- Хорошо, я перезвоню.
Через пару часов, услышав голос Ксении в трубке, Маруся расплакалась. Подумала - так ли необходимо ей оставаться вдали от дома и родных, чтобы вернуться с документами, в которых нет следов её судимости? Ксения настаивала на возвращении, но давно ставшие привычными мысли о ненужности, вновь завладели сознанием Маруси, перевесили все разумные доводы, и она решила остаться.
Вечером Маруся с Тамарой сидели на кухне, пили чай с вареньем из голубики.
- Тамара, а ты за что сидела?
Блохина грустно усмехнулась, накрутила на палец прядь волос.
- Не хочешь, не говори. - Маруся уже знала, что в таких вопросах лучше не настаивать и не ждать откровения.
- Да чего уж! За валюту. Но деньги были не мои.
И новая Марусина жизнь завертелась, как на карусели. Спали допоздна. Проснувшись, Маруся долго нежилась, потягивалась, не вставала сразу. После ранних подъёмов в лагере возможность поваляться в постели, никуда не спешить, была блаженством. Потом обедали, наряжались, наводили на лицах красоту, надевали лучшие наряды и отправлялись в ресторан «Лотос», где Маруся играла несколько песен на аккордеоне в первом отделении, а Блохина пела.
Небольшим ресторанным оркестром руководил тридцатилетний мужчина. По имени его никто не называл, а только – «Рыба». Невысокий худой Рыба имел ухоженную бородку и короткие усики. Тёмные, длинные, прямые волосы то и дело падали ему на глаза, он их отбрасывал назад резким движением головы. Рыба виртуозно играл на бас-гитаре и, надев перед работой пиджак с блёстками, совершенно преображался, выглядел, как иностранец. Отправляясь поздно вечером домой, снимал пиджак, надевал серое в клетку драповое пальто с цигейковым воротником, сразу терял свой шарм и становился неприметным советским гражданином.
Именно Рыба сумел отстоять репертуар в городском отделе по культуре, и «Лотос» стал единственным рестораном в Хабаровске, где исполнялись популярные зарубежные песни. Посетители шли не столько ради того, чтобы вкусно поесть или отметить праздник, сколько для того, чтобы послушать музыку, которую больше нигде нельзя услышать.
В первом отделении, пока посетители рассаживались, делали заказы быстро и бесшумно снующим официанткам, оркестр негромко исполнял народную музыку. На эстраду выходили Маруся и скрипачка Ирина Беляшова, наигрывали «На крылечке вдвоём» и «Солнечный день». Во втором отделении пели советские песни – «Я верю, друзья», «Я шагаю по Москве», вальс «Присядем, друзья, перед дальней дорогой».
Перед третьим отделением Маруся, с трудом помещаясь на крошечной эстраде, исполняла танец механической куклы, для которого спешно сшили костюм – пышную юбку из синего шелка в белый горох и короткое фигаро с рукавом-фонариком, которое она надевала на купальник телесного цвета. Незамысловатый танец, который Маруся исполняла с застывшей, как полагается кукле, улыбкой, придававшей лицу опьянелое, тихое выражение, как всегда, пользовался неизменным успехом. Ей долго аплодировали, просили повторить, несмотря на то, что ждали третьего отделения, но она, раскланявшись, убегала в раздевалку.
Потом начинался «концерт по заявкам». Музыканты выполняли заказы посетителей. Купюры исчезали в кармане Рыбака. Требовали, как правило, буги-вуги или рок-н-ролл и особенно популярные «Look At Me!» и «Besame mucho». Тут блистала Блохина. В длинном обтягивающем платье с глубоким вырезом, с гладко зачесанными волосами и замысловатым кренделем на макушке она выглядела необычно для советского, не избалованного нарядами, человека. Песни на английском и испанском языках она исполняла блестяще.
Директор ресторана, пятидесятилетний полноватый и лысый мужчина по фамилии Касторович Вениамин Натанович, отличник Советского Общепита и примерный семьянин, которого Блохина называла старшим братом, на самом деле был её любовником и благодетелем. Она его сполна отблагодарила - спасла от тюрьмы, спрятав в бюстгальтере валюту, которую нашли, и отсидела за это три года. Касторович был доволен своим оркестром и новой танцовщицей. Городские чиновники стремились провести вечер в «Лотосе», искали с ним знакомства, таким образом завязывались нужные связи.
С хорошим настроением покидали ресторан и простые посетители. Многие из них могли потратить десять – пятнадцать рублей только один раз в два месяца на поход в ресторан и уходили не разочарованными. Деньги текли рекой не только в городской бюджет, музыкантам, но и в личный карман Касторовича.
После того, как последний посетитель покидал заведение, музыканты ужинали «чем Бог послал» в своём небольшом закутке за ширмой, где переодевались. Директор разрешал подавать музыкантам остатки еды с кухни, которую нельзя было оставлять на завтра.
Они сидели плотным кружком за небольшим столом. Маруся внимательно слушала своих новых коллег. Не все ей были симпатичны.
Рыбак паясничал, представлял директора ресторана в образе падишаха, с пиалой на растопыренных пальцах и с накрученным на голове, как чалма, полотенцем.
Потом пересчитывали, заработанные за вечер деньги. Несмотря на то, что половину забирал Касторович, каждому музыканту доставалась приличная сумма. На заводе за неё пришлось бы работать полмесяца. Кто-то пересчитывал, выданную ему сумму, кто-то сразу сгребал, засовывал в карман. Только Рыбак не спешил, забирал свою кучку последним, бережно укладывал деньги в нагрудный карман пиджака, хотя к деньгам, как он утверждал, был равнодушен, играл ради удовольствия, никогда не переживал из-за их отсутствия и часто повторял:
- В СССР можно прожить без них. Всегда найдутся добрые люди, прокормят.
Окончив филфак пединститута, Рыбак любил цитировать классиков:
- У меня есть потребность простоты и порядка. Дайте мне щей с говядиной, творогу со сливками, осетровой икры, красных перепелов в бруснике, душистого кофею, и я не попрошу ничего более!
- Мне б так жить! – воскликнул саксофонист Беляшов.
- Из письма Афанасия Фета – Льву Толстому. – Пояснила Маруся.
Рыбак дрогнул бровями, откинул волосы назад, глянул на Марусю с интересом. Беляшов облизнул губы, посмотрел на неё ласково чёрными влажными глазами, нисколько не таясь своей жены Иры, сорокалетней, молодящейся кокетки. Она представляла удручающее зрелище, надевая короткие, обтягивающие юбки на пышные бедра и делая яркий макияж. Несколько лет назад муж великодушно простил её за случайную и необдуманную, как она утверждала, измену. Она жила «прощенной», вечно каялась, терпела унижения и прощала, теперь уже мужу, его бесконечные измены, и изо всех сил молодилась. Маруся не могла выносить эту пару.
- Говоришь, деньги не нужны, а почему от них не отказываешься! – Усмехнулась Блохина, толкнув локтем Рыбака.
- Скучная вы, Тамара, до безобразия. Мне не нужны, а моей любимой женщине очень нужны. Можно сказать, плачу за любовь. Ради её объятий готов умереть, не то, что зарабатывать. Одно хорошо – занимаюсь делом, которое обожаю.
- Да-да, лучше сдохнуть от любви, чем от скуки. – Произнёс Беляшов, снова бросая на Марусю красноречивые взгляды.
- Счастье у нас в голове. Всё, что нам нужно в жизни – проснуться рядом с любимым человеком, вдохнуть свежий воздух, увидеть голубое небо над головой. Всё остальное – декорации для игр больших деточек – машина, квартира, деньги. Это не всегда то, что вам действительно нужно. Будьте добрее, когда возможно, а возможно это всегда. – Рыбак бросил на Марусю насмешливый взгляд – поймёт ли, кого он теперь цитирует.
Не сразу Маруся поняла, что в «Лотосе» царит вольнодумство и среди музыкантов есть диссиденты.
- Царство, разрушенное изнутри, погибнет. Чем скорее это произойдёт, тем лучше. – Вещал ударник Самонин во время ужина, после работы, когда ресторан почти опустел.
- Кому лучше? Ты хочешь погубить нашу страну? – Не удержалась от вопроса Маруся.
- Только власть. Только власть! Чтобы изменить государственный строй.
- А ты просчитал, какие будут последствия? – спросил Рыбак. – Надо говорить не о том, что плохо, это и так все знают, а ты предложи, что нужно сделать, чтобы это исправить.
Маруся его поддержала:
- Пишите в горисполком, предлагайте. Ломать - не строить.
Беляшов и Самонин громко рассмеялись:
- Дурёха! Кто нас услышит?
- Уймитесь, придурки! С кем жить будете, если всё разрушите! Сами где окажетесь? – Снова возмутилась Маруся.
- Ай-ай! Не хорошо обзываться! – Сказал равнодушно Беляшов.
- Коллективный субъективизм, переходящий в идиотизм. – Сделал заключение Рыбак и начал натягивать пальто.
Самонин схватил его за грудки, закричал, что СССР - кровавый сумасшедший дом. Его никто не пытался переубедить. Одни были с ним согласны, другие знали, что бесполезно доказывать ему обратное, своё мнение он не изменит.
Вдруг Самонин замолчал, разжал руки, Рыба поправил воротник пальто. В ресторане установилась странная гробовая тишина. Все замерли. Послышались шаги множества ног. Музыканты оказались в кольце милиционеров и людей в штатской одежде. В дверях кухни мелькнуло и тут же исчезло перепуганное лицо директора Касторовича. Маруся почувствовала звон в ушах и ей стало казаться, что всё вокруг движется, как в замедленной съёмке.
Она снова убедилась, что в любую минуту мир может обрушиться, несчастье смоет тебя, как проливной дождь крошечную песчинку, и ты не в силах будешь что-либо изменить.
Сидя напротив следователя, Маруся лепетала, не останавливаясь:
- Для меня большое счастье жить в нашей стране. Мне и в голову не приходило противопоставить себя нашему обществу.
Она облизывала вдруг ставшие сухими и потрескавшимися губы, смотрела испуганно в глаза следователю, надеясь увидеть в них хоть каплю понимания. У следователя по фамилии Кя было монгольское лицо и узкие глаза, в которых ничего нельзя было прочесть. Он, не перебивая, слушал Марусин лепет, предложил выпить воды, потом попросил конвойного принести валерьянки. Маруся почти поверила, что разжалобила его, надеялась, что он её отпустят и тогда она сразу же, в тот же день уедет в Новороссийск. Но следователь Кя вдруг посуровел лицом, строго спросил:
- Вы сидели за мошенничество, гражданка Щедринина?
- Да. – Маруся не удержалась и заплакала.
- Ладно, отложим разговор до завтра. Вы подумайте, вспомните все разговоры и утром всё подробно напишите.
Лёжа в камере на голой сетке, не расстелив матрас, Маруся думала:
- Что со мной не так? Почему я всё время хожу по краю? Что главное в моей жизни? Конечно же, Лара. Она не должна расти без матери. Я сделаю всё, чтобы вернуться к ней. Всё!
Потом у Маруси началась паника. Она, словно чёрное, холодное болото засасывало её без остатка, страх сковывал тело, и она не могла из него выбраться. Она с трудом поднялась и, закричав от охватившего её неописуемого ужаса, бросилась к двери и застучала. Открылось круглое окошко и тут же закрылось. Послышались удаляющиеся шаги. Маруся медленно сползла на холодный каменный пол. Сколько она так пролежала, она не помнила. Пришла в себя, когда в крошечное окошко под потолком вползли первые серые солнечные лучи.
- Почему мне всё время кажется, что меня не любят? Почему я вечно ищу того, кому нужна? Разве бабушка меня не любит? И мать? А дочь?! Что я за дура-то такая! – Ей казалось, что она это подумала, на самом деле произнесла вслух, сокамерница вскочила с нар, толкнула её ногой:
- Заткнись! Дай поспать. Всю ночь мешала.
Маруся медленно поднялась, легла на нары. Бессвязные мысли метались в голове, ни одну она не могла додумать до конца. Когда дверь открылась и её повели к следователю, она решила, что расскажет всё, как было, она будет защищать себя и не пощадит никого.
Следователь положил перед Марусей клочок бумаги. Слёзы застилали глаза, она ничего не видела. Она была уверена – это постановление о продлении заключения и расследовании, и что против неё дали показания. Услышав дикий вой, не сразу поняла, что он вырывается из её нутра. Кто-то крепко обхватил её сзади, она вырывалась и орала диким голосом до тех пор, пока что-то не укололо её в ягодицу. Большое окно с решеткой качнулось и уплыло вверх. Маруся погрузилась в липкую темноту.
Когда пришла в себя, увидела над собой белый потолок и кусок крашенной синей краской стены. Попробовала встать и поняла, что привязана к кровати широкими ремнями, и ничего при этом не почувствовала, кроме полного безразличия. Ей было всё равно, где она и как долго здесь находится. Освободиться она не пыталась, слушала, как сквозь вату, обрывки чьих-то голосов, потом снова провалилась в вязкую пустоту.
Когда Марусю развязали, ей хотелось одного, - чтобы не трогали, не прикасались, не приставали с разговорами.
Врач, высокая, крепкая, с пышной причёской, присела на край кровати.
- Ненужные мысли не беспокоят? – спросила врач низким прокуренным голосом.
- Какие мысли, по-вашему, - ненужные? – неприязненно ответила Маруся.
- Посторонние голоса, к примеру, когда кто-то даёт указания. – Терпеливо пояснила врач и что-то записала в тетради.
- Нет, указаний мне никто не даёт.
- Вы помните, как сюда попали?
Маруся тяжело вздохнула. Во-первых, ей не хотелось разговаривать, во-вторых, она понимала, что с ней случилось что-то ужасное, но вспомнить, что именно, она не могла. Врач говорила пустые, ничего не значащие слова: вам нужен покой, вы должны переосмыслить, смотреть на мир другими глазами, жизненные приоритеты и что-то ещё. Маруся не прислушивалась, не пыталась вникнуть в их смысл и не заметила, как уснула.
Проснулась ночью. Яркая луна освещала палату голубоватым холодным светом. Хотелось в туалет. Всунув ноги в стоптанные больничные тапки, которые были на три размера больше, она заскользила, как на лыжах, по крашенному полу к двери, с трудом держа равновесие. Дверь оказалась запертой. Нужно было узнать, как выйти из палаты. Маруся склонилась над спящей у двери женщиной, дотронулась до её плеча.
К несчастью, это была Гусева, сорокалетняя женщина, страдающая паранойей. У неё кругом были одни враги. Маруся глазом не успела моргнуть, как Глухова на неё набросилась и начала душить. Дышать было нечем, но оттолкнуть душительницу не получалось. В палате проснулись и завизжали на разные голоса и это спасло Марусю. На шум прибежали санитары.
В тот день, когда арестовали музыкантов, у Тамары Блохиной разболелся зуб, она на работу не вышла. По счастливой случайности, избежав ареста, она затаилась, несколько дней из квартиры не выходила. Потом через знакомых, через приятелей знакомых начала узнавать, что с музыкантами и Марусей. Выяснила, что заявление написала скрипачка Ира Беляшова, решив таким образом избавиться от мужа. Рыбак дал показания, что Маруся антисоветских речей не произносила, а как раз наоборот. Рыбака отпустили, срок грозил только Самонину и Беляшову, а Маруся после истерики оказалась в психоневрологическом диспансере.
Дозвонившись в Новороссийск, Блохина рассказала всё, как есть, и перепуганная Ксения выехала в Хабаровск.
Добираться пришлось целую неделю. За это время Ксения что только не передумала! Что будет с её девочкой? Неважно какой диагноз, лечение одно – аминазин с галоперидолом. Какой диагноз ей поставят? Ярлык «психа» снять практически невозможно. Психиатры не любят снимать поставленный диагноз, даже если он высосан из пальца. А такой диагноз как «вялотекущая шизофрения» можно прилепить любому человеку. Как потом с этим жить молодой женщине? Вся надежда была на умение договариваться и на дорогое кольцо, одно из последних семейных реликвий.
Несмотря на возраст, Ксения Николаевна своего обаяния не утратила, включила его на всю, добилась встречи с главврачом, и очень деликатно, так, что это не выглядело взяткой, сделала ему дорогой подарок и получила внучку со справкой «нервный срыв», что было правдой.
За проходной их поджидал следователь Кя, с которым Ксения тоже предварительно встретилась:
- Вы свободны, Щедринина. Есть показания, что вы не поддерживали антисоветские разговоры. Мой вам совет – держитесь подальше от таких друзей. В следующий раз вам может не повезти. Тем более, у вас судимость.
Маруся выслушала Кя с изумлением, горечью и радостью, и с трудом подавила в себе желание обнять его.
В квартире Маруся повалилась на кровать и проспала больше суток. Но и, проснувшись, не смогла встать. Не было сил. Это длилось ещё трое суток. Ксения отпаивала её чаем с лимоном, кипяченым горячим молоком, которое Маруся в детстве очень любила.
На четвёртый день Маруся поднялась с кровати, тщательно помылась, причесалась, сложила вещи в чемодан, и они с Ксенией поехали на вокзал.
Сырой ползучий туман ватными клочьями стелился над городом, но Марусе это утро запомнилось как самое светлое и солнечное. До поезда было четырнадцать часов, но они решили дождаться его на вокзале. Так сильно хотелось покинуть город, в котором пришлось пережить столько страданий! Маруся прижалась к Ксении, взяла двумя ладонями её руку и молчала, думая о том, как легко можно оказаться там, откуда выбраться сложно, а, порой, невозможно.
Наконец, поезд тронулся. Маруся села у окна, прижималась лбом к холодному мутному стеклу. Поезд прогромыхал по кажущемуся бесконечным мосту через Амур, за стеклом замелькала дальневосточная тайга. Было так приятно сидеть в теплом, покачивающемся, вагоне рядом с бабушкой, и смотреть в окно.
- Ты – мой ангел-хранитель, бабуля. Я так много думала все эти дни.
- Несчастья учат нас любить и ценить близких.
- Ты – святая!
- Обычная. Просто вас всех, и тебя, и Асю, и Лару, и Елену люблю больше жизни.
5 часть
ЛАРИСА
1 глава
Начался октябрь, а лето всё не заканчивалось. Лара уговорила Еленку не отводить её в садик, а пойти на море.
На пляже народу было мало. Волны лениво плескались о камни.
- Мне нужна золотая рыбка! Попрошу её, чтобы мама приехала. – Лара бродила по колено в воде вдоль берега, разглядывала рыбок под водой, но подходящей не видела – у всех были чёрные спинки.
Еленка, как всегда, излишне встревоженная, ходила следом за ней по берегу, пыталась ухватить за руку, и оглядывала людей на пляже, заранее намечая, кого позвать, если вдруг придётся спасать ребёнка. Сама она не справилась бы, руки и ноги с годами стали совсем непослушными. Не имея своих детей, она всегда чересчур волновалась за Марусю, а теперь и за Лару, когда ей приходилось за ними присматривать.
Женщина в соломенной шляпе с желтым искусственным цветком, лежавшая на большом толстом покрывале, для этого не подходила. Пока встанет, пока дойдёт до воды… Да и плавать, может быть, не умеет. А вот тот мужчина в синих сатиновых трусах, молодой и подтянутый, только что сплававший за буйки, - подходящая кандидатура для спасителя.
Но спасть Лару не пришлось. Она вдоволь набродилась в воде и заявила, что хочет домой.
По дороге они зашли на рынок, купили розовых кубанских помидоров. Дома приготовили салат, отварили длинные, толстые, с дырочками макароны. Лара втягивала каждую макаронину с таким звуком, что сразу было понятно – очень вкусно. Ксения, верная своему правилу обучать девочек хорошим манерам, так есть не разрешала, а Еленка только смеялась и тоже засасывала макаронину. Запивали вишнёвым компотом с мягкими розовыми ягодами, лежавшими на дне стакана.
Перед сном, лёжа в своей кроватке, Лара спросила:
- А у тебя есть мечта?
- Мечта? – Растерялась Еленка. – А почему тебя интересует моя мечта?
- Потому что я тебе хочу рассказать про свою.
Еленка задумалась. Давно, с детства, у неё была одна мечта – вылечиться. Мечта не сбылась. Теперь она об этом не мечтала. Но ребёнку нужно было что-то ответить:
- Хочу, чтобы ты выросла умненькая, благоразумненькая и очень счастливая.
- А я мечтаю, чтобы бабуля Ксения приехала с мамой. Счастье моё ненаглядное! – По-взрослому вздохнула Лара, повторяя слова Ксении.
- Так и будет. Ты глазки закрывай, утром откроешь, а они уже приехали, а я пока тебе книжку почитаю.
- Ту же самую, про пажа цесаревны.
Елена взяла с тумбочки старую, одна тысяча девятьсот восьмого года выпуска, ещё с ятями, книгу Лидии Чарской, пошелестела желтыми, хрупкими, как осенние листья, страницами, отыскала ту, на которой они вчера остановились.
Она прочитала одну страницу, когда за окном загрохотало, началась гроза, отключился свет. Елена зажгла свечку. Лара смотрела на подсвеченное снизу лицо Еленки. Она казалась ей ангелом. Было так хорошо и спокойно в родном доме с близким человеком, что несмотря на раскаты грома, девочка быстро уснула.
Еленка сидела на стуле с высокой спинкой, держала на коленях больные руки с длинными искривлёнными пальцами и с грустью думала о том, что у всех женщин в их семье не складывалась личная жизнь. Дай Бог, чтобы у Лары всё было по-другому!
Машина, которую Ксения наняла в Краснодаре, преодолела перевал Волчьи ворота и на горизонте разлилась лазурная гладь бухты. Ночная гроза была короткой, к утру небо полностью очистилось от туч. После серого дальневосточного неба пронзительный свет синего неба ошеломил Марусю, она с трудом сдерживала слёзы.
Таксист, приняв Ксению и Марусю за приезжих, торопливо и подробно рассказывал историю города, о том, как покидали страну белогвардейцы, о боях, что шли в войну на перевале. Ксения молча кивала, стараясь не потревожить Марусю, положившую голову на её плечо.
В доме было тихо.
Под ногами Маруси мягко скрипели половицы. Всё было как прежде, всё аккуратно разложено, всё на своих местах, в шкафу стоит красивая посуда, на столе накрахмаленная скатерть. Оказывается, ей очень этого не хватало. И как она могла этого не ценить прежде? Что может быть милее родного очага? Снова подумала, что только необыкновенная стойкость бабушки Ксении Николаевны помогла сохранить этот уют, и как важно не утратить способность его создавать и передать это умение потомкам.
Елена услышала их осторожные шаги, вышла из комнаты, они обнялись, всплакнули. Долго шептали друг другу, что теперь ни за что не расстанутся.
Склонившись над спящей Ларой, Маруся с ужасом думала, что могла остаться за решеткой и не увидела бы, как растёт её дочь, губами и овалом лица похожая на Митю.
Лара проснулась, открыла глаза, обхватила крепко Марусю за шею, прильнула тёплым тельцем, радостно закричала на весь дом:
- Мамуля! Бабуля! Моя мечта сбылась! А ведь я золотую рыбку не поймала. А мечта всё равно сбылась!
- Рыбка прочитала твои мысли и исполнила твоё желание.
Первую неделю Маруся не спускала дочку с рук. Купила ей велосипед «школьник» оранжевого цвета и с удивлением наблюдала, как Лара при помощи отвертки, найденной в сарае, сама открутила поставленные внутрь педали и сделала их так, как надо, как быстро научилась на нём ездить, говорила Ксении:
- Бабуля, а ведь она вся в тебя. Такая же правильная, целеустремлённая и всё умеет.
2 глава
Днём, уложив Лару спать, Маруся, Еленка и Ксения сидели на террасе, увитой виноградом. Сквозь спелые ягоды и между резной листвы просвечивал солнечный свет. Его весёлые блики плясали по столу, по лицам.
Маруся обняла Ксению:
- Знаешь, я так много сделала плохого! Я ведь хотела предать своих друзей, а они меня защитили.
- У всех бывают минуты слабости. Главное, что понимаешь и раскаиваешься. Это важно. – Ксения тяжело вздохнула. Такое уже было в их семье, когда Димитросу пришлось подписать донос на друга.
Кто-то постучал в калитку.
Ксения Николаевна открыла и сразу вспомнила женщину, едва не ставшую женой Димитроса. У неё была хорошая память на лица.
- Я по поводу внучки. – Сказала женщина, не здороваясь.
- Я не работаю в больнице. – Ксения подумала, что разговор пойдёт о беременности и родах.
- Знаю. Вы преподаёте в медучилище. Моя внучка, Таня Дегтярёва, учится у вас. Вы не поставили ей оценку и ей грозит отчисление. Вы мстите нам! – Это был не вопрос, а утверждение.
Ксения Николаевна помнила студентку Дегтярёву, нерадивую прогульщицу, которой она не поставила зачёт по родовспоможению.
- От меня вы что хотите? – Слова о мести Ксения решила оставить без ответа.
- Поставьте ей зачёт. Она будет медсестрой, а не акушеркой, ей нужно учиться делать уколы, а не роды принимать.
- Каждый медицинский работник должен уметь оказать помощь роженице. Ситуации всякие в жизни случаются. А Дегтярёва совсем не учится и занятия пропускает, при чем не только по акушерству. – Мелькнула мысль, что снова может накликать проклятия на свою семью, но тут же себя успокоила – у женщины не было той мощной и тяжелой энергетики, которая исходила когда-то от её бабки. До сих пор Ксения не знала, верить или нет в проклятие. Иногда думала, что этого не может быть, но при этом понимала, что люди состоят не только из материи, но и из энергии. У одних она такая, что чужие коты и собаки трутся об их ноги, а от других сбегают не только питомцы, но и родня. А главное, её судьба, личная жизнь Ася и Маруси сложилась так, как говорила женщина.
– Пусть у девочек возьмёт конспекты, выучит, я позволю ей пересдать. Я ей предлагала, но она не пришла.
- А мне сказала… - Растерянно пробормотала женщина. - Да ладно… Завтра она придёт и пересдаст. - Не простившись, она пошла по тротуару, но вдруг обернулась, громко прошептала:
- Моя бабка колдуньей не была. Она вас хотела только припугнуть.
Ксения усмехнулась:
- Это ничего не меняет. А ваша внучка пусть хоть немного старается. Ей это на пользу пойдёт.
Год пролетел быстро. Маруся работала в пансионате «Факел» аккомпаниатором. Устраивала отдыхающим всевозможные увеселительные мероприятия, но, несмотря на то, что вокруг всегда было много народу, жила как в безлюдной пустыне. Как только оказывалась одна, улыбка сползала с лица, и невыносимая грусть накрывала её с головой. Молодая, симпатичная женщина на свидания не ходила, ни с кем не встречалась. Никто ей не нравился, и за ней никто не ухаживал. Ходила как невидимка по улицам города, только что на людей не натыкалась. Даже дома, рядом с Ларой и Ксенией хмурилась и искала уединения.
К выпускному в детском саду готовились основательно. Перед выходом из дому Лара придирчиво осмотрела себя в зеркало и осталась довольной. Всё у неё прекрасно – и ноги, и руки, и белые блестящие босоножки, и сшитое на заказ плиссированное школьное платье с белым сатиновым фартуком, и пышные большие банты, и даже новая фамилия, такая же, как у мамочки - Щедринина.
В конце сентября, когда город отмечал день своего рождения, стояла тёплая погода. На площадке в парке имени Фрунзе выступала Лара с танцем механической куклы.
Маруся слегка волновалась, глаза от сцены не отводила, мысленно проделывала все движения вместе с дочерью. Но вдруг почувствовала, что зарделись щёки, по телу побежали мурашки, и в следующее мгновение она оглянулась, увидела в толпе до боли знакомые глаза, смотревшие на неё внимательно, и вспыхнувшие при узнавании весёлыми искорками. Это был он, её Митя. Возмужал, раздался в плечах, а улыбка всё такая же – мальчишеская.
Они глядели в глаза друг другу, не могли оторваться и не замечали людей вокруг, словно были одни на площади. Образовавшееся вопреки всем законам физики встречное течение понесло их друг к другу.
- Маруся? Маруся! – В дрогнувшем голосе Мити были удивление и радость. Лицо Маруси обдало жаром, в глазах потемнело, она провалилась в липкую пустоту.
Она пришла в себя в машине скорой помощи, над ней склонился Митя.
- Лара. Где Лара? Где моя дочь? – Маруся попыталась встать.
- Не переживай, Елена отведёт её домой.
Глядя в грустные и внимательные, знакомые до боли в висках, глаза, Маруся понимала, что с этой минуты всё в её жизни изменилось, что она теперь другая. Даже если они не будут вместе.
- Я приезжал. Мне сказали, что ты вышла замуж и уехала. Родители настояли, чтобы я женился на Вере. Она – дочь их друзей. Хорошая девушка. Она родила мне сыновей. Они близнецы. Представляешь, совершенно одинаковые! А Лара – она ведь наша дочь? Да что я спрашиваю? Моя. – Не открывая глаз, Маруся слушала родной голос. Он её успокаивал, убаюкивал и, словно, погружал в, прогретую жарким августовским солнцем, тёплую и нежную морскую воду.
Через пару часов Марусю выписали. Все показатели были в норме.
- Впечатлительная барышня не выдержала потрясения. – Так объяснила бабушке свой кратковременный обморок Маруся, когда Митя привёз её домой. Ксения переводила глаза с Мити на Марусю и не знала, что сказать двум рано повзрослевшим и уже многое пережившим людям.
Маруся оглянулась. Митя смотрел с такой болью, словно отрывал от себя кусок плоти. Его горячая рука только что держала её за локоть, и это место теперь горело. Она остро почувствовала, что не может без него ни жить, ни дышать, что ей нужны эти прикосновения. Без них она умрёт! Она это чувствовала каждой клеточкой своего организма. Маруся сделала шаг к Мите, обняла его, оглянулась на бабушку, в глазах которой смешались невыносимая боль и радость. Ксения махнула рукой и закрыла за ними калитку.
За не зашторенным окном была слепая тёмная ночь. Сухая ветка акации скреблась о стекло, заглядывала в комнату. Куда привёз её Митя и что это была за квартира, Марусе было всё равно. Главным было только то, что он рядом. Она вышла на балкон. Ночной воздух был чистым и свежим, в чёрном небе кружились крошечные яркие звёзды, казалось – взмахни руками и полетишь. Её тонкое платье терзал тёплый ветер. Митя подошёл сзади, крепко обнял. Счастье было огромным, всепоглощающим. Думать ни о чём не хотелось. Думать было нельзя. Опасно. Если начинала думать, вспоминать, счастье сразу растворялось и уплывало в темноту.
Потом Маруся постоянно расставалась с Митей. У него – жена и сыновья-близнецы, весёлые трёхлетние крепыши, любимая работа, дом – полная чаша, и любовница – Маруся. Всё у него хорошо. А она должна довольствоваться малым и не иметь возможность растить с ним дочь, и планировать совместное будущее. Когда он уходил в рейс, семья провожала его. Все четверо, прилюдно прощались у трапа судна, а Маруся стояла вдали, не смея приблизиться к любимому. Также встречала. Смотрела издалека, дрожа всем телом от нестерпимого желания обнять его. Через несколько дней после возвращения из рейса, Митя приходил на снятую им квартиру на окраине города, где Маруся ждала его каждую ночь.
Время от времени Маруся обижалась, говорила, что так жить не согласна, и уходила. Но ненадолго. Через пару дней забывала об обещании, данном самой себе, и бежала к Мите, в ту самую неуютную квартиру, в которой сколько бы она не наводила порядок, витал дух неприкаянности. Как ни старалась Маруся убедить себя, что не вправе бороться за него, что всё давно прошло и нужно его забыть, но через несколько дней, измаявшись от тоски, вновь понимала, что жить без него не сможет, и заставляла себя смириться с тем, что будет смотреть на него издали, приходить, таясь от случайных свидетелей, на ночные свидания, делить его с женой, лишь бы он был, хотя бы на короткие мгновения, в её жизни.
Через несколько лет Маруся устала сопротивляться своей страсти и выпила упаковку снотворных таблеток, прописанных Еленке, которая сразу это заметила, и они с Ксенией сделала ей промывание желудка. Обошлось без последствий.
Когда Марусе стало легче, Ксения говорила с ней, не сдерживая себя:
- Ты о дочери подумай! Я уже не молода. Елена больна. Ася далеко. Где будет Лара, если с тобой что-то случится? Ещё одна такая попытка, я отправлю тебя в психоневрологический диспансер. Ты знаешь, каково там. Хватит быть безмозглой дурой! Ты – мать! Это – самое главное! Мужчина, даже очень любимый, не может быть важнее ребёнка. И я любила, и не была рядом с любимым, но с ума не сходила, потому что всегда чувствовала ответственность за вас. Душевную боль лечить труднее, чем физическую. Иногда с ней приходится жить всю жизнь. Надо с этим смириться, принять как должное и, поверь сразу станет легче. Ты не одна такая.
Маруся с бабушкой соглашалась, просила прощения. Главное, чтобы Митя не узнал. Пусть всё останется, как есть.
3 глава
В ночь перед юбилеем, Ксении приснился сон. В незнакомом и странном городе в многолюдной толпе она увидела Германа и хотела к нему подойти, но он уходил от неё. Она бежала, расталкивая молчаливых и угрюмых людей, но догнать его не смогла и потеряла из виду. Проснувшись, подумала, что Димитрос ей ни разу не снился.
Ксения села на кровати, расчесала волосы и только потом посмотрела на своё отражение в зеркале. Морщин нет, но видно, что не молода. А что она хотела? Ей сегодня семьдесят и главный подарок она получила – все девочки дома, даже Ася приехала из своей далёкой заграницы.
Накинув на плечи шаль, Ксения вышла в гостиную. Здесь стоял накрытый с вечера праздничной белой скатертью стол, на нём стопкой столовый сервиз, чудом сохранившийся во время всех бурь, что пронеслись по стране и по городу. Разбились только две тарелки, да и то из-за неловкости кого-то из гостей.
Все эти нежные, как акварель, рисунки на посуде - цветы, пастушки с дудочками, чашки с золочёными ободками, крахмальные скатерти, совместные обеды по выходным были важны для Ксении. Соблюдение семейных традиций делало её жизнь более упорядоченной, придавала ей надёжности и уверенности в завтрашнем дне. Хотелось, чтобы девочки всё это сохранили и передали своим детям.
Она спустилась во двор, вышла за калитку. Напротив дома шумел на ветру ветвями с набухшими почками старый дуб. Ему лет триста. Он рос во времена Пушкина и Лермонтова! Сколько людей отдыхало в его тени! Куда-то спешили, прятались от солнца и дождя люди, которых давно уже нет. Проносились волны гражданской войны, потом Великой Отечественной. Это было совсем недавно. А совсем давно, когда и дуб этот здесь не рос, эту землю поливали своей кровью печенеги, половцы, генуэзцы… Священная, дорогая её сердцу земля, на которой она родилась и прожила всю жизнь, давала ей силы в трудные минуты. Далеко внизу лежала Цемесская бухта. Море сегодня было спокойным. И на душе у Ксении было легко.
Она собиралась вернуться в дом, но заметила, что у соседнего, давно нежилого дома открыта калитка и настежь распахнута дверь в дом. Сколько они тут живут, в доме никогда никто не появлялся, и Ксения не знала, кому он принадлежит. Лара и вовсе его боялась. Заросший участок называла джунглями и была уверена, что там прячутся чудища. Самое главное чудище – большое, молчаливое, с бесцветными волосами и сердитыми белёсыми глазами, поджидает жертву, тихо хватает её и уносит в густые заросли. Живёт так тихо, что никто не знает о его существовании. Большая выдумщица её Лара!
Что-то заставило Ксению войти в распахнутую калитку. В доме было темно, по сравнению с улицей. Когда глаза привыкли к полумраку, она увидела незнакомую женщину в светлом плаще из модной болоньи, с волосами, собранными на затылке в аккуратный пучок. Она стирала пыль с фотографических портретов в деревянных рамках, висевших на стене.
Заметив мелькнувшую на стене тень, женщина обернулась и улыбнулась, кивнула на портреты:
- Мои родители.
Её лицо показалось Ксении знакомым, но вспомнить имя не могла. У скольких женщин в городе она приняла роды! Разве всех запомнишь.
- Доброе утро. Я живу по-соседству. Здесь всегда было закрыто, а тут смотрю…
Женщина протянула Ксения руку:
- Доброе утро. Меня зовут Ружена Сикора…
Ксения всплеснула руками. Как же она не узнала свою знаменитую землячку! Ружена рассмеялась.
- У нас была квартира в центре и этот дом вроде дачи. Я здесь сто лет не была. Думаю, его надо продать.
- Так просто я вас не отпущу, Ружена Владимировна. Идёмте к нам!
Они сидели на террасе, пили чай, Ксения слушала рассказ Ружены о том, как она попала в аварию, долго лечилась и не выступала, потом погиб муж.
В доме постепенно просыпались. Ася с Руженой обнялись, вспомнили свою молодость. Потом слушали пластинки. Лара приставала к гостье с расспросами и призналась, что тоже мечтает стать известной актрисой, и Ружена, помня, как когда-то ей помог Андрей Николин, оставила свой московский адрес и номер телефона, и взяла обещание у Лары позвонить ей, как только она приедет в Москву.
Сразу после отъезда Ружены Сикоры, у дома остановилась машина.
- Сегодня у нас сплошные гости. – Радостно крикнула Лара и побежала к калитке.
Тимофей стоял на тротуаре, смотрел на дом, потом прикурил. Увидев Лару, раскинул руки, поймал её, закружил. Спускаясь по ступеням крыльца, Ася улыбалась ему, невольно подмечая изменения: седая прядь падала на глаза, в уголках рта мелкие морщины, сигарета, зажатая между пальцев, слегка подрагивает. То ли от волнения, то ли по причине болезни.
Ася была уверена, что давно всё, связанное с Тимофеем, если не забылось, то перестало волновать, но теперь, глядя на него, с удивлением заметила, что сердце сжалось и заныло. Ну, теперь-то чего уж? Жизнь почти прошла. Всё главное, что бывает в жизни женщины – семейная жизнь, рождение ребёнка, интересная работа уже случилось в её жизни. Но, оказывается, всё это время её мучила мысль – как мог, как осмелился он стать счастливым без неё? Она-то без него не стала.
Тимофей словно прочёл её мысли:
- Я не был счастлив. А ты?
- Оказывается, я тебя ревную. Сама от себя не ожидала. Развела нас работа по разным странам и по разным семьям. Как у Бажова – «Вот пара была, да гнезда не свила».
Привезённые Тимофеем, невиданные в Советском Союзе, обувь и одежда из Соединенных Штатов, духи из Франции, швейцарский шоколад, для Ксении - изысканные духи, модная фетровая шляпка, оказавшаяся ей к лицу, билет в Большой театр и прочие милые сюрпризы были для неё всего лишь приятным дополнением к тому, что вся семья собралась вместе.
После ужина достали старый семейный альбом в добротной сафьяновой обложке, весь вечер разглядывали фотографии – маленькие фрагменты ушедшей жизни.
Вот бабушка, Мария Семёновна, в замысловатой шляпке с пером и длинным черепаховым мундштуком в красиво изогнутых пальцах.
- Нет-нет, бабуля не курила. Мундштук – это дань моде. – Заметила Ксения.
А вот Мария Семёновна в платье с турнюром, совсем молодая, рядом на высоком стуле сидит Анастасия, мать Ксении. Статный генерал, дед Ксении, стоит справа и смотрит на супругу любящими, немного прищуренными глазами. Здесь же хранилось единственное сохранившееся письмо бабушки к мужу.
- Это было давно. В эпоху фаэтонов, карет, больших и малых имений, когда письма писали по всем правилам эпистолярного жанра, а новости доходили через две недели. – Ксения развернула листок, до сих пор хранивший запах бабушкиных духов, начала читать: - «Любезный муж мой, Феоктист Георгиевич! С каким нетерпением я жду того счастливого дня, в который увижу тебя! Мой свет, так грустно без тебя и тревожно. Жду не дождусь твоего возвращения. Только с тобой я забываю все трудности и невзгоды, и только рядом с тобой я счастлива. Дражайшее сокровище моё! Береги себя! Твоя любящая Мария.»
Все притихли.
- Сколько любви и нежности! – Прошептала Ася. Про себя подумала, что ей не довелось писать такие слова любимому мужчине.
Дальше пошли фотографии Михаила, Андрея, фото Ксении в белой косынке с красным крестом на крыльце военного госпиталя, в разгар эпидемии тифа. Жаль, что Германа плохо видно, он на заднем плане и стоит боком. Кто-то незнакомый сделал тогда этот снимок, а потом прислал по почте.
В другом альбоме хранились фотографии более позднего времени. Димитрос выступает на собрании, Ася марширует в шеренге на первомайской демонстрации, Маруся с Митей в походе, сидят у костра.
Неожиданно для себя Ксения обнаружила, что совсем не устала, как это бывало прежде, когда она организовывала семейные торжества. Сегодня за праздничный ужин отвечала Маруся. Она умело руководила, и все девочки крутились, подчиняясь ей, как белки в колесе, а она сидела в кресле и давала советы, когда её спрашивали, какую скатерть постелить или как положить ножи и вилки.
Ночью Ксения не могла уснуть. Всё думала - её девочки внешне похожи на неё! Нет, в каждой из них проглядывают отцовские черты, но, если сильно не присматриваться, в глаза бросается их сходство. Кровь её в них совсем не размывалась. А вот по характеру разные. Ася в детстве была задиристой, думала быстро, всегда сама за себя всё решала. И теперь такая же. Маруся – меланхолик, духовно слабее их всех, не может себя найти. Не хотелось думать, что нестабильное психическое состояние внучки досталось ей по наследству от Полли и её матери. А вот Лара, светловолосая и яркоглазая, – по характеру ближе всех к Ксении. Такая же заботливая, всех опекает, но и целеустремлённая. Похоже, что именно она станет стержнем семьи. Без стержня нельзя. Вынь его и всё развалится.
Всю жизнь Ксения оберегала, мирила, утешала, без этого не могла. Учила девочек всему тому, чему её обучала когда-то бабушка Мария Семёновна. Не всё получилось, как хотелось бы, не со всем справилась. Неужели и в самом деле стала виновницей неустроенности их в личной жизни? Этот вопрос не давал Ксении покоя.
Поздно ночью, когда все разошлись по своим комнатам, Ася с Тимофеем пошли прогуляться.
Он теперь работал в аналитическом отделе. Цель политической разведки – полученную информацию, собранную по крупицам из разных источников, обработать как можно скорее, уловить тенденции, происходящие в обществе чужой страны, проанализировать, осмыслить факты, учитывая менталитет нации, и передать её в вышестоящие инстанции. Это у Тимофея получалось хорошо, а, главное, нравилось больше, чем работа на «холоде», когда он постоянно находился в напряжении.
Они стояли на пирсе, прижавшись друг к другу, смотрели, как у дальнего причала швартуется большое судно.
Тимофей рассказал, что поссорился с женой и она призналась, что сын не его, и он, считавший, что только рождение сына оправдывает его долгую жизнь в чужой стране с нелюбимой женщиной, был так сильно огорчён, что не хотел жить и даже подумывал о самоубийстве. Но тут пошли аресты нелегалов из-за предательства, Тимофея решили вернуть в Союз. Это его спасло. Тимофея вывезли в Мексику на грузовой машине, оттуда он перебрался в Европу, потом в Советский Союз. Скорее всего, семья и коллеги по больнице считают его без вести пропавшим.
- Я чувствую себя виноватой. – Ася прижала его ладонь к своим губам.
- В чём? – Тимофей уткнулся носом в её плечо.
- Что втянула тебя в такую жизнь.
- Это был мой выбор. Хотел быть рядом с тобой.
- Ты хотел, и я хотела. А оказались мы далеко друг от друга.
В эту ночь Ася не уснула. Плакала, уткнувшись в подушку. Всё ли правильно она сделала в своей жизни? В профессии достигла успеха, принесла много пользы своей стране, а семью не создала.
Проводив родителей после их короткого отпуска, в ту же ночь Маруся незаметно вышла из дому, поймала такси, доехала до их с Митей тайного гнёздышка. Митя спал, не дождавшись её. Она провела кончиком пальца по его руке, он сразу проснулся, открыл глаза, обнял её за плечи. Разглядывал, будто первый раз увидел.
Кожа у Маруси в родинках и пахнет мёдом, а волосы собраны на затылке в тугой узел. Митя вынул шпильки, волосы волной упали на плечи, он заплёл их в косу.
- Так лучше.
- Моложе?
- Ну что ты, моя любимая старушка! Куда уж моложе!
Маруся повернулась, и Митю потряс её потухший взгляд.
- Ненавижу и себя, и тебя. А жить без тебя не могу. Я как будто глухая и слепая, глупый мотылёк, всё время лечу на огонь, который меня опаляет. И прохожу мимо тех, кто мог бы меня полюбить.
- И я тебя люблю. Люблю только тебя, Маруся. Но жизнь так сложилась. Вера что-то чувствует, ревнует, устраивает скандалы, и я не решаюсь сказать ей о нас. Я скоро с ней обязательно поговорю. - Митя крепко прижал к себе Марусю. Она вырывалась, билась в его руках, как раненая птица, но он держал крепко, не отпускал.
- Я ничего не требую, не прошу, не ищу, я просто хочу отступить. И я не могу без тебя! Я не готова бороться за то, что хочу, но не должна иметь. Не хочу, чтобы твои дети росли без отца. Сама знаю, что это такое. Я не могу найти выход, Митя. Отпусти ты меня. Не просто отпусти, а прогони и не ищи встреч.
- Нет, нет. Не отпущу. Ты моя. Люблю тебя. – Митя гладил Марусю по голове как маленького ребёнка, убаюкивал, целовал. Она успокоилась и уснула. А утром, проснувшись, вместо Мити нашла записку: «Прости. Очень спешил. Не стал тебя будить. Ты так прекрасна во сне. Целую.»
4 глава
Теплым мартовским днём Лара сидела на залитой солнцем террасе, читала роман «Идиот». Читала медленно, вдумчиво, наслаждаясь каждым словом, время от времени возвращалась к прочитанному. Иногда бросала взгляд на тихую бухту и представляла себя в роли Настасьи Филипповны, с презрением относившуюся к людям и к жизни, или в роли избалованной и своевольной Аглаи Епанчиной, мечтавшей вырваться из своего общества.
С улицы послышался свист, негромкий, с переливами. Так свистел одноклассник Сашка Медков.
Он был не один. Из-за спины выглянула и отчего-то подмигнула ученица из их класса Ольга Землякова.
- Идём к Сашке, на выходные приехал его брат, поболтаем.
Сашкин брат, Пашка, третьекурсник Краснодарского медицинского института, важничал и рассказывал забавные истории из жизни студентов:
- Сидит такая важная в анатомичке возле трупа и говорит мне: «Как дам мозгами по мозгам!» - А сам подливает школьницам домашнее вино в бокалы: - Пейте, промокашки-промокашечки. Скоро и у вас весёлая жизнь настанет.
Лара вино не пила, смущенно поглядывала на расслабленную и хихикающую Ольгу, спрашивала:
- А вы только веселитесь? А когда учитесь? А людей как будете лечить?
Пашка придал лицу серьёзное выражение:
- Учёба, конечно, на первом месте. Но мы всё успеваем.
Стукнула входная дверь и Ларе стало понятно, почему её позвали. Пришёл ещё один студент, Артём. В прошлом году он учился в их школе, и Ольга с Сашкой носили Ларе от него записки и устраивали встречи.
Артём проучился в их школе два года и снискал себе славу ловеласа. Он был хорош собой, играл на гитаре, в нём удачно сочетались юношеская наглость и мягкость, умение оказывать ненавязчивое внимание особам женского пола, отчего каждая ученица в их школе была уверена, что Артём любит именно её.
Заразное болото влюблённости, распространившееся среди школьниц с невероятной скоростью, не засосало в свои топи только Лару Щедринину. Артёма, уверенного в своей неотразимости, это задело и он, пока учился в школе, делал всё, чтобы увлечь её, заманить в свои сети. Ему это не удалось и он, теперь уже студент московского вуза, приехав на каникулы, решил снова попробовать покорить Лару и попросил друзей устроить им встречу.
В комнате негромко играла музыка, царил полумрак. Неожиданно исчезли Сашка, Пашка и Ольга. Лара сидела в кресле, Артём стоял перед ней на коленях, целовал ей руки и говорил:
- Почему ты не веришь в мою любовь? Если мечтаешь о человеке день и ночь, хочешь слушать его голос, видеть его лицо – разве это не любовь? Если хочешь каждую минуту быть рядом с этим человеком, делить с ним все трудности и радости? Что это, Лара?
- Мне кажется, или это слова из какой-то пьесы? – Усмехнулась Лара. Артём не смутился, говорил и говорил, а его руки всё чаще и настойчивее касались ей коленей и бёдер, отчего по нежной девичьей коже пробегали мурашки.
- Здесь никого нет. Мы одни, Лара.
- И что? - Это было чересчур. Лара знала историю своего рождения и не хотела повторить судьбу матери. Она встала и побежала к двери. Артём догнал её, накинул на плечи плащ.
- Извини. Ты свела меня с ума. Я потерял голову. Ты хоть представляешь, какая ты красивая? Не уходи. Давай просто погуляем.
Они бродили по набережной, наблюдали, как солнце медленно опускалось за горизонт, как быстро сгущались южные сумерки, и их тени становились всё длиннее.
- Ты хоть знаешь, что в твоём возрасте быть девственницей – стыдно? – Артём обнял Лару и потянулся губами к её губам. Она рассмеялась, вывернулась из его объятий и отбежав, крикнула:
- Ты хотел спасти меня от позора? Не ходи за мной.
Она шла и думала, зачем эта пошлая физическая близость, если можно просто гулять? Вместо пылких ласк – живые диалоги обо всём на свете? Нет, она к такому не готова.
От Ксении не ускользнуло взбудораженное состояние Лары. Перед сном она присела у кровати, погладила её по голове:
- Ненаглядная моя девочка! Люблю тебя очень.
И переполненная впечатлениями прошедшего дня, Лара ей всё рассказала.
- Запомни. Когда любят по-настоящему, то боятся спугнуть, обидеть, оберегают и в постель сразу не тащат. Запомни, пожалуйста, моя девочка. – Поцеловав внучку, Ксения укрыла её и вышла из комнаты.
В апреле, когда Лара готовилась к выпускным экзаменам, зарядили дожди, и цветущий сад стоял мокрый, печально осыпались белоснежные лепестки и тут же превращались в коричневое месиво, неожиданно умерла Еленка.
Ничего не предвещало её смерти, общее состояние из-за болезни не ухудшилось. Просто утром она не проснулась.
- Отмучилась. Всю жизнь страдала от сильных болей, а не ожесточилась, не озлобилась. Ангелом была. Девочка моя. – Ксения провела пальцем по колючей тесьме, прибитой мелкими гвоздиками по периметру гроба, коснулась кружев покрывала, потом уткнулась лбом в деревянный угол. Судьба у этой девочки, ставшей ей дочерью, оказалась нелёгкой.
5 глава
Ощущение, что с каждым годом жизнь ускоряется, было вполне объяснимым. Если раньше год равнялся десятой или двадцатой части прожитой жизни, то теперь всего лишь семьдесят пятой и даже меньше. Вот и правнучка выросла. Собралась в Москву, в театральный институт. Пусть попробует, попытка – не пытка.
Лара трудностей не боялась, всегда находила способ их решить, ни на кого не перекладывала, а нуждающимся подставляла плечо. Стойкий оловянный солдатик в женском обличье, надёжный и выносливый. Справится, была уверена Ксения. Вместе с тем, Лара не была лишена девичьего романтизма, трогательной мечтательности, молодого задора, острого ума и умела заразительно смеяться. К тому же, белоручкой не была, могла и обед сварить, и платье себе сшить. Любила, когда ей Ксения книги вслух читала. Но была честолюбива. Стремилась быть лучшей всегда и везде. Но это не самое плохое качество.
Ксения украдкой смахнула платком набежавшую слезу. Не слишком ли она идеализирует правнучку? Подумала – старая сентиментальная дура!
Профессия не отпускала Ксению, несмотря на то, что она уже несколько лет не работала. Маруся привела тоненькую девочку с испуганными чёрными глазами.
- Вот, бабуль, к тебе. Топчется у калитки, зайти боится, а что надо, не говорит.
Много повидала на своём веку таких девушек Ксения, сразу поняла, зачем она пришла. Провела её в свою комнату, напоила чаем.
- Рассказывай, Наташа.
Девушка совсем смутилась:
- Вы меня знаете?
- Ты с Ларой в одном классе учишься. Верно?
- Да. Только вы Ларе не говорите. И вообще никому не говорите. – Из её глаз потекли слёзы. – Я… у меня… я беременна. Мне нужно сделать аборт, а лучше какие-нибудь таблетки, чтобы… ну, вы понимаете. – Она разжала вспотевший кулак, на стол выпали мятые купюры.
- Деньги забери. Аборт тебе могут сделать только с согласия одного из родителей. Хочешь, я с ними поговорю?
Наташа побледнела, отчаянно замотала головой:
- Они меня убьют.
- Никого ещё за это не убили. Во-вторых, Наташа, прерывание первой беременности очень опасно тем, что потом ты можешь не забеременеть.
Девушка зарыдала в голос.
- Отец ребёнка отказывается? – Продолжала спрашивать Ксения, заранее зная ответ.
- Он не знает. Я хочу в институт поступить. Папа уже договорился с ректором.
- Можно совместить учёбу и рождение ребёнка. Поступай на заочное отделение. Поверь, все проблемы решаются. Нужно только захотеть их решать.
- А вдруг Ашот не захочет?
- Спать хочет, а жениться нет? Где он живёт? Я схожу к нему.
Наташа вытерла ладошками слёзы.
- Лучше я сама.
- Если откажется, приходи ко мне. Вместе пойдём.
- Спасибо, Ксения Николаевна. Мне очень страшно. Но я почему-то сейчас, в эту минуту подумала, что ребёнок важнее всего. А отец меня любит очень. Огорчится. Но я попробую.
Больше Наташа на пришла. Потом дошли слухи, что сразу после выпускного бала вышла замуж.
В Москве на вокзале Ксению с Ларой встречал Тимофей.
В большой квартире, полученной когда-то Германом, был сделан ремонт и только в небольшой комнате, где был его кабинет, всё оставалось нетронутым.
- Рука не поднимается, Ксения Николаевна. Хочется оставить память об отце.
Ксения опустила глаза. Не знает, кто его настоящий отец. Нужно ли говорить? Надо! Но как? Снова решила, что скажет обязательно, но позже. Человек должен знать свою родословную.
- Можно, я тут буду жить, дед? – Лара оглядывала комнату, прикасалась к бронзовым часам на столе, разглядывала фотографии на стенах. – Мне тут так нравится! Такое ощущение, что я тут уже была.
В ванной на полке Ксения обнаружила губную помаду, в стакане стояла вторая зубная щётка. Спросила у Тимофея:
– Не помешаем? Ты ведь не один.
Он немного смутился, отрицательно мотнул головой, произнёс, глядя в сторону:
- Мы с Асей так долго не живём вместе…
- Я понимаю, Тимофей. Я всё понимаю. Не оправдывайся. – Ксения похлопала его по плечу, а у самой защемило сердце – ведь какая могла бы получиться хорошая семья!
Подавая документы в училище имени Щепкина, Лара познакомилась с москвичкой Ириной Пшебышевской. От неё узнала, что впервые набирает курс Элина Быстрицкая и что желательно выучить какой-нибудь монолог из тех пьес, в которых она играла. Экзаменаторы любят, когда абитуриенты знают их творчество. Лара всю ночь не спала, выучила монолог Тани по пьесе Арбузова.
За столом сидело пять человек. В центре седой мужчина, очень пожилой. Глаза за круглыми очками были прикрыты, он кивал головой в такт словам Лары.
Рядом с ним мужчина лет пятидесяти с большим и мясистым носом на худом лице, нависшим над верхней губой. Казалось, нос и лицо принадлежат разным людям, что нос случайно кто-то приклеил к чужому лицу. Его живые глаза смотрели внимательно, губы трогала легкая улыбка и тут же исчезала.
Слева, на краю, сидела сама Быстрицкая. Красивая, элегантная, с царственной осанкой, на её лице не отражались никакие эмоции, по глазам ничего нельзя было прочесть. Лара подумала: «Вождь краснокожих, Чингачгук – Большой Змей», и перевела глаза на сидевшего рядом с Быстрицкой импозантного мужчину лет сорока. Он внимательно слушал, делал пометки в своей тетрадке и подбадривающе улыбнулся Ларе.
У женщины на другом конце стола выражение полного лица было добродушное, как у бабушек на лавочке возле их дома. Лара снова посмотрела на Быстрицкую. Она делала пометки в своей тетрадке и на Лару не смотрела.
Когда Лара закончила читать диалог, все экзаменаторы, кроме Быстрицой, переглянулись, закивали, сидевший в центре мужчина с громким стуком отодвинул стул, вышел из-за стола и запечатлел на лбу Лары отеческий поцелуй.
Быстрицкая постучала карандашом по столу:
- А что вы так всполошились, Кирилл Евгеньевич?
- Монолог прочитан идеально, Элина Авраамовна. Я бы хотел посмотреть спектакль с участием этой девушки.
- Но она выглядела слишком элегантно и соблазнительно. Таня, на мой взгляд, совсем другая, намного проще. Девушка не смогла передать образ героини. – Резко ответила Быстрицкая.
- Дорогая Элина Авраамовна, вы со своей победительной красотой сумели создать образ Тани, и девушка… - Молодой человек заглянул в лежавшие перед ним бумаги. – Щедринина Лариса Дмитриевна будет старательной студенткой и научится тому, что в создаваемом образе всё имеет значение.
- Не знаю, не знаю. Спасибо, Щедринина. Вы свободны.
В коридоре Лара упала на руки Ксении и заплакала. Вокруг толпились абитуриенты, успокаивали, советовали прийти на следующий год, но при этом каждый думал – одним конкурентом меньше.
Ксения предложила поехать к Ружене Сикоре.
Они сидели в просторной, уставленной румынской мебелью, комнате и пили чай. Ружена внимательно выслушала Лару, уже успокоившуюся, рассказывающую про свою неудачную попытку поступить с юмором и искусно изображающую экзаменаторов, и посоветовала не огорчаться раньше времени, а посмотреть утром список прошедших в следующий тур. Всякое бывает.
Лара почти бежала по длинному коридору училища, Ксения за ней едва поспевала. Вот и заветный список на стенде, под стеклом. Палец быстро скользил по печатным буквам сверху вниз. Яшкин – последняя напечатанная фамилия. Ниже написано ручкой – Щедринина.
- Приписали. В последний момент. – Вздохнула Лара.
- Ну и что? Главное, прошла.
Высокая двустворчатая дверь распахнулась, из неё вышел экзаменатор, тот самый, что подбадривающе улыбался. Он узнал Лару, проходя мимо, произнёс:
- Первый тур вы прошли. Желаю вам успешно сдать остальные экзамены. Быстрицкая вас не взяла. Вы будете учиться в моей мастерской.
- Кто это? – Спросила Лара стоявшего неподалёку молодого человека, после того, как мужчина удалился. Парень уставился на неё удивлёнными глазами:
- Ты что? Это же - Калевский. Режиссёр. Известный.
Лара пожала плечами.
Она сдала сценку и механический танец. Её приняли.
Решили, что жить Лара будет у отца, в комнате Германа.
- Поступила, поздравляю! – Не знала радоваться или огорчаться Ксения. Ещё одна её девочка будет жить далеко от дома. И, верная своим принципам, сказала то, что уже сто раз говорила Ларе: - Об одном прошу, если встанет вопрос – ребёнок или учёба, выбери ребёнка. Как акушер тебе говорю. Вырастим. А ты будешь учиться.
Дав последние распоряжения Ларе и Тимофею, Ксения возвращалась в Новороссийск. Она ехала этой дорогой почти шестьдесят лет назад. Пейзаж за окном сильно изменился. Стало больше населённых пунктов, а те, что были в годы её молодости, сильно разрослись и вширь, и ввысь, переплетались бесконечные дороги, появилось много мостов. Тогда она ехала в одном поезде с Германом, и не знала, что у неё впереди и какие перемены ждут страну. Теперь всё позади. Горько осознавать, что всё в прошлом. Ксения отвернулась от окна, укрылась байковым одеялом, закрыла глаза. И сразу навалились воспоминания, заныли суставы, появилось лёгкое головокружение.
Новая подруга Лары - Ирина Пшебышевская, дочь дипломатов, долгое время работающих заграницей, была девушкой самостоятельной. Прожив несколько лет одна в большой квартире в центре Москвы, она рано повзрослела, ставила цель и шла к ней не сворачивая. Закончив школу два года назад, поработав секретарём, репетитором по музыке, потом по английскому языку, который знала в совершенстве, решила стать актрисой и с первого раза поступила в театральное училище. Разница всего два года, но большой житейский опыт Ирины делали её в глазах Лары гораздо старше.
Ирина была разной, постоянно менялась внешне – перекрашивала волосы, делала яркий, вызывающий макияж, то вовсе была без него, одежду носила модную, но вдруг приходила на занятия в старинном русском сарафане. И от этого казалась то манящей и дерзкой, то вдруг превращалась в наивную деревенскую дурёху, а на следующий день все видели в ней равнодушную, безжалостную и холодную особу едва ли не царских кровей. Ей учиться на актрису не нужно было, в любой роли, которую нужно было исполнить на занятиях по актёрскому мастерству она сразу улавливала главное, то, что не всегда можно было объяснить словами, становилась главным действующим лицом, и вокруг неё начинало закручиваться силовое поле. Она вызывала восторг, даже если ничего не делала. Этому научиться нельзя, с этим надо было родиться. Смотреть на Пшебышевскую Ларе хотелось бесконечно.
Встречать новый год вся группа собралась у Ирины на даче в Переделкино.
Растопили для обогрева большую русскую печь. Разжечь дрова не сразу получилось, все замёрзли и приуныли. Но рук не опускали и вскоре в печи запылал огонь. От берёзовых дров шло особое, душистое тепло, дом быстро нагрелся. Все повеселели, начали резвиться, как малые дети.
Лара помогала Ирине на кухне, заодно решила поговорить о наболевшем. Преподаватель, режиссёр Калевский, в первый же день учёбы, намекнул Ларе, что взял её на курс не просто так, что она понравилась ему, прежде всего, как женщина. Лара сделала вид, что намёка, пусть и очень откровенного, не поняла. Надеялась - пошутил, а если – нет, то скоро поймёт, что безразличен ей и отстанет. Но Калевский весь семестр при каждом удобном случае уже не намекал, а говорил открыто, что долг платежом красен.
- Ты же знаешь, что Игнат Петрович делает мне неприличные предложения. – Щёки Лары от смущения зарделись.
Ирина, раскладывая на тарелке бутерброды, на секунду замерла, потом рассмеялась:
- Говоришь сейчас, как барышня из института благородных девиц.
- Хочется нагрубить ему, да боюсь отчислит.
- Уступи. Тебя не убудет. Зато, может, роль получишь. Знаешь, он фильм начинает снимать? Ради хорошей роли я бы на всё пошла. А то меня все хвалят, а в кино не приглашают сниматься. – Бросила Ирина, не глядя на Лару.
- Ты с ума сошла? Без любви? Я не смогу. Лучше без роли остаться. И с чего вдруг ему меня брать?
- Да нет никакой любви! Гормоны бушуют. Молодых и здоровых людей влечёт друг к другу. Игнат ведь не старый. Лет сорок ему. Расслабься и получай удовольствие от жизни. Будь проще, Ларка! Любомир, скажи это провинциальной дурёхе. – Обратилась Ирина к мужчине, возникшему в дверном проёме, и потянула его в гостиную. Лара пошла за ними.
Любомир вошёл в комнату, встал у только что наряженной ёлки и замер с таким видом, будто говорил: вот я, наслаждайтесь! Красавец, с горящими глазами, кудрями до плеч, высокий и стройный, своим появлением внёс лёгкое смятение среди первокурсниц. Все оживились, заговорили, закружили вокруг него.
Ирина представила гостя:
- Любомир Здравков, из Болгарии, студент третьего курса режиссёрского факультета.
- Почему не актёрского? С такой-то внешностью! – Раздались удивленные голоса.
Бывают такие красивые лица – глаз невозможно отвести. И встречи бывают такие, - сразу мурашки по телу и кажется, что знал этого человека всегда. Лара старалась не смотреть на Любомира. Опасалась, что глаза выдадут её мгновенно вспыхнувшие чувства. Наученная горьким опытом матери и прабабушкиными поучениями, всегда старалась от земли не отрываться и голову не терять. И теперь особенно старалась. Главное не смотреть, избегать его взгляда, держаться подальше.
Любомир проявлял благородство, старался никого не обижать, танцевал со всеми девушками. Дошла очередь до Лары.
Они танцевали медленный танец, Любомир пытался прижать её к себе, а она, упёршись руками ему в грудь, держала, как сказала бы Ксения, приличную дистанцию. Музыка закончилась, он взял её руку, долго разглядывал ладонь:
- В жизни у тебя будет всё, но не будет счастья.
- Как можно говорить человеку, что у него всё будет, кроме счастья? Нет счастья, значит, нет ничего! – Возмутилась Лара.
Он отстранил её, разглядывал с любопытством.
- Я пошутил.
- С этим не шутят! А я буду счастливой! Всегда и везде!
- Да брось ты! Я ж не против. С чего завелась?
Лара вышла на крыльцо. Сгущались мрачные сумерки. Или ей они казались мрачными? Над головой пролетела стая ворон, они громко каркали. Лара подумала:
- Ну, нет! Не на мою голову! У меня всё будет хорошо!
Кто-то накинул ей на плечи пальто. Она обернулась. Любомир улыбнулся:
- Да будет у тебя счастье. Счастье, оно ведь многогранное. Главное, захотеть быть счастливым. Как человек себя ощущает, так и живёт. В счастье или без него. Только от него всё зависит.
6 глава
Когда любишь, погружаешься в сладкий туман и ничего, кроме объекта воздыхания не видишь и не хочешь видеть, и оттого, что Любомир держал Лару за руку, улыбался, нежно перебирал её пальцы, рассказывал ей концепцию своего первого фильма, главную роль в котором он хотел бы отдать ей, она стояла полуобморочная, ничего из того, что он ей говорил, не понимала и чувствовала - отпусти он её руку, она упадёт.
Он всё говорил и говорил, это длилось целую вечность, и Ларе казалось, что не выдержит этой пытки. Это невозможно - быть с ним рядом и не показывать, что безумно влюблена. И оттого, что изо всех сил старалась скрыть свои чувства, выглядела смущенной и потерянной, и злилась на себя. Но всегда самоуверенная Лара не была бы самой собой, если бы не справилась с затянувшимся замешательством. Почему она решила скрывать свои чувства? Да потому, что вся женская часть училища в него влюблена, а она не хочет быть как все! Да, она не как все! Она усмехнулась, бросила на Любомира насмешливый взгляд, и они будто поменялись ролями. Теперь Любомир смотрел на неё восхищенно и удивленно одновременно. Лара окончательно скинула морок, отступила на шаг и стала прежней – обворожительной, уверенной в себе.
Сказала небрежно, так, словно её каждый день приглашали сниматься в кино, что придёт на пробы.
Лара не была уверена в своих силах, понимала, что как студентка третьего курса, ещё не всё умеет. Но главное препятствие заключалось в том, что руководитель курса, великий Калевский, не любил, когда его учащиеся снимались в кино, да ещё у других режиссёров. Но на пробы пошла ради того, чтобы лишний раз увидеть Любомира, и была очень удивлена, когда её утвердили на главную роль. Съёмки начались в июле, во время каникул.
Лара старалась изо всех сил, стремилась максимально точно выполнять задания режиссёра и выглядеть как можно естественнее на площадке. Понимала его с полуслова, с полувзгляда. Открывала Любомира как человека и как режиссёра, и всё больше убеждалась, что сердце её не обмануло, когда выбрало этого удивительного человека. Понимала, что он – личность особая, масштабная, обладающая мощной внутренней силой, умеющая управлять людьми, подчиняющая всех своей воле, умеющая вести за собой, транслировать свой посыл и заражать увлечённостью. И от этого её любовь только усиливалась.
Эпизоды с участием Лары сняли быстро, успели до начала занятий, но Калевский узнал, и на первом занятии Лару встретил ледяной и беспощадный взгляд блёкло-голубых глаз.
- Я поставил вопрос о твоём отчислении, Щедринина. – Бросил на ходу Калевский и пошёл дальше.
- За что? Я успешно сдала все экзамены! – Сделала вид, что не поняла причину её возможного отчисления, Лара.
- Была бы нерадивая студентка, а причины найдутся. – Холодно, будто вылил ушат грязной, ледяной воды, ответил Калевский.
- Не огорчайся. – Любомир улыбнулся, выслушав Лару. – Что тебе делать в училище? Ты уже всё умеешь. Если выгонят из общаги, живи у меня. Я квартиру снимаю на Сретенке. Недалеко.
- Я у деда живу. Если выгонят, вернусь в Новороссийск. – Вздохнула Лара. Учиться ей очень хотелось.
- Надо же, а я о тебе ничего не знаю. Надо бы познакомиться поближе. – Любомир внимательно посмотрел на девушку и по-мальчишески улыбнулся.
- Так давай знакомиться! – Вдруг заявила Лара и потянула его к выходу.
- Куда мы едем? – Спрашивал всю дорогу Любомир, но не противился и послушно шёл за Ларой.
Она привезла его домой.
- Дед уехал в командировку на целый месяц.
Она ни на что не расчитывала. Она просто любила этого красивого мужчину, восхищалась им и решила – пусть в её жизни будут счастливые мгновения. Любомир почувствовал её настроение, крепко обнял.
Всю неделю окна в её комнате были закрыты плотными шторами, прикрытый полотенцем ночник создавал романтическую обстановку. Жар обволакивал Лару с головы до ног, ей казалось, что они – центр вселенной и никого больше не существует.
Через неделю Любомир решительно оделся:
- Мне нужно идти. Меня ждёт съёмочная группа. Ты ни о чём не жалеешь?
- Нет. А ты? – Ларе хотелось сказать, что жалеет лишь о том, что он не будет с ней всегда, но она промолчала.
- Нет, конечно. Мы приятно провели время.
Но Лару в училище оставили. Ружена Сикора, узнав о её возможном отчислении, пригласила Калевского, с которым была давно знакома, в гости.
- Никак не успокоишься? – Спросила Ружена, поставив перед режиссёром чашку с кофе.
- Ты о чём? – Калевский бесшумно помешивал сахар серебряной ложечкой.
- Волочишься за студенткой Щедрининой? Идёшь напролом?
- Это она тебе сказала? Ей показалось, Ружена. А я всё думал, чего это ты меня в гости зовёшь.
- Разве мы с тобой просто так, поболтать, не встречались никогда?
- Прости. Прости. – Калевский поцеловал Ружене руку.
- Нет, она мне ничего не говорила. Знаю, что хочешь отчислить. Сорока на хвосте принесла. Мы с ней землячки. Наши дома в Новороссийске по-соседству. Представляешь? Не могу не помочь девочке. И тебя знаю, как облупленного. Ты несговорчивых всегда отчисляешь.
- Ружена, как ты можешь? Обижаешь. А мы, вроде, друзья.
- Вот потому, что друзья, прошу тебя, оставь Ларису в училище. И никому не говори, что я просила. Просто стань вдруг добрым дяденькой. – Ружена погрозила ему пальцем: - Не приставай к ней. Хорошо?
Когда фильм, снятый Любомиром, вышел на экраны, Лара позвонила Ксении.
В кинотеатре «Нептун» очередь за билетами была огромной, выползала на улицу. Маруся отстояла два часа и купила билеты.
Ксения разволновалась. Сидя в зале, оглядывала зрителей. Было много знакомых лиц. Знают ли, что её Лара в главной роли? Наконец, свет погас.
На экране ожила суматошная жизнь огромного города. Задвигался, расползаясь по шумным улицам деловой людской поток. В толпе обернулась молодая девушка. Лара! Кинокамера остановила на ней внимание, и за ней начал наблюдать зритель.
Режиссёру удалось передать нерв современной жизни, духовную атмосферу начала восьмидесятых годов. Героиня Лары – сложная личность, требовательная к себе и к другим. Она легко вписалась в тип женщины того времени, искусно гасила вспышки чувств, пряталась за маской равнодушия, принимала ритм толпы, а когда камера приближала её лицо, зритель видел в глазах тоску. Как совсем юной девушке удалось так сыграть? Ксения схватила за руку Марусю, и они, затаив дыхание, наблюдали историю постепенного угасания любви, разочарования молодой женщины, ставшей взрослой раньше времени. Обаяния её героине придавал неповторимый, тревожащий голос.
- Это Лара? Лара говорит? – Шепотом спрашивала Ксения у Маруси.
- Да.
- Надо же! Голос совсем, как у Аси.
Фильм «Тёплый дождь» имел успех. В журнале «Советский экран» Ларису Щедринину назвали лучшей актрисой года. Критики определяли её как «интеллектуальную и насыщенную эмоциями» актрису. Что это такое – Ксения лишь смутно догадывалась. Ей Лара нравилась и без этих заумных слов. Она просматривала всю прессу, вырезала статьи про Лару и складывала их в картонную папку, завязывая на ней аккуратный красный бантик.
7 глава
Получив диплом, Лара на просмотры в театры не ходила – её пригласили в легендарный театр имени Ленинского Комсомола.
Начинался новый сезон, театр дышал радостью, все целовались, чмокали друг друга в щеки, обнимались. Одним словом, изо всех сил изображали радость от встречи. Лару узнавали, кивали даже мэтры, она смущённо улыбалась в ответ.
Калевский, по приглашению главного режиссера Марка Захарова, готовился к постановке новой пьесы.
По сюжету главная героиня уехала от любимого, но бедного мужа в роскошь. Жила припеваючи, но вдруг поняла, что больше не может, и покончила с собой. Калевский дал эту трудную роль Ларе.
На премьеру спектакля собрался весь цвет театральной Москвы. Калевский так сильно волновался, что потерял голос. Но нервничал зря, пьеса имела грандиозный успех, зрители долго аплодировали и завалили цветами актёров и режиссёра. Лара справилась, играла на одном дыхании, держала зал, управляла его эмоциями, была органична, ориентирована на своих партнёров, становилась с актёром, игравшим её возлюбленного, единым целым, перевоплощалась в героиню без остатка.
Калевский довольно потирал руки – у него получилась сложнейшая пьеса, на постановку которой ни один режиссёр не решился, к тому же, со своей ученицей Щедрининой он не прогадал.
После премьеры Калевский подошел к Ларе, просипел на ухо:
- Признаться, Щедринина, не ожидал такого успеха. Хвалю. Если бы знал, что ты так заявишь о себе, настоял бы, чтобы ты поменяла фамилию на более звучную.
- Ни за что! – Удивлённо посмотрела на него Лара. - У меня красивая фамилия. И известная. Мой дед – Герман Всеволодович Щедринин – известный в стране врач. Таким добром не разбрасываются.
- Ладно, ладно! Дерзкая какая стала. - Окинув Лару оценивающим взглядом, Калевский подавил вздох и ушел.
Красивая голубая блузка, привезённая Асей из Парижа, сводила с ума всех женщин театра. Её без конца примеряли, выпрашивали на вечер или сфотографироваться. Костюмерша Дорошникова уговорила блузку продать. Цену ей Лара не знала, отдала почти даром.
На следующий день Лару вызвали в кабинет директора театра. На столе лежала та самая голубая блузка.
- Занимаетесь спекуляцией, Щедринина? – Мужчина в сером костюме, сидевший в углу, и которого Лара сразу не заметила, не спеша подошел к ней, встал, широко расставив ноги, раскрыл на мгновение красную книжицу.
- Если вы об этой блузке, мне её бабушка привезла из Франции. При чём тут спекуляция?
- Понятное дело, не на фабрике «Большевичка» она сшита. Вам грозит наказание по статье 154 – исправительные работы сроком до одного года. А если будут доказаны ещё случаи продажи вещей с целью наживы, то заключение сроком от двух до семи лет. А, судя по вашей импортной одежде, вы этим занимаетесь.
Директор смотрел в окно, на его большом выпуклом лбу выступили крупные капли пота.
- У меня бабушка живёт за границей. Она привезла мне эти вещи.
- Значит, фарцуешь! Бабушка привозит, а ты продаёшь. Скажи фамилию бабушки. Она тоже будет привлечена к уголовной ответственности.
Лара, с трудом сдерживая улыбку, назвала имя Аси:
- Куракли Анастасия Димитросовна. Она живёт за границей.
- Где именно?
- Не знаю. Спросите в КГБ.
Следователь хмыкнул, но имя записал.
Ларе запретили выезжать из города. Театр бурлил от возмущения. Все привозили с гастролей из-за границы вещи, что-то для себя, что-то продавали. Это было нормально, все хотели хорошо одеваться. Кто-то высказал идею, что Лару специально подставили. С чего это вдруг костюмерша выпросила блузку? Могла бы сама сшить не хуже. Они там, в цеху, и не такие вещи шьют для спектаклей.
Лара молчала, на все расспросы пожимала плечами. Было так противно! Ей предложили пойти к Дорошниковой, поговорить. Лара отказалась. Зачем? Нужно быть выше мерзостей, которую время от времени подкидывает жизнь. Так учила Ксения.
Калевский пригласил Лару к нему в кабинет. Сидя в глубоком кожаном кресле, жестом пригласил её сесть на стул. Она продолжала стоять. Калевский нехорошо усмехнулся:
- Что думаешь делать? Пойдёшь мести улицы? В театре тебя не оставят. - В его голосе появились железные нотки.
Лара продолжала молчать, внимательно его разглядывала. Солидный брюнет сорока с лишним лет, небольшие, глубоко посаженные глаза неопределённого цвета, небольшой рот и средних размеров острый нос – всё по отдельности выглядело неплохо, а вместе составляло почти уродливое лицо. Или Ларе так казалось?
Калевский тоже внимательно её осматривал, будто ощупывал глазами. Лицо Лары нарисовано яркими красками, красиво изогнутые брови, чуть припухлые губы, маленький, слегка вздёрнутый нос, точёная фигура, упрямый, презрительный взгляд, адресованный ему.
Они всё понимали друг про друга. Режиссёр давно, с тех пор, как Лара поступила в училище, хотел ею обладать. Она даже снилась ему. Её неуступчивость и обещание, данное Ружене Сикоре, злили его. Он честно старался не думать о Ларе, но, каждый раз, когда видел её, понимал, что должен удовлетворить своё желание, иначе оно не даст ему спокойно жить, будет будоражить, и вырастет до таких размеров, что он может наломать дров. А Лара понимала, что в его власти её карьера, что несмотря на удачно сыгранную роль в его постановке, он не будет её защищать, если дирекция примет решение об её увольнении, и что она должна заплатить, чтобы продолжать играть в театре что-то стоящее, а не состоящее из двух слов - «кушать подано».
- Давай я ему сейчас позвоню? А ты веди себя хорошо. Он – влиятельный человек. Он тебе поможет. – Уговаривала Ира, неспешно потягивая тонкую сигарету, выпускала вверх ментоловый дымок и покачивала ногой.
Она давно советовала Ларе не капризничать, принять игру, навязываемую Калевским и не противиться его ухаживаниям.
- Хорошо – это как? – Слова подруги возмутили Лару.
- Такая недогадливая? Ты же женщина! Что мужчине от тебя надо? Уж точно, не быть упрямой. Такие дела даром не делаются. За всё надо платить. Пару раз в неделю можно вытерпеть. Многие актрисы вынуждены это делать. Не все, конечно. Для этого нужно замуж за режиссера выйти. Но кто знает, всегда ли это брак по любви?
- Продаться старику? Тем более, что я ни в чём не виновата. Ты сама-то у него роль в фильме получила… Ирка, неужели переспала с этим стариком?
- Он не старик. И совсем не урод. Мужчина в расцвете сил! Как Карлсон. - Рассмеялась Ирина.
- Карлсон? – Не улыбнувшись, Лара всплеснула руками. Сейчас она была не восприимчива к юмору. - Я с отцом об этом ещё не говорила, не хотела его расстраивать. Но теперь расскажу. Он мне поможет уладить эту историю с блузкой без всяких Калевских. Если не получится, уеду домой.
- Там, в своей провинции, выйдешь замуж, будешь печь пироги, сидеть у окна и ждать мужа- докера, или моряка?
- И что? Почему бы – нет? При условии, что он будет любимым.
- А я о чём? Любомир в твою Тмутаракань точно не поедет. А, главное, у любого актёра есть непокорённые вершины, несыгранные роли. И у тебя есть мечты. Ты думаешь, всем актрисам роли дают за талант и за красивые глаза? Не всем везёт. Иди к Калевскому. Сразу двух зайцев убьешь – и от милиции отмажешься, и ролями на всю жизнь будешь обеспечена. Сначала Калевский тебя будет пропихивать, потом сама выйдешь на нужную орбиту. А на Любомира надеяться не надо. У него таких Лар немерено. Сегодня с тобой, завтра с другой. Уедет в свою Болгарию и след простынет.
- У Калевского тоже Лар немало.
- Он, по крайней мере, с тобой честен, ничего не обещает.
- Вообще-то я к тебе за поддержкой пришла. Грустно мне от всего этого. Может, и правда, домой уехать? – Лара пошла к двери.
Ирина не стала её провожать, крикнула из комнаты:
- Это правда жизни! Не обижайся. Подумай, Ларка, тебя не убудет!
К советам подруги Лара не прислушалась. Нашла Любомира на съёмочной площадке, упала в его объятия и расплакалась. Любомир дал съёмочной группе два дня выходных и увёз Лару в глухую деревню в Тульской области, где снимал комнатку у одинокой старушки Авдотьи Степановны, когда хотел побыть в уединении, и где не было никаких благ цивилизации, кроме электричества. Но было вдоволь парного молока, пахучих яблок, ромашковых лугов и чистой реки, медленно несущей свои воды.
Когда вернулись, всё покатилось под откос. Второй фильм Любомира, рассказывающий о вранье во власти, не дали доснять, уличили его в неблагонадёжности и дали понять, что снимать фильмы в СССР он не сможет.
- Я уезжаю в Софию. – Любомир аккуратно укладывал вещи в два больших чемодана, старался взглядом с Ларой не встречаться. – Как устроюсь, напишу. Я ведь сам из Пловдива, там киностудии нет.
Лара молчала. Она уже знала, что беременна, знала, что будет рожать. Потому, что ребёнок от любимого человека и потому, что помнила бабушкин наказ. Решила Любомиру не говорить – пусть едет с чистой совестью. Может, и правда, как устроится, позовёт.
После отъезда Любомира остаток лета и в ожидании начала нового театрального сезона Лара домой не поехала, бесцельно бродила по московским улицам. К следователю её не вызывало и это вселяло надежду, что всё уладилось само собой.
На служебном входе в театр Лару не пропустили, сказали, что она уволена. Она прорвалась к директору, потребовала пояснений. Тот сказал, что выполняет распоряжение, но не сказал – чьё. Пояснил только, что причиной увольнения является шумиха из-за уголовного дела.
Вопросы, которые Лара себе задавала, торопливо, толкая друг друга, проносились в голове. Она сама на них отвечала. В тот момент Лара поняла, что в её жизни произошел крутой поворот, что её жизнь становится похожей на сюжет недавно сыгранной пьесы, где любовь смешалась с невыносимой болью, где подлость прикрывалась благодушием, за улыбкой пряталось коварство. Вокруг неё происходило что-то такое, что не вмещалось в слова, но было очень важным.
Казалось, на плечи положили такой камень, что сил нести его не было. И скинуть нельзя. Лара брела по улице, с трудом переставляя ноги, и думала, что жизнь её теперь всегда будет безрадостной и невыносимой, и вдруг увидела на противоположной стороне молодую женщину – инвалида на неуклюжей коляске. Маленькая и сгорбленная, она крутила руками колёса, а когда выехала из тени, заулыбалась, подняла голову и смотрела на солнце. И столько неподдельной радости было на её лице, что Лара тоже улыбнулась и подумала: а я – что же? Руки-ноги есть. Бабушки, дедушка есть, мать есть, дом есть, ребёнок будет. Войны нет. Что ещё для счастья нужно? Проживу.
Перебежав через дорогу, Лара протянула женщине руку:
- Здравствуйте. Меня Лара зовут. Вы только что спасли меня. Я хочу сделать вам подарок. Только не отказывайтесь. – Она вынула из сумочки флакон французских духов Paloma Pikasso и положила женщине на колени. Та произнесла растерянно:
- Спасибо. Меня Оля зовут. Сергеева. А вас я знаю. Вы – Лариса Щедринина. Актриса.
Лара засмеялась и пошла своей дорогой, думая о том, что приятно, когда тебя узнают на улице. А когда не узнают, ещё лучше. Можно плакать, кричать от обиды и злости, и никто не ткнёт пальцем – «Ба! Да это же Лара Щедринина! Какой ужас!»
Она долго ходила по улицам. За пять лет жизни в Москве, не исходила столько, сколько за этот месяц. Домой добралась к вечеру, испугавшись надвигающейся чёрной тучи.
Молния с грохотом расколола небо над головой, когда она была у своего подъезда. Хлынул последний летний ливень. Лара стояла у окна, ветер нещадно трепал занавеску, и думала – а что она делает в Москве, в этом чужом и шумном городе? Москва не стала ей родной. Карьера в столичном театре – не главное в жизни. А что главное? Она много лет жила с мыслями об искусстве, убедила себя в том, что посвятит жизнь театру и кино. И кое-чего ей уже удалось добиться на этой стезе! Продолжать не обязательно. Но и отступать перед трудностями не хотелось. Решила, что поборется.
Ночью раздался нетерпеливый звонок. Тимофей открыл дверь, прихожая заполнилась сотрудниками милиции, капитан предъявил ордер на арест Лары.
Тимофей поехал следом за машиной, в которой увозили Лару. Ему пояснили, что вскрылись ещё случаи спекуляции Ларисой Щедрининой, а это уже тянуло на тюремный срок.
Дверь камеры закрылась за спиной Лары с металлическим лязгом. Она подумала, что где-то слышала об этом звуке. Вспомнила – рассказывала мать. Душный, спёртый запах камеры ударил в нос, стало нечем дышать. Заметив слева, в углу, раковину, Лара метнулась к ней. Её долго и нещадно рвало, казалось, все внутренности вывернет наизнанку.
Отдышавшись, Лара подняла брошенный ею матрас, расстелила его на свободной кровати, легла и только теперь поняла, что на неё внимательно смотрят две пары глаз. Одна пара с любопытством, другая – с презрением.
- Опаньки! – послышался молодой, насмешливый голос. – Брезгливые мы какие! Аромат не понравился?
- Заткнись! – тут же вяло отозвался другой. – Не видишь -беременная?
- С чего ты взяла? Пуза не видно.
Сокамерница не ответила, заскрипела металлической сеткой кровати.
Лара закрыла глаза, прислушалась к себе. Как ни странно, она была совершенно спокойна. Что-то подсказывало, что здесь она ненадолго.
8 глава
Гроб вынесли из подъезда и установили во дворе нового многоэтажного панельного дома по улице Анапское шоссе, где Митя недавно получил квартиру. Люди стояли плотным молчаливым кольцом вокруг гроба, в изголовье металось пламя тонкой восковой свечи. Митя сидел у гроба жены, ухватившись руками за край, смотрел на её лицо невидящими, остекленевшими глазами. Рядом, положив руки ему на плечи, стояли взрослые сыновья.
Маруся не решилась подойти, держалась в стороне. Новый приступ слабости, которая всё чаще наваливалась, делая ватными и непослушными ноги, заставил ухватиться рукой за металлическую стойку турника.
Двор был пропитан запахом цветущего жасмина, кусты которого буйно цвели вдоль тротуара. Его терпкий, насыщенный аромат не соответствовал траурной обстановке.
Она не заметила, когда к ней подошла мать Мити. Женщина присела на стоявшую неподалёку лавочку.
- Из-за тебя всё. Дети сироты.
Маруся вздрогнула, обернулась. Не сразу поняла, кто перед ней. Догадавшись, бросила через плечо:
- Дети взрослые. А из-за кого – ищите причину в себе. - Слушать ответ не стала, поплелась на остановку.
Поздно вечером пришёл Митя. Сидел на кухне, пил водку, не закусывая. Маруся стояла рядом, гладила его по голове, думала, что он уже не тот узкоплечий нескладный мальчик, которого она полюбила в школе. В их жизни случилась ранняя и сильная любовь. Любовь-страсть, безудержное влечение, которое продолжалось долгие годы. Но она не переросла в духовную близость, превратилась в любовь-боль. Они знали друг о друге всё, понимали без слов, но абсолютного доверия между ними не случилось. Митя всегда выбирал семью, Маруся не рассказывала, что пережила, оформив брак с Фомовым.
Большеголовый, раздавшийся в плечах и талии, Митя был тщательно выбрит, костюм на нём сидел идеально. На нём всегда одежда сидела хорошо, хоть спортивный костюм, хоть зимнее драповое пальто. Марусе это нравилось. Подумала - какое сейчас это имеет значение? Никакого. Всё потеряло смысл.
- Ты иди, Митя. Всё кончено. Теперь точно - всё.
Неожиданная смерть Митиной жены словно закрасила их долгую, начавшуюся в детстве любовь, чёрной, непроницаемой краской. Маруся поняла, что больше ничего не чувствует к нему. Митя послушно кивнул, поднялся и вышел из дома.
Маруся ходила с потухшим взглядом и каждой клеточкой организма ощущала злое и обидное одиночество, которое, она знала, будет теперь с ней всегда.
Ксения вздыхала, ни о чём не расспрашивала, ставила перед внучкой чашку чая, разбавленную молоком, как она любила, и терпеливо ждала, когда пройдёт самая жгучая боль. По своему опыту знала, что рано или поздно, она утихнет, станет менее болезненной, такой, что с ней можно будет жить.
Но на десятый день Маруся исчезла. Ксения обзвонила всех знакомых, обошла все места, где она могла быть. Первым делом заглянула к Мите, его сын сообщил, что утром отца проводили – он ушел в рейс.
Маруся долго поднималась по узкой тропинке в гору. Только на вершине почувствовала усталость.
Долго смотрела на раскинувшуюся внизу бухту. Над морем нависло тяжелое серое небо, казалось, тучи касались тёмной воды и вершин гор. Море тяжело дышало, лениво поднимало волны и выбрасывало их на берег. Море, которое она так любила, теперь казалось ей равнодушным и безжалостным.
Ночь наступила быстро, словно выключили свет. Неожиданный крик совы, раздавшийся над головой, едва не довёл Марусю до безумия. Она увидела в этом дурной знак и начала метаться между деревьями. Цепляясь за край сознания, Маруся услышала рядом голос. Шепот обрывался, возникал опять, затихал. Она погрузилась в стылую темноту, пришла в себя оттого, что кто-то бил её по щекам.
Открыв глаза, Маруся увидела чумазое одноглазое лицо, освещённое горевшим рядом костром. Лицо улыбнулось беззубым ртом, и грязная рука поднесла ей пластиковый стаканчик.
- Пей. – Сказало лицо сиплым голосом. Маруся взяла стаканчик, брезгливо покосилась на щуплого человечка в замызганной одежде.
- Ты кто? - Возраст мужчины Маруся не могла определить.
- Валера.
Маруся сделала глоток и чуть не задохнулась.
- Что это?
- Спирт. Настоящий, медицинский. Я нашел место, где его немерено и плохо охраняется. Приходи – бери. Я тебе покажу.
Валера продолжал говорить с весёлым напором, одобрительно приподнимал брови, заливался неудержимым визгливым смехом. Маруся не слушала, то и дело проваливаясь в темноту. Звёзды над головой кружились то в одну сторону, то в другую.
Вновь Маруся очнулась, почувствовав на себе тяжесть, хриплое дыхание Валеры и нестерпимый тошнотворный запах давно немытого тела. Попыталась столкнуть его, но худой Валера оказался жилистым и сильным, и только после того, как издал протяжный довольный вопль, откинулся на спину, залился противным визгливым смехом, потом быстро натянул штаны и исчез в кустах. Маруся смотрела на кружившиеся над головой звёзды до тех пор, пока они не стали меркнуть.
Домой Маруся бежала. Вниз, с горы, это было легко. На востоке небо посерело, тропинку было видно хорошо. Долго мылась под душем, потом лежала в ванне, стирала одежду и постоянно спрашивала себя: почему в её молодом, здоровом теле, такая глупая, бессмысленная душа? Почему она постоянно делает ошибки? Впервые в жизни задумалась о том, что не забеременей она тогда от Мити, как бы сложилась её жизнь? Но нет, другой она не хотела. Митя был, есть и будет в её сердце всегда, несмотря на окончательное теперь уже расставание. А, главное, - Лара. У неё есть замечательная дочь!
Теперь, когда с Митей были оборваны все связи, жизнь Маруси не изменилась, она по-прежнему не приносила радости, не давала надежды на счастливое будущее. Но человеку ведь нужны иллюзии! У Маруси не было ни того, ни другого. Как с этим жить?
Маруся уволилась с работы, редко выходила из комнаты, от всего отстранялась, пугалась шорохов, почти не ела. Вскоре начала всего бояться и, то и дело, впадала в истерику.
Посоветовавшись с психиатром, Ксения вынуждена была признать, что у Маруси наследственная болезнь, передавшаяся от Полли и её матери. И что теперь с этим делать?
Ксения металась на кровати. Сон не шёл. Мучила тревога за Марусю. К тому же ныли суставы, одолевали ненужные воспоминания. Всю жизнь легко бежала, всего хотела достичь, всему научиться, сделать всех вокруг себя лучше и счастливее, укрыть своим крылом. Не заметила, как постарела, стало тяжело дышать, всё чаще наваливалась необъяснимая грусть, такая, что хотелось выть. И ночи стали бессонными, беспокойными и длинными.
Накинув на плечи ситцевый халат, Ксения спустилась во двор, потом открыла калитку, пошла по тротуару.
Над головой шелестела листьями огромная старая шелковица. Чёрные переспелые ягоды шлёпались на тротуар. Асфальт под деревом был покрыт липким ковром. Каждый год в конце июня она думала, что дерево нужно спилить – слишком много от него грязи. Но дожди смывали слой раскисших ягод и думалось – пусть растёт. Один месяц грязи, а потом густая тень.
Жизнь вся состоит из развилок, ежедневных и ежечасных. Человек постоянно оказывается на распутье, вынужден делать выбор. Чаще это мелочь, пустяк, от которого немного зависит в жизни - по какой дороге пойти на рынок, что сказать соседке, огорчённой пьянством мужа, чтобы не обидеть. Но случается, что неправильно сделанный несложный выбор оказывается важным. На грядке аппетитная ягодка – клубника. Немытая. Съесть или нет? Съела. Чаще ничего не случится. Но на ней может оказаться невидимая зараза. И тогда минимум на неделю можно оказаться в инфекционном отделении, мучительный понос и рвота, и дикие боли. Кишечный грипп. За это время можно пропустить жизненно важную встречу. Но может случиться так, что соседка по палате станет доброй подругой. Чаще всего, сразу понятно, что предстоит сложный выбор, от которого зависит не только твоя жизнь, и Ксении много раз приходилось их делать. Первый раз, когда определяла свой путь и выбрала профессию врача. Это был верный шаг. Когда убежала, не поговорив, увидев Германа с Полли? Самая страшная ошибка в её жизни. Когда решилась выйти замуж за Димитроса. Правильно поступила в тот момент или нет, до сих пор не определилась. Всю жизнь приходилось взвешивать все «за» и «против». Теперь ей снова нужно было решить сложный вопрос: что делать с Марусей. Отправить её на лечение в психоневрологический диспансер или бороться с её болезнью дома? Не хотелось ошибиться.
Решила подождать. Жизнь умнее наших раскладов. Спорить с ней бесполезно. Пусть идёт пока, как идёт.
9 глава
Из-за непогоды самолёт перед посадкой сделал дополнительный круг, потом ещё один, и Ася подумала, что родина не спешит её принимать. Её, наконец, отпустили на заслуженный отдых - на пенсию, но радости от этого не было. Она ехала домой умирать.
Она долго не придавала значения слабости, отсутствию аппетита и худобе, даже озноб и повышение температуры принимала за лёгкую простуду, думала – возраст, пока однажды не упала в обморок в отдалённой аллее старого парка, куда пришла на встречу с агентом.
Перепуганный молодой человек смотрел на лежавшую посреди тротуара агента Мальву и ничего не предпринимал, поскольку инструкции на такой случай у него не было. А Ася вскоре очнулась, смотрела на низкое небо мутного, металлического оттенка, похожего на цвет немецкого мундира, и ей впервые было всё безразлично. Плевать она хотела и на работу, и на себя. Лишь бы никто не трогал.
Наконец, молодой человек сообразил, отыскал телефонную будку, набрал номер «15» и сообщил, что женщина в парке лежит без сознания.
В больнице Асе поставили диагноз – лейкоз, в костном мозге нарушен процесс кроветворения, незрелые лейкоциты почти вытеснили здоровые клетки крови, шансов на выздоровление нет. Она выслушала врача спокойно, на лице не дрогнул ни один мускул не потому, что сработала профессиональная привычка скрывать свои эмоции – ей на самом деле вдруг стало безразлично абсолютно всё. Она устала. Устала не от того, что в течение многих лет приходилось контролировать каждый свой шаг, а от жизни вообще.
Асе разрешили вернуться в СССР. Своим французским друзьям она объявила, что едет в США, там её обещали вылечить, и покинула Париж, в котором прожила долгие сорок лет, навсегда и без сожаления.
Спустившись с трапа самолёта и, ступив на московскую землю, Ася по свойственной ей привычке называть вещи своими именами, подумала, что мечтам прожить долгую старость в кругу семьи сбыться не суждено, что ей остался совсем короткий отрезок времени, и почувствовала невыносимую тоску и едва не расплакалась.
Тиму, встретившему её в аэропорту, призналась, что впервые в жизни испытывает такой сильный страх. Он изо всех сил старался её успокоить, искренне произнёс всё, что говорят в таких случаях, заверил, что завтра же поведёт её к лучшим врачам.
Женщина Тимофея, Наталья Петровна, вежливо поздоровалась с Асей и собралась уходить. Ася её остановила:
- Куда вы? Оставайтесь. Я вам не соперница. У нас с Тимофеем всё в прошлом. Нас объединяют только дочь и внучка. Сейчас стол накроем, отпразднуем моё возвращение.
Тимофей возил Асю к лучшим профессорам столицы, но те разводили руками. Выйдя после очередной консультации, они шли через залитую весенним солнцем площадь, из-под ног лениво взлетали отъевшиеся, беспечные голуби и тут же опускались неподалёку.
- Совсем птицы разленились. – Тимофей потянул Асю за руку, они присели на скамью.
- Жизнь прожита, Тимофей. Даже не знаю теперь – правильно я её прожила или нет. А раньше шагала уверенно, думала, что это и есть верная дорога. Одно хорошо, что семья у меня есть и отчий дом, где всегда ждут и любят любую - больную, одинокую.
- Прости меня, Ася.
- За что? Ты подарил мне столько счастливых мгновений! Они меня всегда согревали в трудные минуты. – Ася решила перевести трудный разговор на другую тему: - Ты Ларе сообщил о моём приезде? Почему я её до сих пор не вижу?
- У подруги. В другом городе.
Тимофей не решился сказать, что Лара арестована по подозрению в спекуляции. Он уже подключил все связи, выяснил, что прима театра, роль которой отдали Ларе, заявила, что та продала ей японский плащ, и что Лара постоянно занимается фарцовкой.
Калевский помогать Ларе боялся, но постоянно созванивался с Тимофеем и заверял, что делает всё возможное для её освобождения, не зная, что его коллеги уже работают над тем, чтобы с неё были сняты всё обвинения.
Узнав, что Лару выпускают из СИЗО, Калевский вовремя подсуетился и сказал Тимофею, что встретит её и привезет домой.
Встретив Лару у ворот тюрьмы с букетом белых роз, Калевский попытался её обнять, но она увернулась. Усадив девушку в машину, по-хозяйски завладел её рукой, и у Лары не хватило духу высвободиться.
Они ехали по пустынным улицам просыпающейся Москвы, Калевский что-то говорил, Лара его не слушала, вспоминала слова Ксении Николаевны, что между ребёнком и работой нужно выбирать ребёнка. Как несправедливо, что приходится выбирать!
- Куда мы едем? Мне нужно к деду.
- Позже я отвезу тебя домой. Сначала заедем ко мне. Расставим точки над «и». Всё обговорим, обсудим.
- Давайте в машине поговорим. Я не хочу ехать к вам, Игнат Петрович.
- Когда ты научишься быть благодарной, Щедринина? Ты у меня в долгу. По гроб жизни мне обязана. А то сгнила бы в тюрьме. А я запускаюсь с новым фильмом, планирую отдать тебе главную роль.
- За что такая милость, Игнат Петрович?
- Будешь моей музой.
- Если назвать вещи своими именами, я должна спать с вами за роли?
- Не дерзи, Лара. Тебе не идёт. Будешь моей женщиной, музой, любимой актрисой. Мне кажется, именно для этого ты родилась. Разве нет?
- Вы ничего не путаете? Я не рабыня! И я люблю другого человека. Вы это знаете. Я жду от него ребёнка.
Калевский поморщился:
- Посмотри на себя. Через три месяца мы запускаемся с фильмом. Тебе нельзя испортить фигуру. От беременности нужно срочно избавиться. Я договорюсь с хорошим врачом.
- Если сказать, что нужно избавиться от ребёнка, всё прозвучит ещё страшнее.
- Освободись от него. Болгарин тебя не любит. Да, у него была страсть, но она прошла. А тут ты с пузом! Он и сбежал. – Он погладил Лару по голове, как ребёнка.
- Вы лучше меня знаете, почему Любомир уехал. – Лара почувствовала тошноту и головокружение, по коже пробежал озноб.
Машина остановилась у дома Калевского.
- Ты совсем бледная, я тебе помогу.
В квартире Калевского стоял полумрак и было прохладно, голова продолжала кружиться.
- Ложись, я вызову скорую.
Лара без сил опустилась на старинную софу, обтянутую шелковой тканью – красные и золотые розы по чёрному фону, её коса расплелась и длинные волосы пшеничного цвета свесились вниз, касались начищенного до блеска паркета.
Калевский крутил диск телефона, а сам не сводил глаз с Лары и думал, что такой эпизод с распущенными волосами нужно будет использовать в картине и что замуж он её точно не позовёт. В браке слетит с неё очарование, она не будет казаться ему нежной и ранимой, такой, как сейчас, лишится обаяния и сладости, превратится в обычную женщину и не будет его вдохновлять. «Верно, верно Пикассо говорил: Если хочешь сохранить глянец на крыльях бабочки, не касайся их.» И сам себе удивлялся – что это с ним? Раньше он о таких вещах не задумывался, видел прелестную девушку и шел напролом. «Неужели старею?»
Приехавший по вызову врач измерил давление, температуру и, узнав о беременности, сказал Калевскому, приняв его за мужа Лары, что ей нужен покой, нельзя нервничать, что надо её оберегать.
После ухода врача, Калевский присел на край софы, погладил Лару по спине:
- Ну, что я говорил? Надо немедленно избавляться от беременности.
Почувствовав тошноту, Лара побежала в туалет.
Когда Калевский, не дождавшись её, вышел из комнаты и постучал в дверь, Лара уже неслась по лестнице вниз. Только на автобусной остановке вспомнила, что сумка с кошельком остались в квартире.
Домой она добиралась долго. Проезжала без билета одну остановку на автобусе, выходила, пряталась за дерево или за угол, где её нещадно рвало. Люди подходили, спрашивали, не нужна ли помощь, она отказывалась.
Дверь открыла Ася, Лара упала в её объятия.
10 глава
Ася оказалась рядом с Ларой в нужную минуту, и, точно так же, как это сделала бы Ксения, она сидела у кровати внучки, гладила её руки, плечи, целовала заплаканные щёки и говорила правильные слова:
- Поверь мне, нет ничего важнее для женщины, чем ребёнок, даже если он ещё не родился. Всю жизнь ты должна быть рядом с ним. Я не смогла быть с Марусей, выбрала работу. Интересную, опасную. Служила родине. Но потеряла любимого мужа и дочь обидела. Она не может мне этого простить. А исправить уже ничего нельзя. Даже не представляешь, как это страшно, когда ты совершила ошибку, но уже ничего не можешь изменить, прожить заново. Тысячу раз взвесь всё, и только потом принимай решение.
Лара постепенно успокаивалась, убаюканная Асиным голосом, засыпала ненадолго, потом целовала её и снова погружалась в целительную дремоту. Ещё недавно ей казалось, что тонет в глубоком омуте и выплыть ни за что не сможет, оттого, что разрушилось всё – и карьера, и личная жизнь. Но теперь думала о том, что остались у неё вечные и незыблемые - семья, дом в городе у моря, и ребёнок, который скоро родится. Не удержалась, спросила о том, что давно не давало ей покоя:
- В детстве я краем уха слышала про какое-то проклятие. Что все женщины в нашем роду не могут быть счастливыми в личной жизни. Так и получается.
- Я не верю в проклятия. – Отмахнулась Ася, подумав, что свой путь она выбрала сама, никто не заставлял, и она всегда могла отказаться от него, приехать в Новороссийск и жить среди любимых и дорогих людей.
- Мама рассказывала, что какая-то цыганка ей говорила, что бабушка Ксения во всём виновата. Она в молодости сделала неверный шаг, а мы все расплачиваемся.
- Твоя прабабушка – святая женщина. Никогда не думай о ней плохо.
Они приехали в Новороссийск вместе – беременная Лара и смертельно больная Ася.
По случаю приезда накрыли по-праздничному стол, как и принято было в их семье встречать долгожданных гостей. Все помнили мелкие, но важные подробности: фланель под накрахмаленную скатерть, в центре большое блюдо с главным угощением, на этот раз это был запечённый гусь, ножи и ложки справа, вилки слева, десертная ложечка перед тарелкой.
Засиделись допоздна, вспоминая прошлое и радуясь долгожданной встрече.
Обратили внимание, что самое сильное сходство с Ксенией Николаевной имеет Лара. Достали фотографии, сравнили. Лара – это Ксения в молодости. И сходство было не только внешним. Мудрость, терпение, забота, которой Лара по приезду окружила всех членов семьи, именно ей достались в полной мере.
Сообщение о том, что Лара оставила карьеру актрисы и скоро будет рожать, Ксения слушала с довольным лицом, то и дело согласно кивала. Для Аси это новостью не было, она поступок внучки давно одобрила. Маруся, недавно вернувшаяся из больницы, куда легла добровольно, сидела тихая и безразличная. Про отца ребёнка никто не спрашивал. Ксения думала – вырастят, как уже было не раз.
Беззаботно болтая со своими девочками, Ксения то и дело бросала внимательные взгляды на Асю, отмечала в ней перемены. Конечно, её дочь тоже уже не молода, но она изменилась не только внешне - осунулась, кожа на её лице стало бледнее и как будто прозрачней, но и внутренне. Улыбка была натянутой, глаза при этом оставались грустными, новое, едва улавимое, выражение появилось в её лице, исчез лёгкий ироничный тон. Вспомнив, как Ася улыбалась прежде, когда от её улыбки все вокруг заряжались радостным настроением, Ксения Николаевна уже не могла скрыть тревогу в своих глазах. Ася это заметила, изо всех сил старалась казаться беспечной, пыталась шутить, рассказывать смешные истории, но как прежде не получалось. Это была совсем другая Ася и Ксения Николаевна окончательно поняла, что с дочерью случилась беда.
Перед сном, когда они с Асей остались наедине, спросила:
- Сама всё расскажешь?
Ася колебалась – не хотелось расстраивать мать раньше времени, но выхода не было.
Ксения тяжело упала на стоявшее рядом кресло, закрыла глаза руками. Это был самый страшный удар в её жизни! Каждый раз, когда случалась беда с родными ей людьми, Ксения думала, что хуже уже ничего быть не может. Но потом оказывалось, что может, и теперь случилось самое непосильное горе.
Превращение Ксении Николаевны из ухоженной пожилой дамы в старуху произошло мгновенно. Одежда, за которой она тщательно следила, теперь казалась сильно ношеной, заострились скулы, ярче проступила седина не только на висках, а по всей голове, ноги казались такими тяжёлыми, будто к ним привязали пудовые гири. Ум её по-прежнему оставался острым, а тело подводило. Всегда прежде улыбчиво-уравновешенная, она стала раздражительной, голос осел и она теперь говорила тихо. Приходилось прислушиваться. Приступы невыносимой тоски, о которой она никому не хотела говорить, заставляли её всё чаще уединяться в комнате, где она подолгу сидела в одиночестве и думала, что к старости нужно было морально готовиться, а она о ней никогда не задумывалась, всё время боялась что-то не успеть, но и о том, что как ни трудна была жизнь, а всё же интересна. Она была сильной всегда, не нужно сдаваться и сейчас.
Ночи стали ещё более мучительными. Сон не шел. Настои и таблетки не помогали. Перед рассветом Ксения Николаевна садилась на край кровати, включала жёлтую лампу, смотрела на висевшую в углу икону, чудом сохранившуюся во всех передрягах, шептала не забытые с детства молитвы, потом накидывала на плечи пуховый платок, совала ноги в тапки, неслышно бродила по спящему дому. Потом принимала душ, вытиралась грубым полотенцем, растирала кожу до красна, одевалась, укладывала волосы. Теперь это было непросто, но она старалась держать прямую спину.
Лето выдалось на редкость прохладным, часто на город обрушивались сильные ливни. Потоки воды, смешанные с камнями и грязью, стекали по склонам гор. То и дело приходилось расчищать от мусора дорогу и тротуар. На пляж не ходили.
Лара донашивала беременность и заботилась о Ксении, об Асе, о Марусе. Радость предстоящего материнства скрашивала беспокойство за них, да тоску по Любомиру.
Многолетний опыт подсказывал Ксении, что у Лары родится мальчик, и это её немного успокаивало. Всю жизнь она отрицала наличие в природе проклятия, но длинная череда неудавшихся женских судеб в её семье наводила на мысль, что такое возможно, и помня, почему это случилось, всё чаще винила себя. Тут же внутренний голос начинал возражать – в чём её вина? Димитрос говорил, что о сватовстве ничего не знал, она ему верила. Он никогда не обманывал. Но осознание вины не отпускало, и с годами усиливалось.
Ася продержалась полгода. Боролась с болезнью, стиснув зубы, терпела боль, плакала, когда никто не видел. Щадила совсем поникшую мать, беременную внучку. Марусе, погруженной в свои мысли, не было до матери никакого дела. Но однажды не смогла подняться с постели. Сердце бешено колотилось, давление падало, липкий пот покрывал кожу, ставшую совсем бледной и холодной.
Лара и, вынырнувшая из своего мирка Маруся, суетились в ожидании скорой, только Ксения сидела молча возле дочери и держала её за руку. Её дочь, её девочка, большую часть жизни прожившая далеко от дома, теперь покидала его навсегда. Она понимала, что это – острая сердечная недостаточность, организм не выдержал длительной химиотерапии.
После того, как Асю увезли в больницу, Ксения попросила отвести её в церковь.
Запахи церковного ладана и миро напомнили ей беззаботное детство, и стало немного легче. В храме, заполненном людьми, шла служба. На клиросе пели певчие. Их голоса сливались в единое целое и поднимались под купол. Храм, наполненный пением, блестел позолотой окладов икон, в высоких напольных подсвечниках оплывали тонкие восковые свечи, и Ксении на какое-то мгновение показалось, что ноги оторвались от пола, она поднялась над земной суетой, и увидела рядом с собой отца, мать, бабушку и Германа.
Когда-то священник ей сказал, что тот, у кого нет мамы, может обращаться в молитвах к матери Христа и обо всём её просить. Ксения подошла к иконе Казанской Божьей Матери, опустилась на колени и долго молилась, и просила здоровья для Анастасии.
Вышла из храма совсем другая, почти уверенная, что Ася ещё побудет с ней, что сначала уйдёт она и ТАМ встретит дочь, как только что её встретили родители. Дети не должны умирать раньше матерей и отцов. Но по мере того, как она удалялась от храма, её надежды таяли, всё сильнее звучал голос врача, который не давал надежды.
Лару пустили в реанимацию проститься. Ася лежала обнаженной на узкой, холодной кровати с кислородной маской на лице, маленькая и худенькая, и казалась ребёнком.
- Она меня слышит? – Спросила у доктора.
- Вряд ли. Она без сознания. Дышит только благодаря аппарату. Но это ненадолго.
Коснувшись руки Аси, Лара поразилась её холодности, обхватила её ладонь и стала дышать на неё, чтобы согреть. Но рука теплее не становилась.
Это были самые тяжёлые похороны для Ксении. Её окружили заботой, поддерживали, сочувствовали, выражали соболезнования, а она стояла у могильного холмика, засыпанного живыми цветами, не плакала и ничего, кроме невыносимой боли за грудиной, не чувствовала.
После смерти Аси жизнь для Ксении утратила смысл. Она жила как в тумане. Что-то ела, не чувствуя вкуса пищи, долгими ночами лежала в своей постели, иногда, после приёма большой дозы снотворного, засыпала ненадолго тяжёлым, липким сном, проснувшись, бродила, пошатываясь, по саду среди розовых кустов, кормила голубей, прилетавших от соседей, у которых на участке была голубятня, и всё время думала о своих девочках.
На девятый день после похорон Ксения Николаевна попросила Лару вновь проводить её в церковь. Длинная очередь выстроилась за благословением к батюшке. Ксения дождалась, когда священник освободился, подошла к нему:
- У меня дочь умерла. А я живу. Несправедливо. Страшно жить, батюшка.
Священник осенил её крестным знамением, заговорил негромко:
- Тяжело было Господу нашему нести свой крест на Голгофу. Тяжело было и Деве Марии отпускать сына Божьего в жестокий мир. И нам тяжело отпускать детей своих. Не будем роптать. Уныние – грех. Будем смиренно молиться. Оглядеться нужно вокруг, радость всегда шагает рядом с горем. Рядом с вами, я вижу, женщина, ребёнка ждёт. И вы ждите. А дочь отпустите. Помолитесь и отпустите. Ей там хорошо.
Когда возвращались домой, Ксения всю дорогу думала – как так получилось, что она, каждый день в детстве посещала храм, а потом о Боге совсем забыла? Теперь же, когда жизнь неумолимо приближалась к концу, она снова стала ходить в храм и каждый раз, после его посещения, ей становилось легче.
На следующий день, перед обедом, Лара читала Ксении книгу, любимые ею рассказы Чехова «Душечка», «Дама с собачкой». Ровно в полдень её скрутила боль, она встала с кресла и под нею тут же на ковре образовалось мокрое пятно.
- У тебя воды отошли! – Неожиданно бодро, как давно с нею не случалось, Ксения дошла до телефона, вызвала скорую помощь. – Ничего не бойся. У тебя всё будет хорошо. Поверь моему опыту. Врачи хорошие, грамотные. Все прошли мою школу. К тому же, роддом несёт массу смыслов для нашей семьи - и земных, и небесных: твоя прабабка его создавала и вот этими руками приняла тысячи младенцев, там родились Ася, Маруся, ты. Там даже стены будут тебе помогать.
Лара через силу улыбнулась:
- Если родится девочка, назову Ксенией.
- У тебя будет мальчик. И слава Богу! – Впервые Ксения назвала пол ребёнка, и перекрестила Лару, когда она садилась в машину скорой помощи. Маруся поехала с дочерью.
Мальчика назвали Сашей.
Ксения нового члена семьи не увидела. Вернувшаяся после рождения внука Маруся, нашла её лежащей у двери с телефонной трубкой в руках. Она была в сознании, но встать не могла.
Маруся подняла её, почти невесомую, уложила на кровать, вызвала скорую. Ехать в больницу Ксения наотрез отказалась.
- Не поеду! То-то в больнице удивятся – старуха, а помирать не хочет, лечиться приехала. – Тихо, но решительно заявила фельдшеру.
Лёгкие руки Ксении Николаевны скользили по белой льняной простыни, замирали на секунду и снова начинали выводить узоры. Взгляд её уже был обращён внутрь, она словно к себе прислушивалась. Маруся держала в руке высохшую ладонь бабушки и ей казалось, что она чувствует, как из неё уходит жизнь.
На несколько секунд взгляд Ксении стал осмысленным, она прошептала:
- Пожила. Свечи принеси, зажги. Церковные. И за батюшкой пошлите. Смертное моё в шкафу, на нижней полке. Рядом с Асей положите.
Умерла Ксения Николаевна Николина в полдень. Маруся услышала глубокий вздох, вбежала в комнату. На тонком, ставшим спокойным и безмятежным, лице бабушки исчезли следы последних душевных мук. Маруся провела рукой по её лицу, закрыв ей глаза, опустилась рядом на пол. Стало страшно. Казалось, по стенам мечутся тени, нарастает неясный гул. Понимая, что наступает очередной кризис, Маруся доползла до своей комнаты, выпила таблетки и уснула, сидя в кресле.
В этот день Лару с малышом выписывали из роддома. Не дозвонившись домой, она попросила школьную подругу Наташу забрать её. Подъезжая к дому, Лара увидела у распахнутой калитки людей и сразу всё поняла. Узнав о смерти Ксении Николаевны, к дому Николиных потянулись её коллеги, горожане, друзья. Их становилось всё больше, люди стояли не только на тротуаре, но и на проезжей части.
Маруся держалась изо всех сил, но внутренняя дрожь усиливалась и время от времени наваливался необъяснимый страх. Опасаясь, что потеряет контроль над собой, она пила горстями таблетки.
Приехавший из Москвы Андрей, тоже сильно постаревший, но всё ещё бодрый, занимался похоронами сестры.
На кладбище мраморные надгробия перемежались с простыми почерневшими крестами, с крашеными серебрянкой, металлическими тумбами, увенчанными красными звёздами. Кладбище всех уравнивает: обеспеченных горожан, совсем бедных, убеждённых коммунистов и их отчаянных противников. Все лежат рядом.
Приготовленная для Ксении Николаевны могила зияла чернотой. Священник читал заупокойную, потом осенил себя крестом, обвёл народ взглядом, заговорил о том, что смерть даёт новую жизнь, что нужно молиться о новопреставленной, рабе божией Ксении, что милостивый господь простит ей все прегрешения, вольные или невольные, успокоит её душу в небесных обителях и поможет всем стойко пережить боль невосполнимой утраты. Кто-то крестился, некоторые отводили глаза и даже отступали назад, прятались от глаз священника за спинами людей.
Послышался стук влажной земли о крышку гроба.
Ночью Лара ходила со спящим сыном по дому. Малыш спал и можно было бы положить его в кроватку, но не хотелось выпускать из рук крохотного и беззащитного Сашика, ставшего смыслом её жизни. Мысли то и дело возвращались к Ксении. Её прабабушка, была для неё примером стойкости, благородства, женственности. Она могла рассказать ей о любой своей проблеме, задать любой вопрос и получить точный, подробный ответ. Теперь, когда её не стало, у Лары появилось странное чувство, будто она – самая старшая в семье. Старше не только матери, он и тех, кто умер. Теперь ей, Ларе Щедрининой, предстоит отвечать за семью. За маленького сына, за больную мать, за овдовевшего прадеда Андрея, которого она уговорила остаться, не уезжать в Москву.
Постепенно семья привыкала жить без Ксении. Маруся стала спокойнее, убеждала Лару, что страхи её почти не мучают и что она поняла – топать и кричать бесполезно, жизнь всё равно пойдёт так, как где-то предначертано и с ней лучше не спорить. Дед Андрей, хлопоча над Сашей, как наседка, согласно кивал головой – всё сделается само собой.
ЭПИЛОГ.
Вглядываясь в темноту комнаты, где посапывал во сне годовалый крепыш Сашка, Лара думала о том, что преступно будет с её стороны забыть всё, что она знает о своей семье, о работе бабушки Аси, о прабабушке Ксении, о Марии Семёновне, о Николае Ивановиче Николине и о других родственниках. Она многое помнит из рассказов Ксении и Аси, и надо, чтобы знал о них Сашка и его дети.
Отыскав на чердаке старую пишущую машинку фирмы «Ундервуд», много лет назад бережно упакованную Ксенией в кожаный чехол и хорошо сохранившуюся, тщательно протёрла её и установила в самой дальней комнате, чтобы не мешать стуком, когда будет печатать. Потом подумала – сначала будет писать от руки. Главное, ничего не забыть, оставить потомкам. Пусть помнят и гордятся своей семьёй!
Вот пара была... 4, 5 части
© Copyright: Людмила Поллак, 2026
Свидетельство о публикации №226030701141
Свидетельство о публикации №226030701141
Рецензии