Клоун

В гримёрке пахло пылью, старым гримом и одиночеством. Эдуард Арнольдович, он же клоун Бим, сидел перед зеркалом и заканчивал наводить красоту. Белый грим ложился ровно, красный нос горел сигнальной лампочкой, а огромные ботинки, сорок пятого размера, сиротливо стояли в углу, похожие на двух уставших такс.

В зеркале отразился помощник режиссёра — вечно потный, с папкой в руках.

— Бим, твой выход через семь минут. — Помреж заглянул в список. — Ты там с шариками или с собачками?

— С душой, Петя, — не оборачиваясь, ответил Эдуард Арнольдович. — С душой и надеждой, что меня не закидают тухлыми помидорами. Хотя, судя по афише, сегодня премьера «Весёлого урожая», так что помидоры могут быть реквизитом.

— Не каркай. — Петя шмыгнул носом и исчез.

Эдуард Арнольдович вздохнул. Проблема была не в помидорах, а в том, что он несмешной клоун. Абсолютно. Он знал это, директор цирка это знал, и, кажется, даже слониха Маня, которая видела все представления за последние двадцать лет, это знала. Номера Бима встречали гробовой тишиной, нет, не враждебной, а какой-то озадаченной. Зрители не смеялись, они пытались понять, в чём тут соль, и, не находя её, просто хлопали из вежливости.

— Выход! — заорали за дверью.

Бим влез в ботинки, поправил парик с жиденьким хохолком и вышел на арену. Свет ударил в глаза, заиграла бодрая цирковая музыка.

— А вот и я! Здравствуйте, детишки! — закричал Бим фальцетом, разводя руки в стороны. — А почему вы не кричите «Здравствуй, Бим»?! Давайте ещё раз!
Здравствуйте, дети!

В первом ряду мальчик лет пяти внимательно посмотрел на клоуна, потом повернулся к маме и спросил вполне буднично: «Мама, а почему у дяди лицо белое? Он больной?»
Бим сделал вид, что не слышит, и начал выступление. По сценарию ему нужно попытаться сесть на маленький стул, который постоянно отъезжал.

Бим упал. В зале было тихо. Кто-то кашлянул.

— Ой-ой-ой! — завопил Бим, хватаясь за спину. — Кажется, я теперь сам как этот стульчик — складной!

Снова тишина. Тот же мальчик громко спросил маму:

— Если дяде больно падать, то зачем он падает?
Бим, лёжа на полу, почувствовал, что провал сегодня будет особенно эпичным.

Он поднялся и достал огромный бутафорский цветок.

— А сейчас, дети, я полью этот волшебный цветочек! — Он достал из кармана маленькую лейку и полил цветок. Из цветка, как и полагалось, с громким «пшиком» выскочила струйка воды и окатила самого Бима.

— Ой, — сказал мокрый Бим. — Кажется, я перепутал лейку и цветок. Или это цветок такой щедрый? Давайте назовём его «Душ для клоуна»!
В зале кто-то всхлипнул. Это было похоже на смех, но Бим, наученный горьким опытом, знал, что это плачет грудной ребёнок. Так и есть. На галёрке заорал младенец.

Бим стоял посреди арены, мокрый, в огромных ботинках, с красным носом набекрень. Дирижёр в оркестровой яме смотрел на него с сочувствием усталого санитара. И тут Эдуард Арнольдович сделал то, чего не было в сценарии — перестал кривляться. Он медленно снял с головы парик с хохолком, вытер им лицо, посмотрел в зал и тихо, своим обычным, усталым голосом сказал:

— Ребята, а может, хватит, а? Ну не смешно же. Правда? Давайте по-честному. Я плохой клоун. Вы это знаете, я это знаю. У меня жена ушла к жонглёру, потому что он весёлый и у него всегда есть свободные мячики, а у меня квартира служебная, и ту, говорят, отдадут акробатам, а вчера зуб заболел. Вот тут, слева пломба выпала.

Он вздохнул и сел прямо на барьер арены, свесив свои огромные ботинки.

— Думал выступить, развеселить вас, может, самому легче станет, увы, не стало.
В зале стояла абсолютная тишина, даже младенец на галёрке замолк, видимо, от удивления. Дирижёр замер с палочкой на взлёте.
И вдруг тот самый мальчик из первого ряда встал на кресло и, глядя на клоуна, сказал:

— Дядь, а у моего папы тоже зуб болел. Он нитку привязал, один конец к зубу, а другой к двери, и хлоп! Папа орал, а зуб выпал. Это было смешно.

В зале кто-то фыркнул. Потом ещё кто-то. А потом зал засмеялся. Громко, искренне, с чувством облегчения. Смеялись над историей про папин зуб, над честностью клоуна, над нелепостью всей ситуации. Бим сидел и не верил своим ушам.

— А жена? — крикнула какая-то сердобольная женщина из пятого ряда. — Вернётся ваша жена! Жонглёры они такие ненадёжные!

Заржали уже всем залом. Кто-то даже засвистел. Дирижёр, поняв, что момент упускать нельзя, грянул туш.

Эдуард Арнольдович встал, надел парик набекрень и, не зная, куда деть руки, просто поклонился. Ему аплодировали. Впервые в жизни аплодировали не за номер, а за то, что он обычный человек.

В гримёрку он влетел счастливый, сбросил ботинки и рухнул на стул.
В дверях снова возник Петя-помреж. Он выглядел озадаченным.

— Бим... Эдуард Арнольдович... — начал он, заглядывая в свои бумажки. — Ты это... Директор просил передать, чтобы завтра ты этот новый номер... ну, который про зуб, жену и жонглёра... сделал снова. Его включат в программу как «Лирический стендап». Гонорар, пересмотрит, сказал.

Бим глянул на себя в зеркало, оттуда на него смотрел уставший мужчина с размазанным гримом и очень живыми, удивлёнными глазами.

— Петя, — сказал он тихо. — А шарики тогда не нужны?

— Какие шарики? — не понял Помреж. — Ты лучше про мячики жонглёра добавь, народу, кажется, заходит.

Петя ушёл. А Эдуард Арнольдович ещё долго сидел перед зеркалом и улыбался. Впервые его улыбка, пусть и наполовину стёртая, показалась ему самому почти счастливой.