Педсовет

ПЕДСОВЕТ

Пьеса
Автор – Юрий Студеникин

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Нина Ильинична Кузина – директор школы
Дина Анатольевна Эль – учитель английского языка, заместитель директора по административно-хозяйственной работе
Елена Леонидовна Холмогорова – преподаватель эстетики, заведующая учебной частью, разведена
Дмитрий Фёдорович Плетнёв – учитель истории и обществознания
Николай Николаевич Еропкин – учитель труда (технологии), разведён
Мария Красавина – учитель физики
Евгения Тарасова – учитель музыки и пения
Полина Штруве – учитель физкультуры, экс-чемпионка России и Европы по пятиборью
Кармелита Кранцева – учитель русского языка и литературы
Карл Лацис Фон-Дорн – учитель информатики
Любовь Кускова – детский психолог
Вера Георгиева – учитель математики
Вера Счастная – учитель химии
Виолетта Козлова – учитель биологии и анатомии человека
Людмила Васнецова – учитель рисования
Юрий Скоков – старший следователь Следственного комитета

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Кабинет завуча общеобразовательной школы №41 города Ладоевска. Обстановка в кабинете: в два ряда стоят восемь стульев; два стола: один — по центру кабинета, второй — в углу. На стене висят портреты российских писателей, химиков, физиков.
На видном месте — портрет А. С. Макаренко.
Дверь открывается. В кабинет со стульями в руках входят учитель труда Еропкин и физрук Штруве. За ними входят директор школы Нина Кузина и завуч Елена Холмогорова.

Кузина (проходит и садится во главе стола): Ого, как у вас тут свежо!
Холмогорова (к Еропкину и Штруве): Вот перед этими ставьте, чтобы ещё ряд был. И три за этот стол поставьте.
Еропкин: Да ежу понятно.
Холмогорова (директору): Окна старые. Тепла не держат. Стеклопакеты бы. Продрогла. В пальто сижу.
Кузина: Нда! Конец мая... (к завучу) Что Вы говорите, Елена Леонидовна? На компьютеры гроши выделили, какие уж пакеты! Терпите до октября — затопят. Или лето, наконец, придёт…

Обе смотрят в окно. Вздыхают.

Кузина: Вот ведь поливает.
Холмогорова: Льёт и льёт, льёт и льёт... А завтра вообще с градом обещали.
Кузина: Послал боженька погоду в этом году. Прям, напасть!
Холмогорова: И за какие грехи?
Штруве: Ещё стулья нести?
Кузина: Да, пара про запас не повредит.

Штруве уходит.

Еропкин (направляясь к двери): Покурю?
Холмогорова (стучит пальцем себе по лбу): Коля, то есть Николай Николаевич, потерпите. Дома покурите.
Еропкин: Да шутю я (садится за стол спиной к директору). А я так думаю — американцы это.
Кузина (поворачивается к Еропкину): Какие? Где?
Еропкин: Экспериментируют. Водой нас заливают, значит. Пакости ихние: санкции не действуют, так они решили измором взять.
Кузина: Господи! Да откуда ты это взял?
Еропкин: В новостях слышал. Они с другой стороны Земли в нас лучом, значит, бьют, импульс посылают. Дыдых-дыдых, дыдых-дыдых. И у нас то понос, то золотуха. Спокейно! Наши тоже не лыком: мы им, значит, жару под пятьдесят — хлабысь! И у них там весь урожай под ноль, и скотина дохнет.
Кузина (вздыхая): Чую, не одни они стараются. Так, а ну хватит сопли распускать. У природы нет плохой погоды!
Холмогорова: Точно! Нету, Ниночка Ильинична.
Кузина: Я надеюсь, сегодня все соберутся, не как в прошлый раз?!
Холмогорова: Позвала всех, а уж там как бог…

Входит Штруве с двумя стульями. За ней входят учителя Евгения Тарасова, Кармелита Кранцева, Вера Георгиева.

Кузина: Живенько-живенько рассаживаемся. Раньше начнём — раньше кончим.
Еропкин (подмигивая вошедшим): А кто поздно кончать привык, может остаться?
Кузина: А без пошлых острот Вы не можете, Еропкин? То, что у Вас все мысли только об одном, и так вся школа знает. Мы сегодня и это ещё обсудим.
Еропкин (поднимает обе руки): Сдаёмсу!
Георгиева: Ой, ну и холодрыга у вас.
Кранцева: Да, чего-то дрогоножно шибко. Как бы не продуло.
Тарасова: А попроси, пусть Николаич согреет! (к Еропкину) Пустишь к себе, Николаич, а?!
Холмогорова: Евгения Петровна, Вы на педсовет пришли, а не в уличный шалман…
Тарасова: Да-а-а?! Обломись, Николаич (смеётся).
Георгиева (встаёт): Нина Ильинична, когда в школе окна заменят? Уже четырнадцатый год на дворе, а у нас, как в двадцатом веке, деревянные стоят. Половина окон не закрывается — cквозняки. Дети простужаются. Болеют, нас заражают.

Разговаривая, в класс заходят учителя Мария Красавина, Вера Счастная, Виолетта Козлова, Карл Лацис Фон-Дорн, Людмила Васнецова и психолог Любовь Кускова. Холмогорова хлопает в ладоши, и шум прекращается. Учителя рассаживаются.

Счастная: Блин, холодрыга! Маябрь какой-то!
Кускова: Задубеть можно! Не-е-т, я за курткой… (разворачивается и выбегает)
Кузина (к Георгиевой): Верочка, Вы у нас человек новый. Порядков не знаете... Потерпите, сейчас быстро надышим — так тепло станет, что сами ещё попросите окна открыть.
Георгиева (разводя руками): Да я не для себя — для детей…
Кузина: Дети у нас крепкие, и не такое выдержат!
Еропкин: Не, я чёт, не понял?! Это что значит? Это ж сколько тут сидеть-дышать, чтоб тепло стало?!

В кабинет входит Дина Анатольевна Эль.

Кузина: Опаздываете, Дина Анатольевна.

Эль проходит и усаживается на стул у двери вдали от президиума.

Эль: Да ладно! Чтобы историк Плетнёв раньше меня пришёл?! Скорее дождь идти перестанет…
Кузина: Плетнёв, положим, ещё своё получит, но и Вы… ладно… (к Холмогоровой) Остальные все тут?
Холмогорова: Ой, забыла сказать: Доценко, нашего учителя географии, не будет. Отпросилась.
Счастная (так, чтобы все слышали): Сын у неё заболел. Врача ждёт.
Тарасова: Ну да. Знаем, какого она врача ждёт, ха-ха.

Некоторые учителя начинают улыбаться и шушукаться.

Красавина: Вот зачем на человека грязь лить?! А вдруг правда — врача? У неё же сын маленький, в садике ещё.
Тарасова: Маш, ну ты прям, как святая, ей-богу! Всему веришь.
Штруве: Нина Ильинична, а можно мне тоже пораньше. У меня секция в четыре.
Кузина: У всех секция. Так, всё! Начинаем. Никого больше не ждём. На повестке нашего педсовета три вопроса…

Открывается дверь и вбегает, кутаясь в куртку, Кускова, за ней входит Дмитрий Плетнёв.

Плетнёв: Прошу прощения…
Кузина: Дмитрий Фёдорович, почему Вы опаздываете? У нас тут всё-таки педсовет!
Плетнёв: Я… но у меня факультатив. Задал ребятам вопрос о роли Хрущёва, и начался очень интересный диспут…
Кузина: Нет, я не понимаю: как так? Все уже тут, одного Вас нет.
Эль (к директору): Плетнёв уже извинился, Вам мало?
Кузина: Дина Анатольевна, я не с Вами разговариваю. Когда мне будет интересно Ваше мнение, я обращусь к Вам.
Плетнёв (к Эль): Не ссорьтесь, товарищи. Там, правда, такой диспут! Может, и сейчас спорят… по двадцатому съезду и докладу Хрущёва … Класс поделился ровно надвое, и все обсуждают, почему народные депутаты, что прибыли на съезд…
Кузина: Дмитрий Фёдорович, про Хрущёва не надо. Я Вас одно прошу — на педсовет больше не опаздывать.
Плетнёв: Да-да, конечно.

Смех учителей.

Еропкин: Дим, давай к нам. (Карлу Лацису) Карл, ну-ка задом двинь мальца.
Карл Лацис: Почему я должен уступать? А сам?

Еропкин встает со стула: Плетнёв отказывается и продолжает стоять.

Карл Лацис (вставая): Ну хорошо, чёрт побери!

Плетнёв садится на место Лациса, тот отходит и стоит.

Эль: Что? Опять стульев не хватило? (к Кузиной) Почему у нас так всегда, а?
Штруве (вскакивая): Я схожу принесу.
Еропкин: Я с Полей.
Холмогорова (к Еропкину): Коля!
Кузина: Сидеть! Знаю я вас. За дверь — и ищи потом ветра в поле. (к Холмогоровой): Да что ж такое: за одним стулом по двое ходят! (к учителям) Так, больше никто никуда не идёт. Три вопроса у нас. И от того, как быстро решим, зависит, как скоро разойдёмся. Понятно?

Учителя хором: «Понятно»
Еропкин: Ясен пень.

Холмогорова даёт знак рукой Еропкину замолчать.

Кузина: Всё! Прекращаем хождения, а то так дотемна не решим. Огласите повестку, Елена Леонидовна.
Холмогорова (берёт из папки лист бумаги. Встаёт. Откашливается): На повестке дня три вопроса. Первый — «Организация и достойное проведение в школе выборов в Государственную Думу».(унылое неодобрение учителей) Второй — «Премирование и награждение учителей за прошедший год» (учителя радуются) и третий — «Разное».
Итак, что по первому вопросу? Коллеги, все в курсе, что скоро предстоят выборы в Госдуму, и нам их надо провести достойно. Кто уже принимал участие в организации выборов президента в нашей школе, знает, что внизу, в фойе, будут установлены кабины для голосования, а также столы, за которыми будут сидеть члены наблюдательной комиссии по каждому участку. В этом году выборы приходятся на 12 июня. День праздничный — День России. Выходной, но не для нас. (Учителя недовольно гудят.)
Кузина: Не надо так волноваться! Вы знаете, что работа в праздничные дни оплачивается по двойному тарифу?

Учителя радуются, шумят. Кармелита Кранцева тянет руку.

Кузина: Что у Вас?
Кранцева: Нина Ильинична, я никак не смогу. Я уеду.
Штруве (вскакивает): И я никак — соревнования.
Васнецова: У меня пленэры, сейчас самая пора наступает.
Тарасова: Во спелись!
Кузина: Начинается: я не могу, я не хочу... Прям, как дети. Нет! Никому никаких отгулов! (делает знак руками — учителя садятся)
Эль: Нина Ильинична, хочу напомнить, что работа в свой выходной — добровольное решение каждого из работников... Трудовой кодекс!
Кузина: Дина Анатольевна, может, Вы одна мне всех учителей замените? Вы, надеюсь, сами-то придёте?!
Эль: Выборы — почётная обязанность каждого гражданина РФ. Я приму участие. К тому же, Нина Ильинична, напомню, что присутствовать на выборах будут наблюдатели со стороны, из других организаций, так что, думаю, отсутствие двух-трёх педагогов ничего не изменит и делу не повредит.
Холмогорова: Но и не улучшит!
Эль: Но и не повредит!
Холмогорова: Но и не…
Кузина: Хватит! Все должны быть. Долг исполнил — и катись на все четыре! По выборам всё ясно?!

Учителя (почти хором): Ясно!

Кузина: Переходим ко второму, более приятному вопросу (поворачивается к завучу). Леночка, огласи!
Холмогорова (бодрым голосом): Дорогие, коллеги! Благодаря тому, что ученики нашей школы стали победителями в областной исторической олимпиаде, а хор нашей школы «Фасолька» стал победителем районного конкурса патриотической песни, департамент образования города Ладоевска по итогам прошедшего учебного года материально премировал весь состав работников школы!
Все учителя (дружно): Ура-а-а!
Васнецова (вскакивая): Меня пропустили! Мои победили в конкурсе весеннего пейзажа. Что Вы ухмыляетесь, Лацис? Да! «В каждом рисунке солнце!» (садится)
Карл Лацис (с явным акцентом): Стало быть, Людмила Владимировна, не тот уровень конкурса. Вот если бы он на патриотическую тему был... (Не договаривает, обводит учителей весёлым взглядом.)
Кузина (к Холмогоровой): Елена Леонидовна, занесите факт отсутствия детей в списке победителей конкурса патриотического рисунка…
Васнецова: Весеннего...
Кузина: Весеннего патриотического рисунка... в протокол.

Васнецова обречённо машет рукой.

Холмогорова: (бросается писать): Конечно, Ниночка Ильинична.
Кузина: Хорошо. Кто за то, чтобы признать работу руководящего и педагогического состава по итогам года хорошей?

Все учителя, кроме Дины Эль, поднимают руки. Холмогорова их пересчитывает.

Кузина (обращается к учителям): Вот чем мне нравится наша школа, так это тем, что она у нас самая передовая. В своём роде самая демократичная. Даже своя оппозиция в руководстве имеется.
Тарасова: Либеральная?
Кузина: Вот сейчас и узнаем. (к Эль) И что же на этот раз не так, Дина Анатольевна? Вы воздерживаетесь или против?
Эль: Нина Ильинична, перед тем, как проводить голосование и радоваться, я бы первым делом огласила список всех премированных учителей и особо попросила бы огласить сумму премии каждого. Вдруг кому-то интересно?!
Кузина: Ну как обычно! Типичный пример забалтывания вопроса. Вот от таких, как Вы, у нас все беды.
Эль: Каких это таких?
Кузина: Да вот таких… Вот зачем это? Люди мёрзнут... Холодно, дождь, град обещают... Всех дома ждут... У кого-то секции, факультатив, а ей, видите ли, интересно! Оппозиционер, хре... (к учителям) Вам что, премию забрать и домой или… а у нас ещё по Еропкину вопрос не решён…

Головы учителей оборачиваются в сторону Еропкина.

Еропкин (вскакивает): Не, а чё с Еропкиным-то не так?
Кузина: Вот! Всем интересно?
Тарасова: Давайте голосовать!
Козлова: И по домам!
Плетнёв: А что с Еропкиным?
Холмогорова: Приступаем к голосованию. Кто за то, чтобы признать работу…
Эль (встаёт со стула): Нет, я, конечно, отдаю себе отчёт, что именно я всех морожу (поворачивается к директору), а не отсутствие ремонта в школе, и уж, конечно, дело не в деревянных окнах довоенного производства. Вы меня простите, что именно я поднимаю этот вопрос, а не наш глубокоуважаемый директор, но… (вынимает из папки бумагу и машет ей перед учителями): но вот тут у меня копия приказа департамента образования нашего города с точными суммами премий. Никому не интересно? Нет?!
Еропкин: Да в кассе узнаем!
Счастная: Дубак! Давайте голосовать и домой!
Тарасова: Вообще-то интересно, но, как говорится, итс колд ту мач.
Эль (засовывает бумагу обратно в папку и направляется на своё место): А! Ну извините. Видимо, сегодня не мой день.
Холмогорова: Итак, кто за то, чтобы признать нашу работу хорошей? Голосуем.

Руки поднимают все учителя, кроме Эль.

Холмогорова: Единогла…
Эль (перебивая её): Жаль Плетнёва. Старался-старался. Нас с областного на всероссийский уровень выводил-выводил. Вывел! Победил! Всем премию, а ему — шиш… кхе-кхе, извиняюсь за мой английский.
Красавина (вскакивает и обращается к Эль): Как так? Почему?
Счастная: Как это шиш?
Кузина (к Эль): Дина Анатольевна, не надо грязи. Видите, народ уже проголосовал. Так что не надо тут, не надо! (к Холмогоровой) Переходите к третьему пункту.
Карл Лацис: Нет, подождите-подождите. Тут надо разобраться.
Еропкин (вскакивает): Да уж! Огласите весь список, пжалста.
Тарасова: И суммы.

Счастная, Штруве, Козлова, Васнецова и Еропкин (хором громко): «Да!», «Огласите!», «Потерпим!», «Читайте!». Эль встаёт, идёт к столу, и протягивает список директору.
Кузина смотрит на документ, затем откладывает его.

Кузина (к учителям): Тут смотрите, какая штука. Плетнёв у нас человек новый, всего три месяца с нами. Да, у него за этот короткий срок отличные результаты. Прекрасные показатели! Школу опять же за три месяца на областную олимпиаду вывел…
Красавина: И победил! (учителя поддакивают)
Кузина: Всё так. Но поймите, департамент принял своё решение не потому, что школа взяла олимпиаду; тут Елена Леонидовна слегка погорячилась (смотрит на Холмогорову). Это премия по итогам всего года! всему коллективу! Вы не забывайте и про песенный конкурс, и прочее. Поймите! — за год!
Васнецова (вскакивая): Моих талантливых художников опять забыли упомянуть?
Кузина (машет, чтобы Васнецова села): Помним, Люда!
Красавина: Друзья! Но ведь это несправедливо! Получается, что предыдущий историк не получил премию, потому что сбежал, а нынешний — потому что новый?! Несправедливо это.

Учителя поднимают гул.

Эль: Полностью согласна с Красавиной, особенно учитывая сумму выплат. Может, всё же огласите, Нина Ильинична?

Кузина кидает злые взгляды то на Эль, то на бумагу.

Кузина: Это что, такая мода — в чужой карман заглядывать, чужие премии считать? Вы же уже видели… так зачем это всё?!
Эль: Ну так. Вдруг и другим интересно?!
Карл Лацис: Да читайте уже! Просим!

Нарастает гул, учителя встают с мест. Директор шарит рукой по груди и столу.

Кузина: Ой, кажется, в кабинете очки забыла.

Эль смотрит на неё и стучит себе по лбу пальцем.

Кузина (к Эль грозно): Что Вы себе позволяете?
Эль: На лбу у Вас.

Директор, не отрывая злобного взгляда от англичанки, снимает с головы очки.

Эль: Не смотрите так, Нина Ильинична. Бесполезно. Я заколдована.
Кузина: Приказ за номером 3214 городского департамента образования...
Эль: Можно без шапки?
Кузина (переходя на крик): Когда будете на моём месте, тогда и указывайте, где и что мне сокращать! А пока я тут директор, я решаю!
Эль: Ой-ой! Сколько эмоций. Молчу-молчу.
Кузина (ворчит): Не понимаю. Никогда никого не интересовало, а тут… Нет, пожалуйста, я могу… прочитаю, но что это решит?
Тарасова: Читайте уже…
Кузина: Так. Премировать…так…где это, а вот…. Веру Георгиеву — в сумме двенадцати тысяч двухсот тридцати рублей, Маргариту Доценко — в сумме одиннадцати тысяч девяноста рублей, Николая Еропкина — в сумме девяти тысяч двухсот пяти рублей, Марию Красавину — в сумме одиннадцати тысяч сорока двух рублей, Нину Кузину — в размере …ндадцати тысяч пятисот рублей, Любовь Кускову — в сумме четырнадцати…
Эль: Стоп-стоп-стоп, Нина Ильинична. Как-то неразборчиво прозвучало.
Кузина: Что неразборчиво? Кхе. Где? Голос у меня такой, кхе. Вот... Любовь Кускову — в сумме четырнад…
Эль: Нет, Вашу... Вашу премию можно еще раз огласить? (к Холмогоровой) Елена Леонидовна, сколько там?
Холмогорова (встаёт и читает через плечо директора): Так… а, вот… директору школы Нине Ильиничне Кузиной — в сумме (резко изменившимся голосом)… двухсот тридцати тысяч пятисот рублей.

Холмогорова смотрит на Еропкина. Лацис и Еропкин одновременно издают свист.

Эль (в полной тишине): Так вот! А вы говорите Плетнёв, олимпиада...
Красавина: Ну как же так, друзья? Нина Ильинична?! Дмитрий Фёдорович так старался. Он же тоже часть коллектива.

Учителя поднимают шум.

Кузина (к Эль): Рады, да?! Счастливы?! (к учителям) Тише! Дорогие мои, поймите! Сядете в моё кресло, хлебнёте директорских слёз, тогда сами станете столько же получать. Или вы думаете, что у меня в департаменте рука мохнатая? Или я сама себе такую сумму выписала? Премия начислялась согласно ставкам. Вон Елена Леонидовна тоже немало (смотрит в список) — сто одну тысячу… (вновь к Эль) а Вам, Дина Анатольевна, аж целых сто пятьдесят четыре выписано...
Холмогорова: Ни фига себе!
Кузина (к Холмогоровой с удивлением): Елена Леонидовна!
Холмогорова: Ой, простите. Но за какие ж такие заслуги ей на полтос больше? (к Эль) У нас с Вами, кажется, одна должность?!
Эль: Я английский веду. Забыли?
Холмогорова: А я — эстетику. Забыли?
Эль: Что, и у третьеклашек? Эстетика только с девятого, а английский — с начальных классов.
Счастная: Меня не назвали. Мне-то сколько?! Я ж и химию, и ОБЖ веду.
Козлова: А почему мне так мало? У меня тоже два предмета: биология и анатомия.
Васнецова: Но это ж копейки?! Краски одни, знаете, как подорожали?
Плетнёв (поднимается со своего места): Товарищи женщины, послушайте!

Все умолкают.

Плетнёв: Товарищи! Извините меня…
Еропкин: Блин, да чего ты всё извиняешься?!
Плетнёв: Друзья. Мне правда неудобно. Получается, что весь этот разговор о деньгах, вроде бы как, из-за меня случился. А я бы не хотел так. Давайте перестанем спорить. Вы придаёте слишком много значения деньгам. А я преподаю историю не из-за денег — от чистого сердца! Вся эта тема вокруг олимпиады... Это же не я один… Дети!.. Сами... Своим умом... Для них и для меня победа — уже праздник! Давайте прекратим считать деньги и двинемся дальше…
Васнецова (вскакивая): Обожаю Вас, Дмитрий! Разговоры о деньгах — это так пошло. Вы, историки, и мы, художники, существуем для высокого…
Еропкин (вскакивая и перебивая): Я вот не пойму... Дим, ты святой или юродивый?!
Васнецова (к Еропкину): Что за плебейские замашки — перебивать старших…
Тарасова: А мне тоже удивительно. Вы, Плетнёв, что? Не едите каждый день? В магазин не ходите? На ценники, похоже, совсем не смотрите?! Хоро-о-ш! Тоже мне... Ну если Вам деньги не нужны, отдайте мне. Я найду куда деть. У меня двое по лавкам.
Карл Лацис (глядя на часы на руке): Дорогие коллеги, лично меня слова и Плетнёва, и нашего директора вполне убедили. Давайте двигаться дальше...
Еропкин (вскакивает): Не, ну директор наш — соль земли, мать матерей! С ней, значит, понятно. С заведующими тоже, хотя вопросы, конечно, есть. Но я, значит, одного не пойму: а чёй-то мне меньше всех дали? Всем — одиннадцать, значит, кому — двенадцать, (кивает на Кускову) этой… (седьмая вода на киселе), ваще четырнадцать отвалили, а мне меньше десятки кинули.
Кузина (к завучу Холмогоровой): Уйми своего!
Холмогорова: Николай, успокойся!
Тарасова: Да, Коль, бери пример с историка нашего, святоши. Не думай о деньгах, думай о труде! Детях! Будущем нашей страны!
Кранцева: Почему Вы такая кровожадная, Евгения Петровна? Толерантней надо быть.
Тарасова (вскакивая): Почему? Потому... Потому что с двумя детьми и без мужа попробуй попеть каждый день с утра до ночи «Широка страна моя родная»! Днём на «Фасольке» голос дерёшь, а вечером ещё к долбозвонам бежишь, учишь этих ушлёпков, что на серебре едят. А там не тут — лишнего не скажи, не окрикни (передразнивает воображаемых учеников: «Это я петь не буду, этого я не понимаю»). Нервы, как струна. Домой выжатая прихожу. Собственных детей не вижу. А здесь на тебе — червонец в зубы — подавись, радуйся! И это за конкурс! За победу! (директору зло) А у самих там…
Эль: А я полностью разделяю негодование нашего учителя пения госпожи Тарасовой. Хватит мириться! Я считаю, что пора оценивать работу коллектива не только по ставкам, но и по справедливости. Предлагаю написать в департамент образования резолюцию с такой формулировкой: «Коллектив школы №41 города Ладоевска считает распределение денежных премий работникам коллектива несправедливым и предлагает пересмотреть её в равном вложенному труду соотношении.
Плетнёв: Вот это здорово! Прям, как в фильме «Премия»!
Еропкин: Чё-то не знаю такого…
Эль: Кто за?! Голосуем!

Эль поднимает руку. Постепенно за ней поднимают руки почти все учителя.
Не поднимают руки только Холмогорова и Кузина.

Кузина: У кого контракт со школой в августе заканчивается? Вера, кажется, у тебя?

Счастная, Георгиева и Козлова быстро опускают руки.

Кузина: Знали бы вы, сколько сейчас безработных учителей русского и литературы ко мне каждый день в дверь стучит!.. да и возраст у некоторых уже... Как говорится, «молодым у нас дорогу»…

Кранцева и Васнецова опускают руки.

Эль: Всё равно нас больше! Принято!
Кузина: Да чёрт с вами! Не обеднею.

Директор поднимает руку. Вслед за ней поднимает руку и Холмогорова,
и остальные учителя. Все аплодируют этому решению.

Кузина (устало вздыхая): Что там ещё, Лен? Давай закругляться.
Холмогорова (встаёт): На повестке дня разбор поведения учителя технологии Николая Еропкина. Выходите сюда, Николай Николаевич.
Еропкин: Чё это я идти должен? Мне и тут хорошо. Всем видно.
Георгиева: А что случилось?
Кранцева: Ой, правда, что?
Козлова: Да, расскажите!
Холмогорова (к директору): Нина Ильинична, пусть кто-нибудь другой! Не смогу.
Кузина: Николай, может, сам расскажешь?
Еропкин: А чё я? Ну было. С кем не бывает? Последний звонок же…
Кузина: Николай, это твоё «было» где угодно может быть, но не в стенах моей школы… это пятно!
Еропкин: Праздник же!
Кузина: Детям… у детей праздник, а у нас работа… понимаешь? Ра-бо-та! Ты как стёклышко должен… примером быть. А какой пример, если учитель в стельку…
Еропкин: Ой, да ладно…
Эль (смотрит в свой айфон): Еропкин, ты знаешь, что уже звездой ютьюба стал?
Кузина (прижимая ладони к груди): Как?
Эль (поворачивая к ней айфон): Вот полюбуйтесь!

Некоторые из учителей достают свои смартфоны и начинают в них рыться.
Еропкин наклоняется над впереди сидящей Тарасовой и смотрит видео с собой.

Еропкин: А чё?! Прикольно!
Кузина (к учителям): Ну что вы вот сразу? До дома невтерпёж?! Коля, ты хоть понимаешь, что завтра уже Малахов из Москвы со своей сворой будет?! И что я ему скажу?
Счастная: Ой, девочки, у меня телефон сел. Покажите кто-нибудь, что было-то!
Кузина: А было то, что на последнем звонке у выпускников наш тихий трезвенник в очередной раз набрался! Ведь не будешь отрицать, Николай? Вот! Не отрицает. Так, извиняюсь, наклюкался, что разделся до исподнего и стал орать непотребное.
Еропкин: А чё это непотребное-то? Я потребное. Я патриотическое орал.
Эль: И что же это было, Еропкин?
Еропкин: Чего было, чего было… Телефон же есть. Смотрите! Нормальные песни у «Любэ»... Про комбата пел! Ну да, перебрал чутка…
Эль: Тут только заключительная мизансцена.
Счастная: Блин, да что же? Что? Дайте глянуть…
Тарасова (к Георгиевой): Вера, он тут на себе рубаху рвёт. (к Еропкину) А ты ничего! В форме ещё!
Кранцева: И танцует хорошо.
Васнецова: Голый трудовик — омерзительное зрелище!
Козлова: Что-то про Крым кричит, не разобрать.
Кузина (вздрагивая): Что про Крым?
Еропкин: Кричал, что он наш! Нельзя?
Кузина: Это, положим, можно. А ещё что?
Еропкин (ободряясь): Ну, англосаксов пару раз послал на... А чё? Может, кто не согласен?!
Кузина (ударяет ладонью по столу): Прекращай выражаться! Тут тебе не там. Ну хорошо. По саксам, положим, согласна, но в целом…
Карл Лацис (перебивая директора): Простите-простите, госпожа директор. Я как представитель меньшинства с вами и с господином Еропкиным тут совсем не согласен.
Тарасова: Какого меньшинства, Карл? Ты что, гей?!

Раздаётся сдавленный смех учителей

Карл Лацис: Я представитель этнического меньшинства. Вы знаете, что я литовец, и мы всегда были против любой агрессии. Тем более вашей.
Тарасова: Чьей-чьей агрессии?!
Эль: А я поддержу господина Лациса. Выходка Еропкина безобразна с политической точки зрения. Она может вообще поставить крест на всех связях нашей школы со школами-побратимами. Вы же знаете, что мы дружим с учебными заведениями Казахстана, Вьетнама и Монголии. Делегации приезжают. Мы к ним ездим. Лично я не хочу рвать связи из-за поступка Еропкина. А представьте, какой резонанс нас ждёт, окажись видео с Николаем в мировой сети?!
Кузина: Николай, ну выпил... Ну найди кабинет, закройся и спи себе! Так нет же…
Тарасова: Подождите. Я тут чего-то недопоняла. (обращается к Карлу) Что ты там про нашу агрессию? Русские танки чё, уже по Риге маршируют, а?
Карл Лацис: Рига, к Вашему сведению, это в Латвии!.. Дилетант…
Тарасова: Да мне пофиг, фашист!
Карл Лацис: Что? Русьяс кьяуле… почему ты мне тыкаешь?
Еропкин: А ты дорасти до нас, карлик!
Карл Лацис (вскакивая): Русьяс кьяуле…
Кузина (повышая голос до крика): Ну-ка прекратили истерику! Мало нам одного Еропкина, так ещё и национализм с шовинизмом тут до кучи! Я надеюсь, дураков нет, — никто этот балаган не снимает сейчас, а?!

Учителя начинают прятать телефоны по сумкам и курткам.

Карл Лацис: Нина Ильинична, я возмущён! Это чистой воды дискриминация…
Кузина: Уф, какие мы все нежные! Хватит, Карл, хватит… Я ценю Ваш педагогический дар, Ваше умение преподавать детям информатику, но Ваши явные антироссийские настроения терпеть не намерена. Вы уж их как-то подберите, спрячьте эту Вашу обиду.
Карл Лацис: Раз так, то я считаю, что делать мне здесь больше нечего. Ваши имперские замашки у меня вот где. (вскакивает и с шумом выходит из кабинета)

Довольный Еропкин бьёт ладонью по ладони учителя музыки.

Тарасова: Йес!
Васнецова (Тарасовой): Вам бы не музыку преподавать, а НВП!.. Строевой шаг!
Кузина: Докричались! Теперь нового педагога по инфе искать. А всё ты, Еропкин, ты, паскудина…
Плетнёв (вскакивает): Товарищи, так нельзя! Карл наш друг! Коллега. Возможно, он заблуждается. Вот недавно к нам из Америки прилетала школьница Саманта Смит...
Эль (с удивлением): Недавно?!
Плетнёв: Да, но это не важно. Она так же сперва рассуждала, думала, что все мы плохие, звери, убить их хотим. А, между прочим, родители девочки тоже были педагогами. Так вот, девочка написала письмо нашему Генеральному секретарю товарищу Андропову. Получила ответ. Прилетела сюда. Мы её тепло встретили и показали, как живём. Саманта увидела всё своими глазами. Поняла, что всё не так, как ей говорили,.. а перед отлётом она произнесла самые важные слова: «Будем жить!» Возможно, Карл понял что-то неправильно. Надо открыть ему глаза, показать истину. Я вообще не понимаю причины вашего спора! Мы живём в одной дружной стране!.. Крым и так наш! О чём вы вообще спорите?
Счастная: Молодец, Фёдорыч!
Еропкин: Хорошо сказал!
Плетнёв (направляясь к двери): Я его сейчас верну… (открывает дверь и выбегает)
Тарасова (негромко): Я бы догнала и в морду, а он «верну»… странный...
Васнецова: Всё бы Вам «в морду». Даже удивительно, что Вы преподаёте музыку. Нонсенс!

Учителя шумят. Штруве тянет руку. Директор смотрит на часы.

Кузина (к Штруве): Нет, Полина, не отпущу. Есть ещё время.
Штруве: Нина Ильинична, я о другом.
Кузина: Что ещё?
Штруве: Думаю, что вопрос с видео… ну с Еропкиным... решить просто. Надо найти того, кто выложил, и попросить его удалить.
Эль: А что?! Дело говорит.
Кузина: Мысль хорошая. Вот Вам и поручим найти, кто выложил.
Штруве: Я по сетям не спец. Карл мог, но теперь…
Тарасова: Ан нету его таперь...
Еропкин: Да знаю я, кто слить мог.
Кузина: Хорошо, что знаешь. Значит, не все мозги пропил. Реши вопрос, Николай. И если эту грязь уберёшь, то со школы клеймо снимешь. Это тебе зачтётся. Но вот то, что ты себя контролировать уже не можешь, это ни в какие ворота. Давайте думать, что нам с Еропкиным делать. Какие предложения?
Холмогорова: Предлагаю ограничиться строгим выговором.
Эль: Мало. Думаю, пора увольнять.
Кузина: Ну спасибо!

Открывается дверь. Входит Плетнёв.

Плетнёв: Не догнал, ушла Прибалтика… (безнадёжно машет рукой.)
Кузина: Вот! Похоже, одного мужика уже потеряли. И что, ещё одного уволить?! Поработайте с моё, тогда разбрасывайтесь мужчинами. Уволить! Дай бог, одну замену к сентябрю найду. Уволить! Мужик сейчас вон какой пошёл…
Счастная: Нервный...
Кузина: Да, нервный…
Козлова: Мелкий...
Кузина: И мелкий…
Тарасова: Слабый...
Кузина: И слаб… Мужчина — вообще исчезающий вид. То, что в нашей школе аж три мужика — это ж счастье… детям. Вон, в сороковой — двое: трудовик и физрук, в девяностой только один — физрук. А в четвёртой гимназии вообще ноль. А вам бы всё уволить! Так, решаю: Еропкину Эн Эн объявить строгий выговор с предупреждением!
Эль (в сторону): Ага, сто семнадцатый…
Кузина (к Эль): Я всё слышу. Закончили с этим.

Учителя начинают с шумом вставать со стульев, собираясь уходить.

Кузина: А что, была команда «расходимся»?
Штруве: Нина Ильинична, секция ж?!
Кузина: Уйти может одна Полина. (Физрук прощается и покидает кабинет.)
Кузина: Остался один вопрос. Последний. Я даже не знаю, с какого бока к нему подойти, потому что вообще из ряда вон. Особенно грустно от того, что случилось это с тем, от кого меньше всего ждали…
Счастная: Что случилось?
Козлова: Что такое?
Кузина (к Холмогоровой): Зачитайте Вы.
Холмогорова (берёт письмо, встаёт): «Директору общеобразовательной школы номер сорок один Нине Ильиничне Кузиной от Жечкиной Александры Осиповны... заявление».
Кузина (перебивая завуча): Надеюсь, никому не нужно рассказывать, кто такой папа Кости Жечкина? Что он для нашей школы?!

Голоса учителей: «Знаем! Знаем!»

Кузина: Хорошо. Дальше…
Холмогорова: «…двадцать четвёртого мая этого года мой сын пришёл домой с гематомой на голове и кровоподтёком на шее. На мои расспросы, что случилось, сын ответил, что был избит преподавателем истории Дмитрием Плетнёвым…»
Плетнёв (вскакивая): Да я его только по касательной… по шее…

Учителя возмущённо шумят.

Васнецова: Не может быть! Вы! Кого я так боготворила и… по шее?! Какой ужас!
Кузина: Тишина! Читайте дальше, Елена Леонидовна!
Холмогорова: «Прошу разобраться и принять безотлагательные меры во избежание дальнейших серьёзных разбирательств и обращений в органы правопорядка».
Кузина: Всё?
Холмогорова: Всё! (садится)
Кузина: Коллеги! Вот что у нас с мужиками, а? Один из меньшинств, второй пьёт, третий руки распускает...
Эль: Это неслыханно! Даже Еропкин себе такого не позволяет.
Еропкин: А чё сразу Еропкин? Я вообще, если кто не заметил, детей очень даже люблю.
Красавина: А я думаю, что была причина... была. Дмитрий Фёдорыч ни с того ни с сего не может… я знаю… он хороший.
Эль: И Вы его ещё оправдываете? Вы в своём уме, Мария? Они же дети!
Плетнёв (вставая): Нет, Маша. Коллектив прав. Мне нет прощения. Не сдержался.

Учителя возмущаются, шумят.

Кузина: Та-а-к. А Вы понимаете, чем это может Вам грозить? Тут не просто увольнением, тут сроком пахнет. Коллеги, вы все знаете, как я отношусь к нашему новому члену…

Резко вскакивает Васнецова.

Кузина: То есть…ну вы поняли… к новому члену нашего коллектива.

Васнецова садится.

Кузина: Я Вас уважала, Дмитрий Фёдорович. Да, уважала с первого дня знакомства, когда Вы пришли и предложили вести у нас историю. И, если помните, приняла Вас в середине года, хотя, если честно, имела полное право этого не делать. Вы, кстати, до сих пор мне справку об отсутствии судимости не донесли… четвёртый месяц жду. Но я, как видите, терпеливая. А почему? Потому что у выпускников экзамены на носу. Потому и взяла. Оказала, так сказать, доверие. И всё это время уважала, даже несмотря на то, что чуть не со второго дня нашего знакомства у нас с Вами начались разногласия… Вы понимаете, о чём я?
Плетнёв: Да, конечно. Вы требовали, чтобы я учил детей по этим новым учебникам.
Кузина: Хорошо, что понимаете…
Плетнёв: Да, Вы ещё утверждали, что они написаны историками, но я прочитал лишь пару страниц и понял, что они написаны полным идиотом, но не человеком, носящим звание историка. А обществознание?! Там ещё хуже…
Тарасова: Плетнёв прав! Я тут своим обормотам помогала историю учить… Не, раньше как-то не задумывалась: история, она и есть история! — не математика там или русский. Ну чего? В таком-то году Бородинское сражение началось, а в таком-то — Великая Отечественная закончилась. А тут читаю, что, оказывается, не большевики царя свергли, а некая «элита»… Я так и села! Нас же, получается, не тому учили? И кому верить?!
Георгиева: Жень, ты бы знала, какие сейчас в учебниках математики задачи пишут, с катушек бы съехала…
Эль: Коллеги, позвольте! Все учебники нам спускает министерство. Да, они несовершенны. Но что будет, если каждый учитель начнёт преподавать сообразно своему желанию? Хаос! Так, Плетнёв?
Красавина: А олимпиада? Или Вы забыли уже? Это ж всё он!
Кузина: Не забыли, Маша, помним. Только за одно это я готова простить нашего милого доверчивого Дмитрия Фёдоровича. Но вы знаете сын КОГО Костя Жечкин? Напиши это письмо хоть все родители десятого «А» или там седьмого «Б», я бы и ухом не повела. Но Костя! Это сын та-ко-го человека!
Плетнёв: Товарищи, родители мальчика — такие же люди, как мы, и мне всё равно, кто они. И им уже не помочь, но я знаю, чем помочь мальчику. Его ещё можно спасти. Я знаю, как ему помочь!
Эль: Ну да. Вы человек новый... А я расскажу, кто у Кости папа…
Плетнёв: Не стоит.
Эль: Ну, как хотите. Пеняйте на себя.
Кузина: Дмитрий Фёдорович, я не знаю, из-за чего у Вас с мальчиком конфликт, да и знать не хочу. Я одно прошу: Вы пойдите к ним и извинитесь. Я позвоню папе, договорюсь о встрече.
Красавина: А почему Вы так уверены, что виноват Плетнёв? Он же наш коллега, наш друг. Почему его никто не защищает?
Тарасова: Маш, я с тобой согласна. Но бить детей?!
Красавина: Но почему не разобраться? Мы вот так с ходу готовы поверить этому письму?! Судим честного порядочного человека! А вы? Мы все не без греха!
Кузина: Мария Олеговна, Вы нас в чём-то обвиняете?! В чём? И вообще мне странно слышать это от Вас.
Холмогорова: Почему странно?
Кузина: Потому что ещё недели не прошло, как Маша в этом самом кабинете слёзы лила и просила меня… Не так ли, Мария?!
Козлова: Ой, как интересно!
Кускова: Ого! Всё только начинается...
Васнецова: Мир на глазах рушится...
Счастная: А чего случилось-то, Маш?!
Красавина (к директору): Да, положим, было. Но то — другое. К делу не относится.
Кузина: Как другое? Не ты ли его последними словам кляла?
Козлова: Ой, как интересно!
Красавина (к директору): Я тогда погорячилась. А потом пришла в себя, подумала… короче, Дмитрий Фёдорович прав... всегда прав!
Кузина: Здрасьте-приехали! Сначала приходишь, ревёшь: бросил! бросил! А я вам что тут? Подушка или жилетка?.. мамочка, которая выслушает, простит?
Счастная: Ой, Маш, а кто бросил-то?
Тарасова (к учителю химии): Заработалась ты... За алхимией своей жизни не видишь. Машка наша втюрилась в историка, а он её кинул.
Козлова: Как втюрилась? Когда?
Счастная: Маш, ты беременна?
Васнецова: Содом и Гоморра! Я уволюсь.

В кабинете поднимается шум.

Эль: Ну знаете, Нина Ильинична! Распустили Вы школу. Позор!
Кузина: Ой, кто бы говорил?!
Эль: Я не поняла…
Кузина (к Эль): Давайте не при людях, Дина Анатольевна. Мы с Плетнёвым ещё не закончили. Но потом, если хотите, и о Вас можем…
Эль: Вы мне угрожаете?
Кузина: Нет. Пока только предупреждаю…(ко всем учителям) Тише! Давайте решать.

Руку тянет психолог Кускова.

Кузина: Слушаем, Любовь Сергеевна.
Кускова: Я в школе человек, можно сказать, новый. Второй год всего. Но хочу выразить восхищение — наша школа просто необыкновенная! Я, правда, после института в садике работала, но мы же с подругами списываемся, интересуемся, кто как работает. Кто-то в Питере, кто-то в Москве осел. И вот они пишут, что там, где они сейчас трудятся, просто мрак, тоска зелёная. Приложения своим способностям для нас, детских психологов, практически нет. А наша школа замечательная! Здесь, слава Богу, каждую неделю что-то происходит. Я же в науку потом хочу… статьи пишу, материал собираю. Так вот, наша школа — просто кладезь. До недавних пор — каждый день конфликт, каждый месяц — то участковый приходит, то полиция. Во всех классах буллинг процветал. Сейчас, к сожалению, заметно тише стало, но всё равно: то в олимпиаде победа, то в конкурсе песенном. А взять тот случай с Кутеповым, историком, что до Плетнёва был. Это ж какой материалище…
Кузина: Не надо про Кутепова. По делу есть что?
Кускова: Подождите, Нина Ильинична. Этот пример показательный. Смотрите: одиннадцатиклассница влюбляется в своего учителя... Залетает от него…
Кузина: Беременеет. Мы знаем, как было... без подробностей...
Кускова: Ну да, беременеет. Родители узнают и подают в суд. Но девушка и учитель сбегают и от родных, и от полиции. В никуда. Понимаете?

Учителя хором: «Нет!»

Кускова: Ну как же?! Это же жертвенность! Представить, чтобы Ромео и Джульетта жили в наше время, в наши дни — это нереально круто!
Кузина: К чему это Вы?
Кускова: Так здесь то же самое. Два учителя. Две половинки… Две души встретились! Нашли друг друга... Маша залете… забеременела…
Красавина: Прекратите! Я устала от Ваших шуток. Не беременная я!
Кускова: Не важно. Но Вы его оправдываете, защищаете даже тогда, когда Плетнёва хотят отправить в тюрьму…
Кузина: Что Вы несёте? Никто никого сажать не собирается. Садитесь, Кускова. В тюрьму! Скажете тоже. Мы лишь просим: «Дорогой Дмитрий Фёдорыч, сходи извинись перед папой Кости!» А он, как бык, упёрся рогом — и всё тут!
Козлова: Не, Мань, ты не держи в себе... Скажи. Мы ж коллектив... Поможем, если что.
Счастная: Да, Маш. Ты скажи. У меня, если что, врач знакомый есть.
Тарасова (поворачивается к Счастной и Козловой, стучит себе пальцем по лбу): Вы дуры совсем?!
Козлова (зажимая себе рот): Ой!
Еропкин (встаёт): Так, бабоньки. Вижу, дело принимает трудный оборот, а у меня, значит, уже трубы горят …
Эль: Трубы у него горят!
Холмогорова: Коля, не позорься!
Еропкин: Да я не в том смысле… курить хочу, сил нет. А тут такое дело. Короче! Слушал я вас, слушал, и вот что... Дмитрий Батькович, я за эти три месяца, что ты у нас, к тебе, значит, прикипел, и даже стал считать тебя своим другом. А ты меня подвёл. Ой, подвёл. Не знаю, что у вас там с Машей было, но её я знаю давно. Маша святая!

Учителя хором: «Точно!»

Еропкин: Не знаю, за что ты Жечкина саданул, хотя догадываюсь. И, если честно, мне пофиг — значит, заслужил. Но, извини, Машу обижать не дам. За каждую её слезинку, значит, за каждую её морщинку любому морду набью. И как я тебя, Фёдорыч, ни уважаю, а это сделаю… (тяжёлым шагом наступает на Плетнёва, готовый ударить).
Холмогорова (бросается оттаскивать Еропкина): Коля, не надо!

Поднимается крик и визг. Еропкина оттирают от Плетнёва.

Эль (аплодирует): Браво, Еропкин!
Васнецова: Вавилон! Точно, уволюсь!

Широким шагом в кабинет входит Карл Лацис, оглядывает учителей. Все затихают.
Карл гордо подходит к столу и вынимает оставленный под ним портфель. Смотрит на Тарасову. Та пугает его окриком. Лацис вздрагивает и быстро убегает под смех учителей.

Плетнёв: Да я перед Машей сразу извинился и покаялся!
Кузина: Господа, очнитесь! Мы не Машу-Петю разбираем, мы рукоприкладство учителя разбираем…
Эль: А давайте у нас коллектив сам решит, что ему важнее! Продолжайте, Плетнёв.

Директор разочарованно машет рукой. Плетнёв встает напротив Красавиной
и обращается только к ней.

Плетнёв: Робеспьер, Троцкий и даже Ленин и Сталин, хоть у последних и были жёны, — все они были, по сути, несчастными людьми. Маша, я уже тебе говорил и тут могу повторить. Ты чудный, тонкий, милый человек! Когда я только тебя встретил, я сразу почувствовал родство. Видел, что и ты ко мне тянешься. И всем своим существом хотел сказать... «нет», хотел остановить тебя, но не мог. Силы сказать это проклятое «нет» нашёл только на финале олимпиады. Подумал ещё: победим, обязательно ей правду скажу, признаюсь. Ты помнишь?
Красавина: Да.
Плетнёв: Тогда ты должна помнить, что я тебе говорил. Почему не можем быть вместе...
Тарасова и Васнецова (одновременно): Женат?!
Плетнёв (обращается ко всем): Послушайте! Все мы приходим в этот мир не просто так. Не просто есть, пить, строить. Мы не просто так учим, болеем, живём. У нас у всех на Земле есть миссия. Вот Вы, Дина Анатольевна, знаете свою миссию?
Эль: Ну это... Я так сразу не готова ответить…
Плетнёв: А Вы, Людмила, знаете свою?
Васнецова (вскакивая, с пафосом): Меня Бог послал на землю нести свет красоты и дарить людям…
Плетнёв: Понятно. А Вы, Евгения?
Васнецова (садится, обращаясь к учителям): Почему меня всё время перебивают? Плебейская черта…
Тарасова: Да мне на роду написан нотный стан. У меня и бабка в хоре пела, и дед тапёром был…
Плетнёв: А у Вас, Кармелита?
Кранцева: Ну буквы разные писать тонким пёрышком в тетрадь… что там ещё?.. книжки добрые любить и воспитанными быть...
Холмогорова: Учат в школе, учат в школе, учат в школе…
Кузина: Это Вы к чему, Плетнёв? Я вот, например, свою миссию в вечном руководстве школы не вижу. Но у всех у нас здесь одна миссия — давать детям знания. И другой нет!
Плетнёв (возбуждённо подскакивает к столу президиума): Вот! В этом таится глубочайшее заблуждение. Педагогика — миссия единиц. Это тоже дар, но все мы рождены для более высокой цели. Ваша, женская — продолжать род, воспитывать детей...
Красавина: Дима, но та, про которую ты мне говорил, это же полная чушь!

Учителя хором: «Какая?», «Что?»

Красавина: Он верит в дело… революции!
Кранцева: Что?
Счастная: Какое дело?
Георгиева и Васнецова (вместе): Что за бред?
Кузина: Так, Плетнёв, я что-то не догоняю... Это что? Вы с Машей не смогли сойтись потому, что у Вас миссия?
Плетнёв: Да, но только не надо так упрощать. Всё очень серьёзно!
Кузина: Это я вижу. И Ваша миссия — это революция?!
Плетнёв: Маша не всё понимает. Наоборот, не революция, а ползучая либеральная контрреволюция. И да, моя миссия — её остановить.

Все на несколько мгновений замирают в недоумении.

Васнецова: Ой, мне плохо!
Эль: А-а! Ну тогда всё понятно.
Кузина (вскакивает и кричит ): Что? Что вам понятно-то? Плетнёв тут дурочку разыгрывает, идиотом прикидывается, а вам понятно всем?! (Плетнёву) Мне вот понятно, что папа Жечкина Вам завтра голову оторвёт, у него это на (щёлкает пальцами)... фьють! — и нет человека. А им «понятно»!
Эль: Да что ж Вы так разошлись? прям, пожар! Берегите нервы, они не восстанавливаются! (Плетнёву). А я-то всё думаю, с чего это у нас по школе пионеры в галстуках маршируют, речёвки изо всех углов, комсомольские сборы по субботам. Ой, чуть про уроки политинформации не забыла. Так это всё ваша инициатива, Плетнёв?
Кузина: Да, но с моего согласия.
Эль (произносит с сарказмом): А давайте ещё «красный уголок» откроем! А что? Флаги опять развесим... горны, «Ленина» достанем. Надеюсь, Нина Ильинична, Вы не сделали глупость: не выбросили бюст вождя? Очистим его, отмоем — и в «уголок»! А?!
Еропкин: А чё?! Хорошая идея!
Тарасова: Лично я — за!
Холмогорова: И я!
Эль (распаляясь): А я против! Все эти лозунги: «Партия — ум, честь и совесть» — поперёк улиц, эти плакаты: «Экономика станет экономной» или что там… — тьфу, уже и не помню... А в тарелке — щи пустые, в холодильнике — мышь повесилась, в животе — целый день ветер гуляет, потому что всю стипендию спекулянтам отдаёшь, чтобы нормальные чулки, туфли, косметику иметь, а не то дерьмо, что на прилавках. А почему? Потому что стране больше стали давай, больше угля на гора, да надои повышай. Потому что последнее с себя сними, но друзьям в Африке отдай. А где теперь эти друзья? Где? Что, забыли все про прилавки пустые, забыли щи на одной воде?
Кузина: Дина Анатольевна, нам очень дороги Ваши воспоминания, но давайте ближе к сути. Что по Плетнёву? Надо решать, друзья.
Еропкин: Нет, ребята, у меня, значится, тоже внутри всё горит, поэтому давайте чётко разберёмся. Я сам тут с наскоку готов был Плетнёву морду бить... и за Машу, и за пацана этого, но вот зав по административно-хозяйственной работе нам про былое напомнила, и я уже резко сомневаюсь в виновности историка. Смотрите, до появления Плетнёва что у нас было? (Начинает загибать пальцы) Старшеклассники где хотели курили? Курили! — Раз. Во время урока могли без спросу встать и уйти? Могли! — Два. На переменах возле школы дрались? — Три. А он пришёл, и всё как-то по-другому стало. Все дети при деле: кто в «Зарницу» играет, кто в военно-патриотическом отряде себя нашёл.
Красавина: Авы помните Шуткина и Цыпкина? Это ж вообще тихий ужас, неуправляемые! Матери их ко мне по два раза на неделе в школу в слезах прибегали плакали: «Сладу с ними нет, повлияйте!». А теперь?!
Холмогорова: Да, а случай с Торжиковой? Помните, как месяц назад Дмитрий Фёдорович всё разрулил? Весь её класс перевёл на первый этаж, только чтобы инвалид могла со своими учиться…
Еропкин (стоит с поднятым над головой, сжатыми в кулак пальцами): Пять! Этого что, мало? И мы должны отдать такого человека на растерзание папе какого-то Жечкина? Уж я не знаю, каким умением и талантом надо обладать восьмикласснику, чтобы вывести из себя нашего дорогого Плетнёва, но Дмитрия Фёдоровича мы за так не отдадим! Нет!
Кранцева: Вы знаете, я сперва сама была против появления в школе пионеров и линеек-сборов этих. Ну что-то, видимо, из детства... Переела... Да и вообще, вперёд надо идти, не топтаться. Я за развитие. Но вот тоже хочу пару слов в защиту Дмитрия Фёдорыча. Есть у меня в десятом «В» девочка — Зварыкина Катя. Вы её наверняка помните. Такой тип: всё знает, все книги прочитала — жить ей уже скучно. Я сначала думала: ладно, в возраст такой вступила... гормоны, мальчики там, звонки, луна, поцелуи. Ан нет! Каждый мой урок литературы срывала. Каждый! Я им только начну рассказывать про, к примеру, Каренину: мол, такой тип русской женщины, стремление к выбору, свободе, поиск любви… А она тут же спорить: мол, нет у Карениной никакого стремления — похоть одна на почве роскоши и безделья, а всё, мол, от «стойкого когнитивного диссонанса». Это присказка у неё такая. Как начнёт она про этот свой «диссонанс» талдычить, считай, всё! Урок сорван. Или взять «Мать»...
Еропкин: Чью?
Кранцева: Горького! Я им про растущее самосознание русского пролетариата, про то, что от забитой бессловесной бабы Ниловна прошла путь до идейного борца... Так Зварыкина опять давай свой когнитивный диссонанс вставлять. Начиталась психологов модных и шпарит по ним нужно-не нужно. А дети слушают, впитывают. Я как-то ревела после урока — тут Плетнёв и зайди. Я Дмитрию Фёдоровичу всё про Катьку и рассказала. Уж не знаю, что он там с ней сделал и как у них всё было, но с тех пор девочка как шёлковая. Одни пятёрки, и рот открывает только по делу.
Кузина: Очень интересно. А почему мы об этом только сейчас узнаём, Кармелита Дауровна?
Кранцева: Я не думала, что это важно. К тому же у всех у нас свой скелет в шкафу.
Кузина: Так. Это меняет дело. Какой Вы, однако, Плетнёв, непростой.
Георгиева: Ко мне тут тоже мамаша приходила. За сына благодарила. А я-то всё думала: почему ко мне? Было такое: пару месяцев назад в магазине с Дмитрием Фёдорычем столкнулась, разговорились. Я обычно со своими проблемами сама справляюсь (жизнь научила не болтать лишнего), а тут что-то разоткровенничалась: возьми да и ляпни про этого мальчика, про Петухова. Нет, так-то он хороший, тихий. Но была у него одна особенность: как двойку огребёт, идёт лампочки в подъездах бить. А если сразу две схлопочет, то уже и до соседских окон добирается. Весь дом от него выл. Мать всю зарплату на стёкла тратила. А после нашего разговора с Плетнёвым всё как-то стихло. Потом я этого Лёшу, да, Лёшу Петухова, в отряде пионеров видела. Ходит. Марширует. По всему, нравится ему. Так что я тоже всеми руками за Дмитрия Фёдоровича. У него талант убеждения.
Эль (усмехаясь): Ну Вы у нас Плетнёв, прям, золотой какой-то выходите.
Красавина: А я уверена, что и в истории с Жечкиным Дмитрий Фёдорович кого-нибудь защищал. Так ведь, Дима? Так?

Учителя дружно: «Так что было, что?»

Плетнёв (встаёт): На перемене я услышал, как Костя громко и, главное, грязно хвастался друзьям, что сделает с одной девочкой. Я не могу вам этого пересказать в силу… (замялся, потом продолжил) …я его одёрнул и заставил извиниться за свои слова.
Васнецова (вскакивает и с криком выбегает на середину сцены): А-а-а! Если сейчас Плетнёва не освободят, то я наложу… наложу на себя руки! Слышите? слышите меня?

Все в шоке затихают. К Васнецовой подходит Кузина.

Кузина: Людочка, только спокойствие! Вон видишь, дождик за окном? Кап-кап. Сейчас мы пойдём его рисовать. Пойдём ведь?!

Васнецова смотрит на Кузину и кивает в ответ. Кранцева подносит стакан с водой.

Кузина (Козловой): Уведи её.
Козлова: Пойдём... Пойдём рисовать, Людочка! (уводит Васнецову)

Кузина возвращается на место.

Кузина: Нда! Доорались! Давайте-ка все успокоимся. В общем так, заявление мамы Жечкина беру на себя. Вопрос по Плетнёву решён и с повестки дня педсовета снимается.
Эль: Э нет, погодите. Как это у Вас так легко получается, Нина Ильинична? Хочу ставлю — хочу сниму... Он не ровесника, он ребёнка ударил! И ладно бы только это — полбеды. Но я хочу вернуться к этим заигрываниям с красным галстуком. Это что же, господа? Вы совсем ослепли? Не видите?

Учителя хором: «Что? Где?»

Эль: Вам не понятно, что Плетнёв пытается у нас возродить? Нет, я понимаю, что многим хочется обратно в эСэСэСэР, как Еропкину и Тарасовой. Им стабильность подавай, чтоб, как в гробу, тихо и смирно. А я, например, резко против. Да и эти Ваши, Плетнёв, вечные цитаты Ленина, Маркса. Это же путь назад. В кровавое прошлое, в ГУЛАГ! Если это сейчас не остановить, то мы все через год на плетнёвских линейках Сталина будем цитировать…
Кузина: Это уж явный перебор!
Эль: Да, именно перебор. Мы стремимся делать наших детей светлее, целеустремлённей и одновременно толерантней. Чтобы они выросли в духе свободы и самоуважения. Чтобы они не стали винтиками в руках манипуляторов и государства. Чтобы на выходе была свободная думающая личность, а не мешок, извиняюсь, с цитатами канувших в Лету вождей с их отжившими идеями. Нет, я резко против всех плетнёвских затей! Нет большевистским игрищам в нашей школе!
Кузина: Вообще-то «перебор» к Вам относилось.
Эль: Не поняла?!
Кузина: Хватит ораторствовать, Дина Анатольевна. Я по Плетнёву вопрос закрыла.
Эль: А я нет! Или Вы хотите, чтобы завтра на стол в департаменте образования моя докладная легла?
Кузина: На предмет?
Эль: На предмет избиения ребёнка... и премии…
Кузина: Ах! Опять премия! Вот в чём всё дело!
Эль: И в этом тоже.
Кузина: Угрожаете?! Мне? Дина Анатольевна, я пока сдерживаюсь, поэтому прошу: возьмите свои слова обратно или Вы сильно пожалеете.
Эль: Ни за что!
Георгиева (снимает куртку): Уф! Пошла жара!

Кузина роется в сумке, достаёт свой айфон и вновь разворачивается к Эль.

Кузина: Дина Анатольевна, напомните-ка мне, где Вы должны были дежурить в вечер последнего звонка?
Эль: Какое это имеет отношение к Плетнёву и… вообще? Ну… возле столовой дежурила, ведь Елена Леонидовна в тот день не могла…
Холмогорова: Да, я же у Вас отпросилась, и Дина меня заменила.
Кузина: Я помню. (к Эль) Тогда что Вы делали весь вечер в кабинете труда?

Учителя дружно: «Ах!». Холмогорова поворачивается к Еропкину.
Тот демонстративно начинает отчищать на халате пятно, как бы не замечая Холмогоровой.

Эль: Не знаю. Ничего не делала. Я там вообще не была.
Кузина: Точно?
Эль: Я не понимаю, что Вы хотите сказать?
Кузина (сквозь зубы): Дина, если я сейчас нажму на кнопку, пути назад не будет. Извинись сейчас же.
Эль: Госпожа директор! Я не боюсь Ваших угроз!
Кузина: Как хочешь — я предупреждала (включает видео и показывает его Эль).
Эль (изменившимся голосом): Можно это выключить? Я всё поняла…
Кузина: Хорошо поняла?
Эль: Да-да. Хорошо.

Эль встает, поправляет юбку. Откашливается.

Эль: Коллеги, друзья. Я осознала свою ошибку и приношу свои извинения как Нине Ильиничне, так и Дмитрию Фёдоровичу. Я вовсе не против ваших нововведений. (садится)

Учителя в недоумении перешёптываются.

Кузина: Если вопросов нет, то педсовет окончен. Следующий — через неделю. Поговорим о распределении ролей на ЕГЭ. Всех благ.

Учителя встают и расходятся.

Кузина: Плетнёв! До конца недели жду справку об отсутствии судимости.

Плетнёв кивает и выходит. К Кузиной подбегает Кускова.

Кузина (Кусковой): Не сейчас. (к Эль) А вот Вас, Дина Анатольевна, попрошу остаться.


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Тот же кабинет. Кузина ставит на стол бутылку коньяка, вынимает конфеты из сумки.

Кузина: Подашь стаканы? (Эль нехотя поднимается, но все же идёт за стаканами).Там и нарезка у неё где-то была, неси сюда.

Эль приносит закуску и стаканы.
Кузина приглашает сесть и разливает по стаканам коньяк.

Кузина: За тебя, Дина. Мне ж полтора года — и на пенсию. Так что всё-всё тут твоё будет. Владей!
Эль: Вовек не забуду.

Не чокаясь, выпивают.

Кузина: Ну ты язва, мать. Все ещё дуешься?! Эх, знала бы ты, как я от всех вас устала. Домой прихожу — сразу в ванну. Ноги гудят... Спина... Голова... Каждый раз думаю: не дойду, свалюсь на полдороге. Дина, ты на меня не серчай за сегодняшнее. Но ты меня очень разозлила. Очень!
Эль: Да брось. Забыли.

Чокаются и выпивают.

Эль: Я только не поняла, чего ты так этого Плетнёва защищаешь? Без году неделя у нас, а ты прям стеной за него! Обидно…
Кузина: Ничего ты не смыслишь — он редкий! Лучше скажи, как Николай?
Эль: В смысле как мужик?
Кузина: Ха! Ну конечно! Какой он препод, я знаю…
Эль: О господи! Да как-как?! Все они одинаковые. Строят из себя, пыхтят, хвост веером расправляют, а на деле — пшик!

Смеются, чокаются и выпивают.

Кузина: Так и думала. И чего Ленка так в него вцепилась: бабник, пьёт, курит!
Эль: А как ты нас засекла? Сказал кто?
Кузина: А может, и сказал?! Есть ещё добрые люди.
Эль: Дай угадаю — Кармелита? Нет? Ну тогда эта дура Васнецова?!
Кузина: Не гадай. Не скажу. А видео, хошь, хоть щас удалю. Хошь?

Слышен стук в дверь. Кузина прячет бутылку под стол.

Кузина: Войдите!

Входит следователь Юрий Скоков. В его руке папка.

Скоков: День добрый. Меня зовут Скоков Юрий Сергеевич. Я старший следователь Следственного комитета (показывает удостоверение). Мне нужна директор школы Нина Ильинична Кузина.
Кузина: Это я. А каким ветром к нам органы? Опять кто-то кое-где у нас порой?
Скоков: Скажите, за последние месяцы к вам похожий человек приходил устраиваться в школу?(достаёт из папки фотографию, показывает директору).
Эль (тоже тянется посмотреть): Это ж…

Кузина незаметно толкает её в бок и оттирает от следователя.
Эль икает и садится на место.

Кузина: Нет. Таких, точно, нет. У нас всего три мужика в школе. Своих бы всех узнала.
Скоков (к Эль): Может, Вам знаком? Мне показалось, Вы узнали.
Эль: Не-а. На артиста похож. Как его…да, Эль Пачино…
Скоков: Уверены, что не приходил? Может, в дворники нанимался, в сторожа?!
Кузина: Да Вы садитесь. Хотите колбаски, чаю фирменного?
Скоков: От чая не откажусь. Набегался...

Эль вскакивает и идёт включать чайник.

Кузина: А расскажите, с чего такой переполох? Кто на фото?
Скоков: Да больной один. Из областной психушки сбежал. Уже четыре месяца ищем.
Эль: Господи!
Кузина: Та-а-к, а подробнее?!
Скоков: Да не волнуйтесь! Он тихий, и в своем роде даже оригинал. Вы, может, слышали, в 90-м году во время парада на Красной площади покушение было на Горбачёва. Так это он — Шумов Александр Анатольевич, 56-го года рождения. Так вот, после покушения он сначала отсидел, а потом его в психушку определили. Вот там-то он умом и поехал.

Эль наливает коньяк в чайную чашку.

Эль: Как «поехал»? В смысле?
Скоков (не обратив внимание, что ему налили, пьёт): Ого! Какой крепкий у вас... чай!
Кузина: Благодарные ученики! — несут и несут! Не откажешь. Так что там с Шумовым этим?
Скоков: О, это интересно! Врачи утверждают, что пока он у них был, то всё про какую-то особую миссию говорил.
Кузина: Может, он себя мессией ощущает? С Богом сравнивает?!
Скоков: Нет. Он почему стрелял? Он-то думал, что убийство Горбачёва — его миссия. Будто бы так он мог остановить распад СССР.
Кузина: То есть вполне искренне считал, что контрреволюция голову поднимает… так-так…

Эль доливает Скокову коньяку.

Скоков (к Эль): Спасибо. (к Кузиной): Так и есть! Но в психушке вёл себя отменно, буйным не был. В библиотеке все книги по истории и политологии перечитал. Уважали его. И тем неожиданней для всех было то, что четыре месяца назад бац! — сбежал. Его — в розыск, а он как в воду канул. Ни следа... Мы так думаем: погиб... сгинул. Но проверить везде должны.
Кузина: А почему к нам? Я без справки об отсутствии судимости никого не могу взять.
Скоков: Да хитрый очень! Куда угодно мог устроиться. Врачи, правда, говорят, что он умом застрял в своём 90-м. Навек застрял. Так что, если его встретить, сразу понятно, что чудик.
Кузина: Но если он не буйный, зачем вы его разыскиваете? Живёт себе человек и живёт. Забудьте!
Скоков: Нет, его не из-за того, что он трёхнутый ищут. Там, в психушке, он начитался всего и практиковать стал... (выпивает) Организовал некую коммуну! Причём так удачно, что врачи даже буйным больным посещать её разрешили — вроде терапии. Воровство прекратилось, драки... Порядок сам собой наладился... Там у них цех по пошиву шапок был, и Шумов дело так поставил, что даже администрация района у них заказывать начала. А это не хухры-мухры. Короче, его опыт хотят перенять, чтобы это… на всю страну. Везде внедрить... Ладно, заболтался. Спасибо за тёплый приём! Пойду я. А чай хорош! хорош!

Скоков выходит

Эль: Не поняла! У нас что, только псих, застрявший в девяностом, может страну поднять?
Кузина: Господи, дай мне силы это понять!

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

На сцену выходит Константин Жечкин
Жечкин: Меня зовут Константин Жечкин. Очень-очень давно я сам учился в этой школе, ходил по её коридорам, сидел в классе за партой... И уже больше двадцати лет я преподаю в этой школе особый предмет — историю.
Но к этому я пришёл не сразу. Когда-то я и представить себе не мог, что стану историком. Думал, вырасту, стану богатым, крутым, как мой отец. Батя мой был не последним человеком в городе и сделал всё, чтобы я получил лучшее образование, стал, как и он, управленцем. И я стал. Руководил. Заседал. Говорил длинные правильные речи. Правда, со временем мне всё это сильно наскучило. А причиной всему, я думаю, стал один человек из моего детства — простой школьный учитель истории. Кстати, это был первый человек, который не испугался дать мне по шее. За дело!
Благодаря ему я, пусть и не сразу, но понял, как по-настоящему сладок заработанный своими руками хлеб! Что значит держать ответ, ценить дружбу, уважать женщину, старших!
В школу я пришёл работать, когда уже ни директора Кузиной, ни сменившей её Дины Эль не было. Ей руководила моя бывшая учительница пения Евгения Тарасова. Она организовала отряды по примеру тех, плетнёвских. Восстановила тимуровское движение. Кстати, она вышла замуж за учителя информатики Карла Лациса. Жили они дружно, правда, когда оставались наедине, то постоянно пилили друг друга по национальному вопросу. Трудовика Еропкина выгнали за пьянство ещё при правлении Дины Эль, и тогда же из школы ушла учитель эстетики Холмогорова. А психолог Кускова набрала материала на диссертацию и нашла работу в столице... Теперь учителя в школе все новые.
Что же до Плетнёва, то говорят, что они с Красавиной поженились и рванули в один из наших вновь отстроенных южных городов.
Вот заговорил о Плетнёве и вдруг вспомнил: он любил упоминать фразу прусского педагога Оскара Пешеля о том, что победе над австрийцами Пруссия обязана не собственной армии, а обычному школьному учителю. Собственно, не важно, кто сказал. Важна суть: без таких, как Красавина, Кузина, Тарасова, Плетнёв и многих других учителей: кто терпит, живёт, но верит в свою миссию — нам никого никогда не победить. Они соль земли нашей! На них… на нас держится всё! От простого учителя зависит наше будущее!
Да, чуть не забыл сказать о главном: школе наконец-то выделили деньги и сделали ремонт! Заменили окна на новые... Пластиковые... Отечественные. Что ж, будем жить, ребята! Будем!

КОНЕЦ