Кладбищенский романс

Глава 1. Утренний обход
Туман лежал на кладбище, как старое шерстяное одеяло — серый, плотный, с промозглой сыростью, от которой за ночь покрывались слизью каменные плиты и мокрыми делались стволы лип. Алексей любил это время. Город ещё спал, машины не гудели за оградой, только птицы начинали перекликаться где-то в ветвях, да собственные шаги хрустели по гравию дорожек.
Он шёл не спеша, поправляя лямку старого рюкзака с инструментом. Рабочий день начинался с обхода: проверить, не повалило ли ветром памятники, не налило ли воды в свежие могилы, не набезобразничали ли ночные гости. Хотя какие тут ночные гости? Разве что пьяница какой забредёт, перепутав кладбище с парком, или подростки — впрочем, эти редко приходят, боятся.
Алексей работал здесь полгода. До этого была шумная жизнь: офис, логистика, бесконечные звонки, начальник, который вечно орал, и девушка, которая втихаря встречалась с этим начальником. Когда он узнал, внутри что-то щёлкнуло и отключилось. Не боль, нет — скорее звук. Будто выключили радио, которое надоело фонить. Он уволился, забрал вещи из съёмной квартиры (её, совместной, где пахло её духами и чужим счастьем) и переехал в бабушкину двушку на окраине. А через месяц устроился на кладбище.
Мать рыдала в трубку: «Сынок, ты с ума сошёл! Там же мёртвые!». А ему было спокойно. Мёртвые не орут, не требуют отчётов, не изменяют. Они просто лежат, и всё.
У старого склепа с облупившейся штукатуркой он притормозил. Здесь гравий кончался, начиналась скользкая земля, прибитая дождями. Склеп был недействующий, ещё довоенный, с фамильным гербом над входом — стёртым, неразборчивым. Дверь — тяжёлая, дубовая, окованная ржавым железом — была наглухо закрыта. Алексей каждый день проходил мимо и каждый раз думал: надо бы запор проверить, не отвалился ли. Но руки не доходили.
— Эй, работничек! — раздалось сзади. — Чего застыл? Полюбовался, давай дальше иди.
Алексей обернулся. По дорожке, прихрамывая на правую ногу, ковылял Михалыч — сторож. Маленький, сухонький, в ватнике не по размеру и старой кепке, из-под которой торчали седые космы. В одной руке он нёс закопчённый чайник, в другой — дымящуюся кружку.
— Чай будешь? — спросил Михалыч, подходя. — Я заварки свежей кинул, мятки добавил. Согреешься.
— Буду, — кивнул Алексей и пошёл за ним к сторожке.
Сторожка стояла в углу кладбища, у самой стены, притулившись к старым липам. Внутри было тесно, но уютно: железная печка-буржуйка, топчан с горой одеял, стол, заваленный газетами, икона с тёмным ликом в углу и рыжий кот Васька, который вечно спал на стуле возле печки, даже когда печка была холодной.
Михалыч поставил чайник на печку, плеснул в кружку кипятка, протянул Алексею:
— На, грейся. Ну как ты тут? Не жутко одному по могилам шастать?
— Нет, — Алексей отхлебнул мятный, горячий, обжигающий чай. — Нормально.
— Это ты сейчас нормально, — Михалыч присел на табурет, достал папиросу, прикурил от спички, чиркнув о коробок. — А как привыкнешь — тогда и начнётся. Кладбище, оно ж живое. Ты к нему привыкать должен, а не оно к тебе.
Васька спрыгнул со стула, подошёл к Алексею, потёрся о штанину и замурлыкал, как трактор.
— Гляди-ка, — удивился Михалыч. — Васька к тебе пошёл. А он к чужим редко идёт. Значит, хороший ты человек, Лёша. Кот не обманет.
— А вы давно здесь? — спросил Алексей, гладя кота за ухом.
— Я-то? — Михалыч затянулся, выпустил дым к потолку, где уже собиралась серая взвесь. — Да уж годов сорок, поди. Ещё при советской власти начинал. Тогда тут порядок был, не то что сейчас. Сейчас венки пластиковые, краска китайская — через год облупится. А тогда всё по-людски делали. И могилы копали, и памятники ставили — на века.
— А страшно было? — Алексей сам не знал, зачем спросил. Просто к слову пришлось.
Михалыч хмыкнул, пожевал папиросу:
— Страшно? Первое время — да. Особенно ночью. Ветки скрипят, тени ходят, кажется — вот сейчас кто-то из-за плиты выйдет. А потом привык. Понял, Лёша, одну вещь: мёртвые — они не страшные. Они тихие. Страшные живые. Это живые приходят, бухают, дерутся, кресты ломают. Мёртвые лежат себе и лежат. Им всё равно.
Он замолчал, докурил, затушил окурок в консервную банку, стоящую тут же на столе.
— А вот что промеж ними живёт — это да. Это страшно бывает.
Алексей поднял глаза:
— Что живёт?
Михалыч посмотрел на него долгим взглядом, прищурился, будто оценивая — стоит ли рассказывать.
— Да так, — отмахнулся он. — Байки стариковские. Ты ешь давай. Вон, пирожок возьми, баба Шура из соседнего дома принесла, печёт — пальчики оближешь.
Алексей взял пирожок — с картошкой, ещё тёплый. Откусил. Михалыч прав, вкусно.
— А вы здесь один живёте? — спросил он с набитым ртом.
— Один. Жена померла давно, дети в городе, редко навещают. А мне и тут хорошо. Тишина. Воздух. И Васька вон.
Кот, услышав своё имя, дёрнул ухом, но глаз не открыл.
— А в той части, старой, — Михалыч кивнул в сторону окна, за которым темнели деревья, — там склепы есть. Дореволюционные. Фон Берги, купцы, мещане. Красивые раньше склепы делали, с ангелами, с лепниной. А сейчас всё позарастало, разваливается.
— Я проходил мимо одного, — сказал Алексей. — С гербом. Дверь закрыта.
— Фон Берги, — кивнул Михалыч. — Последний барон, Густав. В тыща девятьсот двадцать третьем году помер. Странная смерть, говорят. Сам себя довёл. Или довели. А перед смертью просил: сожгите меня, мол, и пепел развейте. Боялся, видишь ли, что после смерти не упокоится.
— И что?
— А что? Время такое было — голод, разруха. Не до церемоний. Закопали по-быстрому в семейный склеп, как положено. А через год жену его надо было подхоранивать. Вскрыли склеп, а гроба-то и нет.
Алексей перестал жевать.
— Как нет?
— А вот так, — Михалыч развёл руками. — Пусто. Саркофаг каменный стоит, а внутри пусто. Ни костей, ни тряпок, ничего. Только пыль да старый венок истлевший.
— Может, украли что?
— Кто ж гробы воровать будет? — усмехнулся Михалыч. — Да и зачем? Нет, Лёша, тут другое. Нехорошее это место. С тех пор из того склепа иногда звуки слышат. То стук, то голоса. Я сам слышал раз, давно ещё. Шёл мимо ночью, фонариком светил — а изнутри будто плачет кто-то. Женским голосом.
Мурашки побежали по спине Алексея. Он допил чай, поставил кружку.
— И что делать?
— А ничего, — Михалыч пожал плечами. — Не ходить туда, и всё. Особенно в сумерки. Место сильное, старое. Мало ли что там завелось. Ты, Лёша, близко не подходи. Работай в новой части, там спокойно.
Алексей кивнул, но внутри занозой засело: «плачет женским голосом». И склеп пустой. И дверь закрыта.
— Ладно, — он встал, поправил рюкзак. — Пойду я. Оградку надо доделать.
— Иди, иди, — Михалыч махнул рукой. — К вечеру заходи, чай пить. Я на ночь остаюсь, если хочешь — посидим, побалакаем.
— Хорошо.
Алексей вышел из сторожки. Туман почти рассеялся, солнце пробивалось сквозь листву, золотило кресты и памятники. Где-то запела птица, высокая, заливистая.
Он пошёл по дорожке, стараясь не смотреть в сторону старого склепа фон Бергов. Но ноги сами несли туда, словно проверяя — правду ли сказал Михалыч, или наврал для острастки.
Склеп стоял на месте. Тяжёлая дверь, ржавый запор, стёртый герб над входом. Алексей постоял минуту, прислушался. Тишина. Только ветер шуршит листвой, да птица поёт.
— Показалось, — сказал он вслух и пошёл к своей оградке.

Глава 2. Ночная смена
День тянулся медленно, как смола. Алексей докрасил оградку, помог грузчикам разгрузить тяжёлый, гранитный, с золотыми буквами памятник, перекурил с ними, слушая бесконечные байки про пьяниц, которые падают в могилы, и про кладбищенские приколы. Грузчики ржали, сплёвывали семечки, материли начальство. Алексей кивал, но мысли его крутились вокруг одного — склепа фон Бергов.
— Леха! — окликнул его старший грузчиков, дядька с сизым носом и вечно пьяными глазами, хотя сейчас он был трезв. — Ты чё как неродной? Баба бросила, что ли?
— Бросила, — коротко ответил Алексей.
— Ну и хрен с ней, — махнул рукой дядька. — Новая будет. Вон, Михалыч говорит, у него знакомые есть, сваха...
— Я сам как-нибудь, — Алексей поднялся, отряхнул джинсы. — Мне ещё инструмент собрать.
К вечеру небо затянуло облаками, потянуло сыростью. Алексей пошёл в сторожку, как договаривались. Михалыч уже хлопотал у печки — ставил чайник, резал хлеб, выкладывал на газету солёные огурцы из трёхлитровой банки.
— Заходи, заходи, — кивнул он. — Сейчас ушицу согрею. Консервированная, но ничего, вкусная. Баба Шура вчера принесла.
Васька сидел на подоконнике, смотрел в окно, нервно дёргал хвостом. На Алексея даже не обернулся.
— Чего это он? — спросил Алексей, кивая на кота.
— А кто ж его знает, — Михалыч глянул на Ваську, нахмурился. — Весь день крутится, мяучит. То к двери бежит, то обратно. Будто чует кого.
— Может, мыши?
— Какие мыши на кладбище? — Михалыч усмехнулся. — Тут мыши только в сторожке и водятся, да и те Ваську боятся. Нет, тут другое. Чует он что-то.
Алексей сел на табурет, взял огурец, хрустнул. За окном темнело быстро, летние сумерки короткие. Фонари на кладбище горели через один — экономили, видимо. Дорожки тонули в темноте, только кое-где белели памятники.
— А вы правда ночуете здесь один? — спросил Алексей. — Не боитесь?
— Чего бояться-то? — Михалыч помешал ушицу в кастрюльке. — Я ж говорю, мёртвые не страшные. А живые сюда ночью не ходят, боятся. Так и живём.
Он разлил уху по мискам, сел напротив. Ели молча, только ложки звенели да Васька сопел на подоконнике. Уха была вкусная, наваристая, с перловкой.
— Слышь, Лёша, — Михалыч отодвинул пустую миску, достал папиросу. — А ты днём к склепу-то ходил?
Алексей поперхнулся, закашлялся:
— Проходил мимо. А что?
— Да ничего, — Михалыч прикурил, затянулся. — Я ж вижу, как ты на него смотришь. Любопытно тебе. Ты, главное, не ходи туда ночью. Днём — пожалуйста, хоть обойди весь. А ночью — не надо.
— Почему?
— Потому что ночью границы тоньше, — Михалыч выпустил дым в потолок. — Днём оно спит, а ночью просыпается. И голоса слышнее.
Алексей хотел спросить, кто — «оно», но в это время Васька вдруг вскочил, выгнул спину дугой и зашипел так, что волосы на затылке зашевелились. Шерсть на нём встала дыбом, глаза горели зелёным огнём.
— Твою мать, — выдохнул Михалыч и перекрестился.
Васька шипел в сторону окна, за которым уже стояла глухая чернота. Ни огонька, ни звука, только ветер шевелил ветки.
— Что там? — одними губами спросил Алексей.
— Не знаю, — Михалыч медленно встал, взял со стены старенький фонарик. — Пойду гляну.
— Я с вами.
— Сиди.
Но Алексей уже встал, надел куртку. Вдвоём как-то спокойнее.
Они вышли из сторожки. Холодный воздух ударил в лицо, пахло прелыми листьями и сыростью. Васька выскочил следом, но далеко не пошёл — замер у порога, продолжая шипеть в темноту.
Михалыч посветил фонариком. Луч выхватил мокрую траву, надгробья, покосившиеся кресты. Никого.
— Туда, — кивнул он в сторону старой части.
Пошли медленно, почти крадучись. Фонарик выхватывал куски тьмы, и в каждом мерещилось движение. Алексей чувствовал, как колотится сердце, как холодеют пальцы. Глупо, конечно. Кладбище ночью — это просто кладбище. Но Васька не стал бы шипеть просто так.
Они подошли к повороту на старую часть. Дальше фонарик не брал — тьма стояла плотная, как стена. Михалыч остановился, прислушался.
— Слышишь? — шепнул он.
Алексей замер. Ветер стих, будто выключили. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался громким. А потом — далеко, со стороны склепов — донёсся звук. Глухой, ритмичный.
Тук. Пауза. Тук.
Словно кто-то бил кулаком в каменную стену изнутри.
У Алексея пересохло во рту.
— Это оттуда, — одними губами сказал Михалыч. — От фон Бергов.
— Может, ветка стучит? — прошептал Алексей, хотя сам не верил в это.
— Какая ветка, Лёша? Там камень кругом.
Тук. Тук.
Теперь явственнее. И вдруг — голос. Женский, приглушённый толщей камня, но отчётливый:
— Выпустите... Пожалуйста... Здесь холодно...
Михалыч перекрестился второй раз, схватил Алексея за руку и потащил обратно, почти бегом.
— Быстро в сторожку, — прошипел он. — Быстро!
Они влетели в сторожку, захлопнули дверь, задвинули засов. Михалыч налил себе воды дрожащей рукой, выпил залпом. Васька сидел на батарее, уже спокойный, и умывался лапой.
— Вот такие дела, — выдохнул Михалыч, садясь на табурет. — Не показалось тебе, Лёша. Там оно. И голосит.
— Кто — оно? — спросил Алексей. Голос хрипел, будто он сам только что из склепа.
— А кто ж его знает, — Михалыч закурил. — Может, душа неприкаянная. Может, что похуже. Я ж тебе говорил — место нехорошее. Ты теперь далеко не ходи ночью, слышишь?
Алексей кивнул, но в голове крутилось одно: женский голос. Просьба о помощи. Холодно.
— А может, там кто-то есть? — спросил он. — Ну, живой? Залез кто-то, а выбраться не может?
— Лёша, — Михалыч посмотрел на него устало. — Я там был сорок лет назад, когда этот склеп вскрывали. Там пусто. Ничего нет. И залезть туда некуда — дверь на запоре ржавом, окна замурованы. Как туда залезешь? А голос — вон, слышали оба. Не показалось.
Алексей замолчал. Чайник давно остыл, уха тоже. Сидели молча, слушали, как ветер гудит в трубе.
— Ладно, — Михалыч встал. — Давай спать. Я на топчане лягу, ты на раскладушке. Утром разберёмся.
— Я домой пойду, — сказал Алексей.
— Ночью? По кладбищу? С ума сошёл?
— А чего бояться? Вы же сказали, мёртвые не страшные.
Михалыч посмотрел на него долгим взглядом, вздохнул:
— Не мёртвых бойся, Лёша. А того, что живёт между ними. Ладно, иди. Фонарик возьми.
Алексей взял фонарик, вышел. Ночь обступила его со всех сторон, холодная, влажная. Он быстро зашагал к выходу, стараясь не смотреть в сторону старой части. В голове стучало: выпустите, выпустите, выпустите.
У самых ворот он не выдержал, обернулся. Тьма стояла плотная, непроглядная. И оттуда, из глубины, донёсся тот же звук — глухой, тоскливый удар.
Тук.
Алексей рванул к калитке, вылетел за кладбище и побежал к дому, не разбирая дороги.
Дома он долго не мог уснуть, ворочался, смотрел в потолок. Голос не выходил из головы. Женский, молодой, испуганный. И стук.
— Выпустите, — прошептал Алексей в темноту. — Кто ж тебя туда посадил?


Глава 3. Вскрытие
Ночь прошла без снов. Вернее, сны были, но обрывками — стук, голос, холодные руки, тянущиеся из темноты. Алексей просыпался несколько раз, смотрел в потолок, слушал, как гудит холодильник, и снова проваливался в тягучую черноту.
Утром он встал разбитый, с тяжёлой головой. Кофе не лез, завтрак тоже. Вместо этого он сидел на кухне, смотрел в окно на серое небо и думал.
Голос не выходил из головы. Женский, испуганный, умоляющий. «Выпустите... Здесь холодно...». Кто бы это ни был — дух, призрак, живой человек, замурованный заживо (хоть Михалыч и уверял, что это невозможно), — Алексей чувствовал: он не сможет просто сделать вид, что ничего не слышал.
Он достал из кладовки старый лом, отцовский ещё, тяжёлый, с ржавым наконечником. Проверил, крепко ли держится. Потом сунул в рюкзак фонарик, перчатки и вышел.
На кладбище он пришёл раньше обычного. Туман ещё висел между крестами, сырой, липкий, заглушающий звуки. Птицы молчали, даже ветер не шуршал листвой. Тишина стояла звенящая, как перед грозой.
Михалыч ещё спал — сторожка была тёмная, дверь закрыта. Алексей облегчённо выдохнул: объяснять, куда и зачем он идёт, не хотелось. Старик всё равно будет отговаривать, стращать, креститься. А Леша уже решил.
Он пошёл через центральную аллею, потом свернул на старую часть. Здесь дорожки заросли травой, плиты потрескались, кресты покосились. Некоторые склепы стояли с провалившимися крышами, внутри чернели провалы, откуда тянуло сыростью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным.
Склеп фон Бергов появился внезапно, из-за поворота. Тяжёлый, массивный, из тёмного камня, с облупившейся штукатуркой и стёртым гербом над входом. Дверь — дубовая, окованная железом — была наглухо закрыта, но Алексей знал, что внутри пусто. Михалыч сказал.
         Он подошёл ближе, потрогал дверь. Дерево было холодным и влажным, металлические полосы покрыты ржавчиной. Замок — огромный, амбарный — висел на пробое, но не был заперт. Просто задвинут.
— Странно, — пробормотал Алексей. — Если сорок лет никто не открывал, почему замок не заржавел намертво?
Он потянул за дужку — замок поддался легко, со звоном упал на землю. Алексей отшатнулся. Так не бывает. Ржавый замок не может открыться от лёгкого касания.
Он оглянулся. Никого. Туман сгущался, скрывая дальние ряды крестов. Тишина давила на уши.
— Ладно, — сказал он вслух, чтобы подбодрить себя. — Посмотрим.
Он упёрся ломом в край двери, надавил. Дверь даже не скрипнула — открылась плавно, бесшумно, будто её каждый день смазывали. Изнутри пахнуло холодом и сырой землёй — запах глубокого подвала, куда годами не заглядывало солнце.
Алексей включил фонарик, шагнул внутрь.
Луч света заметался по стенам. Склеп оказался небольшим — шагов пять в длину, три в ширину. Стены каменные, в плесени и зелёном налёте. В центре стоял саркофаг — тяжёлый, гранитный, с выбитой надписью на немецком. Крышка была сдвинута, и внутри чернела пустота.
Алексей подошёл, посветил. Пусто. Ни костей, ни тряпок, ни даже праха. Только пыль на дне да несколько сухих листьев, занесённых неизвестно откуда.
— Ничего, — прошептал он.
Он обошёл саркофаг, осветил углы. В одном углу валялся истлевший венок — металлический каркас, обрывки искусственных цветов, лента с полустёртой надписью. В другом — пустая бутылка, старая, довоенная ещё, из зелёного стекла.
И всё. Никаких следов человека, который мог бы кричать и стучать. Ни тайных ходов, ни подземелий. Только камень, плесень и тишина.
Алексей выдохнул — и вдруг понял, что всё это время задерживал дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Он прислушался. Тишина. Ни стука, ни голоса. Только где-то далеко капает вода — кап, кап, кап.
— Есть кто? — спросил он, и голос прозвучал глухо, будто склеп не хотел выпускать звуки наружу.
Никто не ответил.
Он постоял ещё минуту, потом разозлился на себя. Ну чего он ждал? Что из саркофага встанет скелет и скажет «здрасьте»? Нет тут никого. Михалыч прав — место нехорошее, ветер воет, чудится всякое. А голос — ну мало ли, может, ветер в трубах, может, животное какое залезло и не может выбраться.
Он уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг свет фонарика выхватил что-то на стене. Он подошёл ближе. На камне, чуть выше человеческого роста, были царапины. Глубокие, длинные, словно кто-то скрёб ногтями по камню. Много царапин, в разные стороны, будто в припадке отчаяния.
Алексей провёл пальцем по камню. Царапины были старые, тёмные, но отчётливые. Их не мог оставить зверь — слишком глубокие, слишком осмысленные. Их оставлял человек. Или то, что когда-то было человеком.
Он отшатнулся, и в этот момент услышал.
Сзади, у самого входа, раздался вздох. Тихое, едва уловимое «ах», будто кто-то удивился или обрадовался.
Алексей резко обернулся, направил фонарик. Никого. Дверной проём был пуст, за ним клубился туман.
Он вылетел из склепа быстрее, чем соображал, что делает. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра трещат. Он отбежал на несколько метров, остановился, перевёл дыхание.
Склеп стоял на месте. Дверь была открыта, и из неё тянуло холодом. Но ничего не происходило. Тишина.
— Чокнусь я тут, — сказал Алексей вслух. — Показалось.
Он подошёл к двери, задвинул её обратно. Замок подобрал с земли, повесил на пробой. Подумал секунду — и задвинул дужку. Замок щёлкнул, закрываясь.
Потом Алексей посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он сунул их в карманы, чтобы не видеть этой дрожи, и быстро зашагал обратно к сторожке.
Михалыч уже не спал. Сидел на лавочке у входа, курил, смотрел на туман. Увидел Алексея — прищурился.
— Чего такой бледный? — спросил он. — Духов увидал?
— Почти, — Алексей сел рядом, выдохнул. — Я в склеп лазил.
Михалыч поперхнулся дымом, закашлялся:
— Куда?!
— В склеп фон Бергов. Ночью голос слышали — я решил проверить, вдруг там кто живой.
— И как? — Михалыч смотрел на него с ужасом и любопытством одновременно.
— Пусто. Никого. Только царапины на стенах. И... — Алексей запнулся. — Мне показалось, кто-то вздохнул за спиной.
Михалыч долго молчал, докурил папиросу, затушил окурок о лавку.
— Царапины, говоришь, — сказал он наконец. — На какой стене?
— Слева от входа, высоко.
— Ага, — Михалыч покачал головой. — Значит, правду старики рассказывали.
— Что рассказывали?
— Давай-ка чайку попьём, — Михалыч поднялся. — Разговор долгий.
Они зашли в сторожку. Васька спал на стуле и даже не пошевелился. Михалыч поставил чайник, достал из шкафчика банку с вареньем — смородина, домашняя — и сел напротив.
— Слушай, Лёша, — начал он. — Ты парень взрослый, в приметы не веришь, наверное. А я сорок лет на кладбище — насмотрелся. Есть вещи, которые объяснить нельзя. И лучше их не трогать.
— Я понял уже, — буркнул Алексей. — Но голос-то был.
— Голос был, — согласился Михалыч. — И царапины были. А знаешь, чьи это царапины?
— Чьи?
— Густава фон Берга, барона последнего. Или того, что от него осталось.
Алексей уставился на него:
— Вы же сказали, он умер в 23-м.
— Умер, — кивнул Михалыч. — Только не совсем. Слушай сюда.
Он отхлебнул чаю, поморщился — горячо — и начал рассказывать:
— Густав этот был из немцев, но обрусевших уже, здешних. Богатый, красивый, поместье у него было за кладбищем, сейчас там санаторий. Женился на нашей, русской, из купцов. Любил её, говорят, безумно. А она взяла и померла в родах. И дитя не выжило.
— Жалко, — тихо сказал Алексей.
— Жалко, — согласился Михалыч. — Только Густав не смирился. Заперся в доме, никого не пускал, пил горькую. А потом пошли слухи — будто он по ночам на кладбище ходит, к склепу жены. Сидит там, разговаривает с ней. Люди бояться стали, обходили стороной.
Он замолчал, налил ещё чаю.
— А через год — новая беда. Нашли его в склепе. Лежит на полу, холодный, глаза открыты, а на лице — улыбка. И главное — рядом с ним женский след. Будто кто-то стоял, наклонялся. На пыли.
— Призрак?
— Кто ж его знает, — Михалыч пожал плечами. — Врачи сказали — сердце. А старухи шептались, что душа его неупокоенная, что он с женой воссоединиться хотел. Похоронили его в семейном склепе, как положено. А через год — пусто.
— И царапины?
— А царапины, — Михалыч понизил голос, — это он, Густав. Когда очнулся в гробу. Похоронили-то его заживо, Лёша. Сердце остановилось — думали, мёртв. А он, видать, в кому впал. А потом очнулся — а вокруг темнота, камень, и воздуха нет.
Алексей почувствовал, как холодеет спина.
— И что? Выбрался?
— А куда выбраться? — Михалыч вздохнул. — Гроб деревянный, он его изнутри разбил — мы потом щепки собирали. А склеп каменный, дверь снаружи заперта. Кричал, наверное, стучал, царапал стены. А никто не слышал. Или слышали, да боялись подойти. Место-то нехорошее.
— И он умер... там?
— Умер. А душа не успокоилась. Теперь ходит, голосит. Иногда женским голосом — это он жену зовёт. Иногда мужским — это он сам кричит. А иногда — вдвоём голосят. Тогда самое страшное.
Алексей молчал, переваривая услышанное. Васька во сне дёргал лапой — снилось что-то.
— И что делать? — спросил он наконец.
— А ничего, — Михалыч развёл руками. — Не ходить туда. И другим не велеть. Место сильное, старое, злое. Если б можно было что-то сделать — батюшку позвать, отпеть по-нормальному — так звали же. Не раз. Батюшка приходил, кропил, молитвы читал. А толку? Всё равно голосит.
— Может, не того батюшку звали?
— Может, и не того, — усмехнулся Михалыч. — Только кто ж теперь разберёт. Ты, Лёша, главное запомни: не ходи туда. Особенно один. И дверь не открывай. Закрыто — и хорошо.
Алексей кивнул, но в голове уже зрела мысль. Если Густав очнулся в гробу и не смог выбраться — это же ужас какой. И если он до сих пор кричит... Может, его можно упокоить? По-настоящему?
— А в склепе сейчас кто? — спросил он. — Густав? Или жена?
— А кто ж их разберёт, — Михалыч зевнул, прикрывая рот ладонью. — Может, оба. Может, что-то третье, что пришло на их зов. Ты не лезь, Лёша. Прошу тебя, по-человечески.
— Ладно, — сказал Алексей. — Не полезу.
Но оба понимали: это неправда.

Глава 4. Кирпич за кирпичом
Два дня Алексей ходил сам не свой.
Голос из склепа поселился в голове и не уходил. Он звучал во сне — женский, умоляющий, с хрипотцой от долгого крика. Он звучал днём, когда Алексей красил оградки и стругал новые кресты для свежих могил. Он звучал в шорохе листвы, в скрипе деревьев, даже в гудении проводов.
«Выпустите... Пожалуйста... Здесь холодно...»
Михалыч косился на него, но ничего не говорил. Только вздыхал тяжело, когда они встречались у сторожки, и крестился украдкой, думая, что Леша не видит.
Алексей почти не спал. Лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и слушал, как за стеной шуршат мыши или кто-то ещё. Иногда ему казалось, что в коридоре кто-то стоит. Он вставал, включал свет — пусто. Только зеркало напротив отражало его самого — бледного, с тёмными кругами под глазами.
На третью ночь он принял решение.
Он встал, когда ещё не рассвело, натянул старые рабочие штаны, свитер с чужого плеча (когда-то бабушка купила на рынке, огромный, бесформенный, зато тёплый). На кухне, под раковиной, валялись забытые ещё с ремонта вещи — мешок цемента, немного песка, ржавое ведро. Алексей заглянул в кладовку — кирпичи. Бабушка собиралась строить сарай, да так и не собрала, а кирпичи остались. Красные, тяжёлые, с клеймом завода.
— Сгодится, — сказал он вслух.
Голос прозвучал хрипло, будто чужой.
Он покидал кирпичи в старую тачку, сверху бросил мешок с цементом, ведро, мастерок, топорик. Подумал — и добавил ломик. На всякий случай.
Утро было серое, тяжёлое. Небо висело низко, как мокрое бельё, и грозило дождём. Листья на деревьях обвисли, птицы молчали — даже воробьи куда-то попрятались. Воздух стоял плотный, хоть ложкой ешь. Алексей толкал тачку по гравию, и колёса увязали, оставляя глубокие следы.
Кладбище встретило его тишиной. Ни рабочих, ни грузчиков, ни посетителей — рано ещё. Только ворона сидела на кресте, чёрная, большая, и смотрела на него, не мигая.
— Чего уставилась? — буркнул Алексей. — Лети давай.
Ворона каркнула — резко, хрипло — и тяжело взлетела.
Старая часть кладбища была ещё мрачнее, чем обычно. Туман лежал между плитами, лип к ногам, забирался под одежду. Склепы выступали из него, как гнилые зубы. Некоторые стояли с провалившимися крышами, внутри чернела пустота. Оттуда тянуло сыростью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, отчего першило в горле.
Склеп фон Бергов ждал.
Алексей остановился в нескольких метрах, вглядываясь в тёмный проём двери. Вчерашний замок висел на месте, дверь была закрыта. Вроде бы. Но что-то было не так. Он не сразу понял, что — а потом сообразил: вокруг склепа не росла трава. Метра на два во все стороны — голая, серая земля, будто выжженная. И ни одного одуванчика, ни одной травинки.
— Ни хрена себе, — выдохнул он.
Руки зачесались — то ли от холода, то ли от страха. Алексей подошёл ближе, потрогал дверь. Дерево было холодным и влажным, как кожа покойника. Он отдёрнул руку, выругался.
— Ладно, — сказал он. — Хватит дурью маяться. Делать надо.
Он разгрузил тачку: кирпичи горкой на землю, цемент и песок рядом, ведро, мастерок. Потом долго искал воду — пришлось тащиться к дальней колонке, ковылять с тяжёлым ведром обратно, расплёскивая на штаны.
Замешивал раствор прямо на земле, в старой ржавой ванне, которую кто-то притащил сюда много лет назад. Цементная пыль щипала нос, въедалась в кожу, смешивалась с потом. Руки скоро стали серыми, будто он уже наполовину стал частью этого кладбища.
Когда раствор был готов — густой, серый, пахнущий сыростью и химией, — Алексей подошёл к двери склепа. Замок снова поддался легко, будто его и не запирали. Дверь открылась без звука, и изнутри пахнуло таким холодом, что у Алексея перехватило дыхание.
— Ничего, — прошептал он. — Сейчас я тебя запечатаю. Будешь молчать.
Он начал с порога. Первый кирпич лёг на цементную подушку плотно, тяжело. Второй — рядом. Третий. Руки работали быстро, почти механически. Кирпич — раствор — разровнять. Кирпич — раствор — разровнять. Тук-тук мастерком, подравнивая.
Сначала было тихо. Только ветер шуршал листвой да где-то далеко каркала ворона. Потом Алексей начал замечать звуки.
Сначала — шорох. Лёгкий, будто кто-то переступает с ноги на ногу там, внутри. Алексей замер, прислушался. Тишина. Он продолжил кладку.
Шорох повторился. Теперь явственнее. И вслед за ним — вздох. Тот самый, что он слышал в прошлый раз. Тихое «ах», полное тоски.
— Заткнись, — сказал Алексей вслух, и голос дрогнул. — Не открою. Хватит.
Он клал кирпичи быстрее, стараясь не обращать внимания на звуки. Раствор чавкал под мастерком, цемент брызгал на штаны. Воздух вокруг склепа становился всё холоднее, хотя день обещал быть тёплым. Алексей видел, как изо рта идёт пар — летом, в июле.
Тук-тук-тук. Третий ряд. Четвёртый. Уже половина дверного проёма заложена.
Звуки изнутри становились громче. Теперь это были не просто шорохи — шаги. Кто-то ходил там, внутри склепа, из угла в угол, мерно, тяжело. Шаг-шорох, шаг-шорох. И дыхание — хриплое, надсадное, будто у астматика.
— Там никого нет, — сказал Алексей, стуча зубами. — Пусто. Михалыч сказал — пусто. Я сам видел — пусто. Это ветер. Или глюки.
Но ветра не было. Листья висели не шелохнувшись.
Пятый ряд. Шестой. Осталась небольшая щель вверху, куда можно просунуть руку.
И тут голос заговорил.
— Не надо! — сказал он изнутри. Женский, тот самый, что звал на помощь. Только теперь в нём не было мольбы. Была злость. Глубокая, древняя, холодная злость. — Не замуровывай. Выпусти меня. Я не хочу тут оставаться.
Алексей замер с кирпичом в руке. Пальцы дрожали так, что он едва не выронил.
— Тебя там нет, — сказал он в темноту щели. — Там пусто.
— Пусто для тебя, — ответил голос. — А для меня — клетка. Ты не понимаешь. Открой. Я прошу.
— Не открою.
— Тогда я сама выйду.
Алексей отшатнулся. В щели, в темноте, что-то мелькнуло. Белое, быстрое. Или показалось?
Он схватил последний кирпич, намазал раствором, вдавил в проём. Закрыл щель намертво. Потом быстро, лихорадочно замазал все стыки, разровнял, загладил мастерком.
Голос молчал.
Алексей стоял, тяжело дыша, и смотрел на свежую кладку. Кирпичи красные, раствор серый — всё аккуратно, плотно, намертво. Изнутри не доносилось ни звука.
— Готово, — выдохнул он.
Он отступил на шаг, потом ещё на шаг. Вокруг склепа вдруг стало теплее. Туман рассеялся, выглянуло солнце, запели птицы. Будто ничего и не было.
Алексей посмотрел на руки — они дрожали, и на них была цементная пыль, смешанная с кровью. Он не заметил, когда содрал кожу на костяшках.
— Хватит, — сказал он. — Пора домой.
Он побросал инструмент в тачку, с трудом отмыл руки в луже и покатил к выходу. Мысли путались, в голове гудело. Хотелось только одного — упасть и заснуть.
У самых ворот он остановился как вкопанный. Она стояла у калитки: девушка в светлом плаще — слишком странным для летней погоды. Волосы чёрные, длинные, до пояса, чуть влажные, будто она только что вышла из душа. Лицо бледное, даже не бледное — белое, как бумага. И глаза. Огромные, тёмные, почти без зрачков. Они смотрели прямо на него, и в них не было ничего — ни тепла, ни злости, ни интереса. Только пустота.
Алексей замер. Тачка упёрлась ему в ноги.
— Вы не проводите меня? — спросила девушка. Голос был тихий, мелодичный, чуть хрипловатый. — Я заблудилась.
Он смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Что-то было неправильно. Что-то важное. Но голова гудела, мысли путались, и он никак не мог вспомнить — что именно.
— Проводите? — повторила она, и чуть улыбнулась.
Улыбка была тёплой, почти домашней. И от этой теплоты стало ещё страшнее.
— Да, — сказал Алексей, не узнавая свой голос. — Да, конечно. Пойдёмте.
Он оставил тачку у ворот (потом заберёт, потом) и пошёл рядом с ней. Она двигалась бесшумно, почти не касаясь земли. Пахло от неё сыростью и чем-то сладковатым — прелыми листьями, мокрой землёй, грибами.
— Меня Марианна зовут, — сказала она.
— Алексей.
— Красивое имя, — она улыбнулась снова. — А вы здесь работаете?
— Да. На кладбище.
— Наверное, тяжело? — она склонила голову набок, и длинные волосы скользнули по плечу. — Всё время среди мёртвых.
— Привык, — ответил Алексей и вдруг понял, что не чувствует холода. Хотя должен бы — от неё веяло ледяным воздухом. Но ему было тепло. Спокойно. Хотелось идти рядом и слушать этот голос вечно.
— Вы добрый, — сказала Марианна. — Я сразу поняла.
Она взяла его под руку, и он вздрогнул — пальцы у неё были холодные, как камень. Но отдёрнуть руку не захотел.
— Пойдёмте, Алексей, — сказала она. — Я хочу поблагодарить вас.
— За что?
Она остановилась, посмотрела ему прямо в глаза. На секунду ему показалось, что в чёрных провалах зрачков мелькнуло что-то — древнее, голодное, страшное. Но тут же исчезло, и она улыбнулась снова — ласково, почти нежно.
— За то, что освободили меня, — сказала она.
И они пошли дальше, оставляя за спиной кладбище, замурованный склеп и тишину.

Глава 5. Прогулка
Сразу за кладбищенскими воротами начинался город. Кладбище кончилось — резко, будто отрезали ножом. Кончилась тишина, кончился сырой воздух с привкусом прелых листьев. Начались машины, люди, запах бензина и горячей выпечки из ларька на углу.
Алексей шёл и чувствовал, как реальность возвращается. Асфальт под ногами, солнце, пробивающееся сквозь пыльную листву, гул троллейбуса где-то за поворотом. Всё привычное, обычное, дневное.
Но рядом шла Она.
Марианна двигалась бесшумно — Алексей ловил себя на том, что не слышит её шагов, хотя они шли по асфальту, по плитке, по гравию. Он косился на её ноги, обутые в странные туфли на плоской подошве, старомодные, будто из бабушкиного сундука. Туфли выглядели новыми, но фасон — тридцатые годы, не позже.
— Давно в городе? — спросил Алексей, чтобы нарушить тишину.
Марианна повернула к нему голову — плавно, без резких движений, будто не шея, а вода поворачивала её лицо.
— Не очень, — ответила она. — Трудно сказать. Я плохо чувствую время здесь.
— Где — здесь?
— В городе, — она обвела рукой вокруг. — В этом... настоящем.
Странное слово. «Настоящем». Алексей хотел спросить, что она имеет в виду, но постеснялся. Вместо этого спросил другое:
— А откуда вы?
Марианна помолчала, глядя прямо перед собой. Солнце светило ей в лицо, но она не щурилась. Вообще не реагировала на свет — зрачки оставались огромными, чёрными, почти во весь глаз.
— Издалека, — сказала она наконец. — Очень издалека. Там, откуда я, время течёт иначе. Гуще, что ли. Или реже. Я путаюсь.
Она говорила медленно, будто подбирала слова с трудом, будто русский был для неё не родным, хотя акцента не было. Только интонация — странная, певучая, с паузами не там, где обычно.
— Вы иностранка? — спросил Алексей.
— Я? — она улыбнулась, и улыбка вышла грустной. — И да, и нет. Я отовсюду немного. И ниоткуда.
Они пересекли дорогу, и Алексей машинально взял её под локоть, чтобы помочь перейти. Её рука была холодной даже сквозь ткань плаща. Он отдёрнул было, но она мягко прижалась, удержала.
— Не бойтесь, — сказала она тихо. — Я не сделаю вам плохо.
— Я не боюсь, — соврал Алексей.
— Боитесь, — она чуть склонила голову, глядя на него снизу вверх. — И правильно. Меня многие боятся. Но вы — не бойтесь. Вы добрый. Вы открыли дверь.
— Какую дверь? — насторожился он.
Марианна отвела взгляд, посмотрела куда-то вдаль, где над крышами плыли редкие облака.
— Ту самую, — сказала она. — Которую давно никто не открывал. Вы думали, я там, внутри. А я была снаружи. Ждала.
— Ждали? — Алексей остановился. — Чего?
Она тоже остановилась, повернулась к нему лицом. В тени деревьев её кожа казалась почти прозрачной, голубоватой, как утопленница.
— Кого-то, кто услышит, — сказала она. — Кто не побоится. Кто возьмёт лом и откроет. А потом закроет, чтобы другие не лезли. Вы зачем закрыли, Алексей?
— Чтобы голос замолчал, — ответил он честно. — Чтобы никто не кричал больше.
— Правильно, — она кивнула. — Никто не будет кричать. Теперь я здесь.
Последние слова упали в тишину, как камни в воду. Алексей почувствовал, как холодок пробежал по спине, хотя день был тёплый.
— То есть... — начал он, но не договорил.
— Я есть хочу, — перебила Марианна. — Давно не ела. Совсем.
Она сказала это так просто и естественно, что Алексей растерялся.
— Давайте в кафе, — предложил он. — Тут недалеко есть одно, с пирожками.
— С пирожками, — повторила она, и в голосе мелькнуло что-то похожее на детскую радость. — Я помню пирожки. Моя мать пекла. Давно. Очень давно.
Они зашли в маленькое кафе при вокзале — дёшево, людно, пахнет сгоревшим маслом и дешёвым кофе. Марианна села за столик у окна, сняла плащ, повесила на спинку стула. Под плащом оказалось простое светлое платье, длинное, почти до щиколоток, с кружевным воротничком. Совсем старомодное.
Алексей заказал два чая и пирожки — с капустой, с картошкой, с повидлом. Поставил тарелки на стол, подвинул к ней.
— Ешьте.
Марианна взяла пирожок, поднесла к лицу, понюхала. Глаза её на миг закрылись, и на лице появилось выражение такого острого, почти болезненного счастья, что Алексею стало не по себе.
— Пахнет, — сказала она шёпотом. — Как пахнет. Я забыла, как пахнет еда.
Она откусила маленький кусочек, прожевала медленно, вдумчиво. Потом открыла глаза и посмотрела на Алексея.
— Спасибо, — сказала она просто. — Вы не представляете, что это для меня значит.
— Голодная, наверное, давно? — спросил Алексей, чувствуя неловкость.
— Давно, — согласилась она. — Очень давно. Там, где я была, еды нет. Только... ну, не важно.
Она откусила ещё, и вдруг замерла, глядя в окно. Алексей проследил за её взглядом. На остановке стояла женщина с коляской, молодая, уставшая, кормила ребёнка бананом.
— Маленький, — сказала Марианна. — Тёплый. Живой. У неё молоко есть, я чувствую. Пахнет.
— Э-э-э... — Алексей не знал, что сказать. — Да, наверное.
Марианна перевела взгляд на него, и в чёрных глазах мелькнуло что-то странное — голод? Тоска? Он не понял.
— Вы не бойтесь, — повторила она. — Я не ем людей. Давно уже. Научилась обходиться.
Алексей поперхнулся чаем.
— Чего?!
— Шучу, — она улыбнулась, и улыбка была почти нормальной, почти человеческой. — Плохая шутка. Извините. Я иногда забываю, как с людьми разговаривать.
— Вы странная, — сказал Алексей, вытирая подбородок салфеткой.
— Да, — согласилась она. — Я странная. Очень. Но я стараюсь.
— А вы давно одна? — спросил Алексей, сам не зная, зачем это спрашивает. — Ну, семья есть?
— Была, — ответила Марианна, не поднимая глаз. — Мать, отец. Давно. Они умерли. Я осталась одна. Потом тоже умерла. Но не совсем.
Она подняла на него взгляд, и в нём мелькнуло что-то похожее на лукавство.
— Я не хочу вас пугать. Давайте не будем про смерть. Лучше про жизнь.
— Про жизнь? — Алексей усмехнулся. — А что про неё говорить?
— Много, — она отложила надкусанный пирожок, сложила руки на столе. — Жизнь — это самое главное. Самое тёплое. Вы не представляете, Алексей, как это ценно — быть живым. Дышать. Чувствовать ветер. Есть пирожки. Видеть солнце. Вы это цените?
— Да как-то не задумывался, — признался он.
— А вы задумайтесь, — она смотрела на него серьёзно, без улыбки. — Пока можете. Пока ещё... ну, вы поняли.
Алексей допил чай, расплатился. Они вышли на улицу. Солнце уже клонилось к закату, тени стали длинными, воздух — прохладнее.
— Мне пора, — сказала Марианна. — Но я хочу вас ещё увидеть. Можно?
— Можно, — кивнул Алексей, и сам удивился, как легко это сказал.
— Где вы живёте?
Он назвал адрес. Она повторила про себя, шевеля губами, будто запоминала.
— Я приду завтра, — сказала она. — Можно?
— Приходите.
Она улыбнулась — тепло, почти по-человечески — и пошла прочь, бесшумно скользя по плитке. Через полминуты она свернула за угол и исчезла.
Алексей постоял ещё немного, глядя ей вслед, потом потёр лицо ладонями и пошёл обратно — забирать тачку с инструментом, оставленную у кладбищенских ворот.
Только вечером, лёжа в кровати и глядя в потолок, он вдруг понял, что так и не спросил у неё главного: откуда она взялась у кладбища в такую рань, и почему плащ на ней был совсем не по погоде? Может, потому что утром стоял промозглый туман?
И ещё: она сказала «я была снаружи. Ждала». Снаружи чего? Склепа? Или вообще — снаружи жизни?
Мысли путались, и Алексей провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, похожий на чёрную воду.

Глава 6. Визит
Алексей проснулся оттого, что в квартире было слишком тихо.
Обычно по утрам доносился шум лифта, соседи топали, где-то играла музыка. Сегодня — ничего. Только тиканье старых часов на кухне да собственное дыхание.
Он полежал немного, глядя в потолок. Вчерашний день вспоминался урывками: кладбище, склеп, кирпичи, холодный пот. И она. Марианна. Её глаза, её голос, её странные слова.
«Я тоже умерла. Но не совсем».
Алексей сел на кровати, потёр лицо. Глупость какая. Мало ли что говорят люди? Поэтесса, наверное, или просто любит мистику. Вон, некоторые татуировки с черепами носят и называют себя мёртвыми. Молодёжный сленг.
Но внутри уже сидел червячок сомнения.
Он встал, побрёл на кухню, поставил чайник. В холодильнике пусто — надо бы в магазин сходить. Но лень. Он налил кипяток в кружку с засохшей заваркой, отхлебнул горькое питьё, поморщился.
В дверь позвонили.
Алексей вздрогнул так, что чуть не расплескал чай. На часах — половина девятого утра. Кто это пожаловал в такую рань?
Он пошёл открывать, на ходу поправляя майку.
На пороге стояла Марианна.
На ней было то же платье, что вчера — светлое, с кружевным воротничком. Волосы рассыпаны по плечам, чуть влажные, будто она только что умылась. В руках — авоська, старая, ещё советская, из которой торчали зелёные перья лука, свёрток в газете и бутылка молока в стекле.
— Доброе утро, — сказала она, улыбаясь. — Я обещала прийти. Можно?
— Да, — растерянно кивнул Алексей. — Заходите.
Она шагнула через порог и замерла, оглядывая прихожую. Взгляд её скользнул по старому трельяжу в углу, по вешалке с куртками, по облупившейся краске на стенах. На секунду её лицо стало странным — будто она вспоминала что-то очень давнее.
— Уютно, — сказала она наконец. — Пахнет... жизнью.
— Пахнет кошками, — поправил Алексей. — Бабушка держала, а после неё запах остался. Я уже привык.
— Нет, — она покачала головой. — Именно жизнью. Теплом. Люди здесь жили. Долго. Это чувствуется.
Она прошла вглубь, заглянула на кухню. Алексей плёлся за ней, чувствуя себя неуклюжим и неловким. Квартира была не прибрана: на столе вчерашняя посуда, на полу крошки, в раковине гора тарелок.
— Ой, извините за бардак, — спохватился он. — Я не ждал гостей.
— Ничего, — Марианна поставила авоську на стол, начала выкладывать продукты. — Я помогу.
— Что вы, не надо...
Но она уже открывала холодильник, заглядывала в шкафчики, ловко находила сковородку, нож, разделочную доску. Двигалась она быстро, но без суеты, будто делала это всю жизнь. Алексей стоял в дверях, наблюдая, как она режет лук, и не мог отделаться от странного чувства — будто смотрит старое кино, где всё происходит не совсем по-настоящему.
— Вы всегда так рано встаёте? — спросил он, чтобы нарушить тишину.
— Я почти не сплю, — ответила она, не оборачиваясь. — Не нужно. Но вам нужно спать. Вы плохо спите, да?
— Откуда знаете?
— Вижу, — она повернулась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на заботу. — Мешки под глазами. И руки дрожат. Вы мало едите и плохо спите. Так нельзя.
— Работа такая, — пожал плечами Алексей. — На кладбище не до жиру.
— Работа, — повторила она и вдруг остановилась, глядя на него в упор. — А вы не боитесь там? Среди мёртвых?
— Привык.
— К мёртвым нельзя привыкнуть, — сказала она тихо. — Им всё равно, привыкли вы или нет. Они просто есть. А вы... вы живой. Это главное.
Она отвернулась к плите, и Алексей увидел, как на сковороде зашипело масло, запахло жареным луком. В животе заурчало — он вспомнил, что вчера толком не ужинал.
— Марианна, — позвал он. — Можно спросить?
— Можно.
— Вы вчера сказали... ну, про то, что умерли. Это была шутка?
Она замерла на секунду, но не обернулась. Только руки перестали двигаться, застыли над сковородой.
— А вы как думаете? — спросила она, не поворачиваясь.
— Я думаю, что это странно звучит.
— Странно, — согласилась она. — Очень странно. Для вас.
Она повернулась. В глазах её не было ничего — ни обиды, ни злости, ни веселья. Только та же глубокая, древняя пустота, которую Алексей заметил ещё вчера.
— Я не знаю, как объяснить, — сказала она медленно. — Чтобы вы поняли. Вы верите в то, что нельзя потрогать?
— Не знаю. Наверное, нет.
— А зря, — она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Самое главное — то, что нельзя потрогать. Жизнь нельзя потрогать. Любовь нельзя. Смерть — тоже.
— Но вы-то здесь, — возразил Алексей. — Я вас вижу, слышу. Вы готовите завтрак. Какая же вы мёртвая?
Марианна подошла ближе. Совсем близко. Так близко, что он почувствовал холод, исходящий от неё, и тот странный сладковатый запах — прелые листья, сырая земля, грибы.
— Потрогай меня, — сказала она тихо.
Алексей протянул руку, коснулся её плеча. Кожа была холодной. Не как у живого человека, даже не как у замёрзшего — как у камня, который пролежал в тени сотню лет.
— Видишь? — она смотрела ему в глаза. — Я холодная. Я не греюсь. Я не ем — ты заметил? Я пью только воду и вино, потому что они прозрачные. Еда застревает во мне мёртвым грузом. Я не сплю. Я почти не дышу.
Она взяла его руку, приложила к своей груди. Под платьем не билось сердце. Только тишина и холод.
— Я умерла, Алексей, — сказала она шёпотом. — Очень давно. Но я не ушла. Я осталась. Ждала.
— Чего? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, будто чужой.
— Тебя, — ответила она просто.
В голове у Алексея помутилось. Он должен был испугаться, должен был отшатнуться, выбежать из квартиры, звонить в милицию или куда там звонят, когда к тебе приходит мертвец. Но вместо этого он стоял и смотрел в её глаза — чёрные, бездонные, и чувствовал, как по телу разливается странное тепло. Ему было спокойно. Хорошо. Впервые за долгое время.
— Ты не боишься? — спросила она.
— Должен бояться, — ответил он честно. — Но не могу.
— Это я, — она улыбнулась, и в улыбке мелькнуло что-то похожее на вину. — Я делаю так, чтобы не боялись. Я не специально. Это просто... часть меня. Когда я рядом, страха нет. Только покой.
— Это магия?
— Это голод, — сказала она. — Мой голод. Я питаюсь жизнью. Не кровью, не мясом. Жизнью. Теплом. Эмоциями. Когда я рядом, ты отдаёшь мне свою жизнь по капле. И тебе кажется, что это хорошо.
Алексей отдёрнул руку. Отшатнулся к стене, вжался спиной в холодную штукатурку. Страх пришёл — резко, как удар под дых.
— Ты меня убьёшь?
— Нет! — она шагнула к нему, и впервые в её голосе появилась настоящая эмоция — отчаяние. — Нет, Леша, не убью. Я научилась. Раньше — да, я убивала. Не хотела, но так получалось. Я не знала, как иначе. А теперь... теперь я могу брать понемногу. Чтобы не навредить.
— Берёшь что?
— Твою усталость, — сказала она. — Твою тоску. Твоё одиночество. Это тоже жизнь. Это тоже можно есть. И ты не умрёшь. Ты просто станешь... легче. А я — теплее.
Она протянула руку, коснулась его щеки. Пальцы были всё такими же холодными, но Алексей почувствовал, как страх отступает, сменяясь тупым, вязким спокойствием.
— Видишь? — шепнула она. — Я не могу иначе. Когда я рядом, ты не сможешь меня бояться долго. И не сможешь прогнать. Это мой дар и моё проклятие.
— Ты монстр? — спросил Алексей.
— Наверное, — она грустно улыбнулась. — Но я не хочу быть монстром. Я хочу быть просто... с кем-то. Ты даже не представляешь, каково это — быть одной сотни лет.
Она убрала руку, отошла к плите. Завтрак давно подгорел, но она не обратила внимания.
— Я уйду, если хочешь, — сказала она тихо. — Найду другого. Но я не хочу. Ты добрый. Ты открыл дверь. Ты первый, кто меня услышал.
Алексей стоял у стены и смотрел на неё. Маленькая, худая, в старомодном платье, с длинными чёрными волосами. Она жалась к плите, будто искала тепла, хотя сама была холодной. И вдруг ему стало её жаль. Остро, до боли в груди.
— Останься, — сказал он, не веря сам себе.
Она обернулась, и в глазах её блеснуло что-то — может, слеза? Но слёз не было, только влажный блеск.
— Правда?
— Правда. Только... не ври мне больше. Говори как есть.
— Хорошо, — она кивнула. — Хорошо, Леша. Я буду говорить правду. И я буду заботиться о тебе. Честно.
— Зачем?
— Затем, что ты живой, — ответила она просто. — А я хочу помнить, каково это — быть живой. Рядом с тобой я чувствую тепло. Даже если сама не греюсь.
Она подошла, взяла его за руку — холодную руку, но ему показалось, что по коже пробежал электрический ток.
— Иди, умойся, — сказала она буднично. — Я сделаю новый завтрак. Этот сгорел.
Алексей кивнул и пошёл в ванную. Закрыл дверь, включил воду, посмотрел в зеркало. На него смотрел бледный, заспанный парень с тёмными кругами под глазами. Обычный. Живой.
— С ума сошёл, — сказал он своему отражению. — Ты точно сошёл с ума.
Но в груди разливалось тепло, и страх ушёл совсем. Осталось только любопытство и странная, щемящая нежность.
Он умылся, причесался и пошёл на кухню — есть завтрак, который приготовила для него мёртвая девушка.

Глава 7. Осколки
После завтрака Алексей чувствовал себя странно — сытым и пустым одновременно. Яичница с луком была вкусной, но он не запомнил её вкуса. Всё, что происходило, плыло как в тумане: руки Марианны, двигающиеся по кухне, её тихий голос, её редкие улыбки.
Она мыла посуду, стоя к нему спиной. Алексей сидел за столом, пил чай и смотрел, как вода стекает по её тонким пальцам. Пальцы были белые, почти прозрачные, и вода на них не задерживалась — скатывалась каплями, будто с воска.
— Ты говорила, что питаешься... моими эмоциями? — спросил он, нарушая тишину. — А сейчас ты завтракала вместе со мной?
— Нет, — ответила она, не оборачиваясь. — Я просто делаю вид. Чтобы ты привыкал. Люди любят, когда рядом кто-то ест. Это успокаивает.
— А на самом деле?
— На самом деле я чувствую запах, — она повернулась, вытирая руки о полотенце. — Запах еды, запах тебя, запах этой квартиры. Для меня это как... ну, как для тебя музыка. Приятно, но не наешься.
Она села напротив, сложила руки на столе. Алексей заметил, что она старается сидеть так, чтобы не касаться столешницы локтями — будто боится оставить след.
— А что ты чувствуешь сейчас? — спросил он. — Ну, от меня?
Марианна прикрыла глаза, втянула воздух — медленно, глубоко.
— Ты устал, — сказала она. — Очень. Это как... горечь. Как полынь. Но внутри этой горечи есть что-то тёплое. Любопытство. И немного страха. Страх — он острый, как лимон. Я его почти не чувствую уже, ты перестал бояться.
— Правда? — удивился Алексей. — А мне кажется, что должен.
— Должен, — согласилась она. — Но не можешь. Я же говорила.
Она открыла глаза и посмотрела на него с непонятным выражением — будто изучала.
— Можно я осмотрю квартиру? — спросила она. — Я люблю смотреть, как живут люди. Это... познавательно.
— Давай, — пожал плечами Алексей. — Только там бардак.
Она встала и вышла в коридор. Алексей допил чай и пошёл за ней, сам не зная зачем.
Она стояла перед трельяжем. Старое бабушкино трюмо с тремя створками — большое, тяжёлое, с потускневшей амальгамой в пятнах. Марианна смотрела в центральное зеркало, и лицо у неё было странное — напряжённое, почти испуганное.
— Что там? — спросил Алексей, подходя.
— Ничего, — ответила она тихо. — В этом и дело. Ничего.
Он встал рядом, глянул в зеркало. Отразился коридор, вешалка с куртками, краешек двери в комнату. А Марианна... Её не было. Он видел только себя — бледного, взлохмаченного, в старой майке. А рядом, где стояла она, отражалась пустота.
Алексей моргнул. Перевёл взгляд с зеркала на Марианну — вот она, стоит, рукой за перила трюмо держится. Снова на зеркало — пусто.
— Ты... — начал он, и голос сел.
— Да, — кивнула она. — Я не отражаюсь. Ни в чём. Вода, стекло, полированный металл — везде пусто.
Она провела рукой по зеркальной поверхности, и там, где должны были появиться пальцы, осталась только мутная полоса — будто по стеклу провели тряпкой.
— Зеркала меня не любят, — сказала она задумчиво. — И я их не люблю. Они всё время напоминают, что меня нет.
— Но ты же есть, — возразил Алексей. — Я тебя вижу. Чувствую.
— Ты — да, — она повернулась к нему, и в глазах её блеснуло что-то похожее на благодарность. — Ты особенный. Ты меня видишь. А зеркала — нет. Для них я пустота.
Она отошла от трюмо, но вдруг остановилась, прислушалась.
— Слышишь?
Алексей замер. Где-то в глубине квартиры, кажется, в спальне, раздался тихий звук — будто стекло скрипит под чьим-то пальцем.
— Что это?
— Не знаю, — Марианна нахмурилась. — Но мне не нравится.
Они пошли на звук. Спальня была пуста. Старое трюмо у кровати стояло на месте, но одно из маленьких зеркал в туалетном столике было треснуто. Прямо посередине, от края до края, тонкая, как паутинка, трещина.
— Было целое, — сказал Алексей. — Я точно помню, целое было.
Марианна подошла к столику, протянула руку к зеркалу, но не коснулась. Замерла в сантиметре.
— Не надо, — сказала она шёпотом. — Не трогай его.
— Почему?
— Оно живое, — ответила она. — Старое зеркало. Много видело. Много помнит. Оно меня чувствует.
Она отступила на шаг, и в этот момент трещина поползла дальше. Медленно, будто кто-то водил невидимым резцом по стеклу. Тихий скрип — и ещё одна трещина, от центра к углу.
Алексей смотрел, не веря глазам. Такое бывает только в кино. В жизни стёкла так не трескаются.
— Уходим, — сказала Марианна и потянула его за руку.
Они вышли в коридор. Она закрыла дверь в спальню, прислонилась к косяку спиной, закрыла глаза.
— Всё хуже, чем я думала, — сказала она тихо. — Это место тоже меня не принимает.
— Квартира?
— Квартира, дом, вещи. Всё, что долго было с людьми, помнит тепло. А я — холод. Мы несовместимы.
Она открыла глаза, посмотрела на него.
— Ты не боишься?
— Боюсь, — признался Алексей. — Но уже не так, как утром. Привыкаю, наверное.
— Не надо привыкать, — она покачала головой. — Привыкнешь — перестанешь замечать. А я хочу, чтобы ты замечал. Чтобы видел, кто я на самом деле.
— Кто ты?
— Не знаю, — она грустно улыбнулась. — Ламия, дух, призрак, чудовище. Люди называли по-разному. Я просто хочу быть с тобой. Если позволишь.
Алексей смотрел на неё — маленькую, худую, с длинными чёрными волосами, с бледным лицом и глазами, в которых плескалась вечность. И вдруг понял, что ему всё равно, кто она. Важно, что рядом с ней не одиноко.
— Оставайся, — сказал он. — Разберёмся с зеркалами.
— Они все разобьются, — предупредила она. — Все, до одного. Я не могу это контролировать.
— Пусть, — махнул рукой Алексей. — Наплевать.
Она улыбнулась — впервые по-настоящему тепло, почти по-человечески.
— Ты странный, Алексей, — сказала она. — Добрый и странный. Спасибо.
— За что?
— За то, что не гонишь.
Она подошла, обняла его — холодно, но так бережно, будто боялась раздавить. Алексей обнял в ответ, чувствуя, как по телу разливается то самое странное тепло, которое она приносила.
В спальне звякнуло — упал осколок.
— Ещё одно, — вздохнула Марианна ему в плечо.
— Наплевать, — повторил Алексей. — Купим новые. Или без них обойдёмся.
— Без зеркал плохо, — сказала она. — Ты должен видеть себя. Чтобы помнить, что ты живой.
— Я и так помню, — ответил он. — Когда ты рядом, я это очень хорошо чувствую.
Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. И впервые за всё время Алексей увидел в них не пустоту, а что-то живое. Что-то очень похожее на счастье.
— Я буду заботиться о тебе, — сказала она. — Честно. Я буду стирать, готовить, убирать. Чтобы ты мог отдыхать. Чтобы у тебя были силы.
— Зачем тебе это?
— Чтобы ты не устал от меня, — ответила она просто. — Чтобы ты хотел, чтобы я осталась.
И Алексей понял, что это правда. Самая настоящая правда, которую она сказала без всякой магии.
Просто оттого, что она боится одиночества так же сильно, как и он.

Глава 8. Свидетели
Неделя пролетела как один день.
Алексей просыпался — на столе уже стоял завтрак. Уходил на работу — Марианна провожала его в прихожей, касалась холодной рукой щеки. Возвращался — дома пахло свежей выпечкой, полы блестели, бельё было выстирано и поглажено.
Он перестал замечать, что она не ест. Перестал обращать внимание, что в квартире с каждым днём становится всё холоднее, хотя лето набирало обороты. Перестал удивляться, что кот Васька, когда они с Михалычем виделись, шипит на него и прячется под лавку.
Он просто жил. Впервые за долгое время — спокойно и сыто.
— Леха, ты чё, женился, чё ли? — спросил по телефону Сергей, старый приятель. — А то пропал совсем, не звонишь, не пишешь.
— Работы много, — ответил Алексей.
— Работы у него, — фыркнул Сергей. — На кладбище работы много. Там же покойники очередь занимают, чтоб их закопали? Ладно, мы с Пашей завтра заедем, пивка попьём. Посмотрим на тебя.
Алексей хотел отказаться, но не придумал причины. Да и какая причина? Друг приехать хочет, это нормально.
Он положил трубку, обернулся. Марианна стояла в дверях кухни, смотрела на него.
— Ко мне друзья завтра придут, — сказал он. — Ты не против?
— Я? — она удивилась. — Почему я должна быть против?
— Ну, не знаю. Вдруг ты не хочешь, чтобы кто-то знал?
— Я не хочу, чтобы кто-то знал, — согласилась она. — Но если они твои друзья — пусть приходят. Я посижу в комнате.
— Не хочешь познакомиться?
Она покачала головой:
— Не надо им со мной знакомиться. Я... другая. Они почувствуют.
— Ну, как знаешь.
Весь следующий день Марианна хлопотала особенно усердно. К приходу гостей квартира сияла — ни пылинки, ни соринки. На столе стояла тарелка с пирожками, в холодильнике — закуски, на плите — горячее.
— Ты как будто банкет готовишь, — улыбнулся Алексей.
— Я хочу, чтобы твои друзья видели, что у тебя порядок, — ответила она. — Чтобы не волновались за тебя.
— А они за меня волнуются?
— Скоро начнут, — загадочно сказала она и ушла в спальню, прикрыв дверь.
Ровно в семь позвонили в дверь. Алексей открыл — на пороге стояли Сергей и Паша. Сергей — высокий, лысоватый, в кожаной куртке, с пакетом пива. Паша — маленький, плотный, с вечно весёлым лицом, тащил пакет с рыбой.
— Здоров, затворник! — рявкнул Сергей, входя без приглашения. — Ну и душно у тебя в подъезде! А у тебя ничего так, прохладно...
Он замер, оглядывая прихожую.
— Ни хрена себе! — присвистнул Паша, заходя следом. — Леха, ты ремонт сделал? Чистота какая! У тебя всегда как в свинарнике было, а тут... прям музей.
— Прибрался просто, — пожал плечами Алексей.
— Прибрался он, — хмыкнул Сергей, раздеваясь. — Да у тебя тут баба живёт, Леха. Колись, кто она?
— Никого нет, — соврал Алексей и сразу почувствовал, как краснеет.
— Ой, ври больше, — Паша уже прошёл на кухню и замер над столом. — Пирожки домашние! Леха, ты сам пек? Да ты простую яичницу сжечь умудрялся!
— Кондитерскую купил, — буркнул Алексей.
— Ага, и полы сам же помыл, — Сергей уселся на табурет, оглядывая кухню. — Ладно, не хочешь — не говори. Давай пиво открывай.
Они пили пиво, ели рыбу, болтали о работе, о политике, о женщинах. Алексей отвечал односложно, краем глаза поглядывая на дверь в спальню. Она была прикрыта, из-за неё не доносилось ни звука.
— Слышь, Лех, — вдруг сказал Паша, жуя пирожок. — А ты чего такой худой? Заболел, что ли?
— С чего ты взял?
— Глаза ввалились, скулы торчат, — Паша присмотрелся. — Ты ешь вообще? Или пирожками питаешься? А пирожки, кстати, вкусные. Прям как бабушка пекла.
— Ем нормально, — отмахнулся Алексей.
— Нормально он, — Сергей тоже вгляделся. — Лех, ты синий просто. Мешки под глазами — как у алкаша после запоя. Ты спишь-то?
— Сплю.
— Не похоже, — Сергей покачал головой. — Может, к врачу сходить?
— Сам иди к врачу.
— Ну-ну, — Сергей допил пиво, потянулся. — Ладно, давай ещё по одной и пойдём. Завтра на работу.
Он встал, чтобы взять из холодильника следующую бутылку, и замер с открытой дверцей.
— Лех, — сказал он медленно. — А у тебя в холодильнике шаром покати. Три яйца и майонез. Откуда тогда закуска?
Алексей похолодел. Он и забыл, что Марианна не ест, и продукты, из которых она готовила, появлялись как будто из ниоткуда. И исчезали тоже.
— Я сегодня покупал, — нашёлся он. — Съели почти всё.
— Три человека, — Паша оглядел стол, заваленный едой, — и холодильник пустой? Леха, ты нас за дураков держишь?
В этот момент из спальни донеслось тихое царапанье. Как будто кто-то водил ногтем по стеклу.
Все трое замерли.
— У тебя там кто? — одними губами спросил Сергей.
— Кот, — соврал Алексей. — Соседский, забегает иногда.
— Кот, — повторил Паша. — А чего он царапает?
— Мыши, наверное.
Сергей и Паша переглянулись. В их взглядах читалось одно: «Леха точно того».
— Ладно, — Сергей решительно допил пиво и встал. — Пойдём, Паш. Пусть человек отдыхает. Спасибо за хлеб-соль.
— Заходите ещё, — механически сказал Алексей.
— Зайдём, — пообещал Паша, но как-то неуверенно.
Они оделись в прихожей и вышли. Алексей закрыл дверь, прислонился к ней лбом, выдохнул.
— Всё хорошо, — раздался голос из спальни. — Они ушли.
Марианна вышла в коридор. Вид у неё был встревоженный.
— Они почуяли, — сказала она. — Не меня, но что-то не то. Твой друг, который лысый, он очень чуткий. Он почти увидел.
— Как увидел?
— Не знаю, — она покачала головой. — Но он смотрел на дверь спальни так, будто там кто-то стоял. И он прав. Я там стояла.
— Они думают, что я сошёл с ума, — вздохнул Алексей.
— Пусть думают, — тихо сказала Марианна. — Это лучше, чем знать правду.
На следующий день Алексей пришёл на кладбище и сразу увидел Михалыча. Старик сидел на лавочке у сторожки, курил, смотрел на него необычно — пристально, изучающе.
— Здорово, Лёша, — сказал он. — Присаживайся.
Алексей сел рядом. Васька, дремавший у ног Михалыча, при его приближении вскочил, выгнул спину дугой и зашипел так, что у Алексея мурашки побежали.
— Тихо, Васька, тихо, — Михалыч погладил кота, но тот не успокаивался, пятился к двери, не сводя с Алексея бешеных глаз.
— Чего это он? — спросил Алексей, хотя догадывался.
— А ты не знаешь? — Михалыч затянулся, выпустил дым. — Коты, Лёша, они видят то, что людям не дано. И чуют. Васька мой никогда на людей не кидался. А на тебя — вон как.
— Может, болеет?
— Может, и болеет, — Михалыч кивнул. — А может, от тебя несёт чем-то таким, что коты ненавидят.
Алексей промолчал.
— Ты худеешь, Лёша, — продолжил Михалыч. — Глаза провалились. Руки дрожат. Ты ел сегодня?
— Ел.
— Что ел?
— Пирожки, — не подумав, ляпнул Алексей.
Михалыч усмехнулся, но как-то невесело:
— Пирожки, значит. А кто пёк?
— Я.
— Врёшь, Лёша, — спокойно сказал Михалыч. — Ты печь не умеешь. И готовить не умеешь. Я ж тебя знаю, ты бутербродами питался и дошираком. А тут — пирожки, порядок в доме... Девка у тебя появилась?
Алексей промолчал, но молчание было красноречивее слов.
— Та самая? — Михалыч прищурился. — Что у ворот стояла?
— Какая разница? — огрызнулся Алексей.
— Большая разница, — Михалыч затушил папиросу о скамейку, спрятал окурок в спичечный коробок. — Я ж её видел. Красивая, худая, волосы чёрные. И как она двигалась — не по-людски. Плавно, будто плыла. И птицы вокруг неё замолкали. Ты заметил?
— Не заметил.
— А ты заметь, — Михалыч вздохнул. — Лёша, я сорок лет на кладбище. Я разное видел. И знаю: есть вещи, которые приходят к людям не просто так. Они приходят за чем-то. Или за кем-то.
— Она не заберёт меня, — сказал Алексей и сам удивился, как уверенно это прозвучало.
— Откуда знаешь?
— Знаю.
Михалыч посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты под её влиянием, Лёша, — сказал он тихо. — Она тебя опутывает, а ты и не замечаешь. Ты ж таешь на глазах. Ещё месяц такой жизни — и от тебя останется тень.
— Я сыт, — возразил Алексей. — Она меня кормит.
— Чем? — Михалыч усмехнулся. — Пирожками? А пирожки те — из чего? Ты видел, чтобы она продукты покупала? Деньги у неё есть? Она вообще из дома выходит?
Алексей задумался. Действительно, он ни разу не видел, чтобы Марианна выходила на улицу. Она всегда была дома, когда он возвращался. И продукты в холодильнике появлялись словно сами собой.
— Она... особенная, — сказал он неуверенно.
— Особенная, — кивнул Михалыч. — Это точно. Таких особенных я за свою жизнь насмотрелся. И знаешь, чем все эти истории кончались?
— Чем?
— Плохо, Лёша. Очень плохо. Либо человек пропадал, либо с ума сходил, либо... — он не договорил.
Васька, наконец, успокоился, залез под лавку и оттуда следил за Алексеем жёлтыми глазами.
— Ты это, — Михалыч встал. — Если что — приходи. Я помогу чем смогу. Иконы там, святая вода, батюшку позвать. Не гнушайся. Иногда это единственное, что спасает.
— Спасибо, — сказал Алексей, но в голосе не было благодарности. Только усталость.
Он проработал до вечера, а когда вернулся домой, Марианна встретила его в прихожей.
— Ты грустный, — сказала она, касаясь его щеки холодной рукой. — Что случилось?
— Михалыч говорил про тебя, — ответил Алексей. — Сказал, что ты меня сгубишь.
Она опустила глаза.
— Он прав, — тихо сказала она. — Могу. Если не буду осторожна. Но я стараюсь.
— Ты правда меня не убьёшь?
— Не убью, — она подняла на него глаза. — Честно. Я лучше уйду, чем убью.
— Не уходи, — сказал Алексей и сам удивился, как это вырвалось.
Она улыбнулась — грустно, почти жалобно.
— Хорошо. Но тогда давай договоримся: ты будешь есть нормальную еду. Не только то, что я готовлю. Ходить к врачам. Спать не меньше восьми часов. И если увидишь, что я делаю тебе больно — скажешь. Сразу. И я уйду.
— Договорились, — кивнул Алексей.
Она обняла его, и он снова почувствовал это странное тепло, разливающееся по телу. И где-то на грани сознания мелькнула мысль: «А может, она и есть то единственное, что у меня было по-настоящему?»
Но думать об этом не хотелось. Хотелось просто быть рядом.

Глава 9. Точка невозврата
Всё пошло наперекосяк незаметно.
Сначала Алексей перестал чувствовать вкус еды. Он жевал, глотал, но не понимал — сладко или солёно, горячо или холодно. Просто заполнял желудок, потому что надо.
Потом начал мёрзнуть. В квартире стояла духота — за окном было плюс двадцать пять, а он ходил в свитере и всё равно трясся. Марианна смотрела на него с тревогой, но молчала. Она и сама была холодной, но теперь её холод передавался ему.
— Ты как? — спрашивала она каждое утро.
— Нормально, — отвечал Алексей, хотя нормально не было.
Он просыпался разбитым, будто не спал, а мешки таскал. Руки дрожали, когда он брился. Лестница на пятый этаж стала испытанием — сердце колотилось, в глазах темнело.
На кладбище Михалыч косился, но молчал. Только однажды сказал:
— Лёша, ты на себя в зеркало давно смотрел?
— Давно, — буркнул Алексей. — У меня зеркала все побились.
— Сходи в туалет, там есть, — посоветовал Михалыч. — Посмотри.
Алексей не пошёл.
Он избегал зеркал. Все, какие были в доме, разбились за неделю. Сначала трельяж в прихожей рассыпался с таким звоном, что соседи стучали по батареям. Потом трюмо в спальне пошло трещинами и осыпалось. Маленькое зеркальце в ванной лопнуло, когда Алексей просто прошёл мимо. Он перестал бриться — незачем.
Марианна убивалась:
— Прости, прости, я не могу это контролировать!
— Да плевать, — отмахивался Алексей. — Зеркала — фигня.
Но зеркала не были фигнёй. Без них он перестал видеть, как меняется. А менялся он стремительно.
К концу второй недели штаны, которые раньше были впору, начали спадать. Ремень затянулся на две дырки глубже. Ключицы торчали, как у подростка-дистрофика. Лицо осунулось, глаза провалились, кожа приобрела сероватый оттенок.
— Леша, — сказала Марианна однажды вечером. — Тебе надо к врачу.
— Зачем?
— Ты слишком быстро худеешь. Я не справляюсь.
— Ты же говорила, что берёшь понемногу, — усмехнулся он.
— Я беру, — она отвела взгляд. — Но, кажется, я беру больше, чем думала. Ты слишком вкусный, Леша. Слишком живой. Я не могу остановиться.
Она заплакала. Впервые за всё время. Слёзы были странные — прозрачные, как вода, и холодные. Они стекали по щекам и замерзали на подбородке маленькими льдинками.
— Я чудовище, — прошептала она. — Уходи от меня. Пока не поздно.
— Не уйду, — сказал Алексей, хотя внутри уже зарождался страх. Настоящий, животный страх, который она не могла заглушить.
В ту ночь он впервые за долгое время не уснул рядом с ней. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как стучит сердце. Стучало оно как-то странно — то быстро, то замирало, будто собиралось остановиться.
Утром он встал и понял, что не чувствует ног. Они были на месте, он видел их, но не чувствовал — как будто чужие. Алексей сделал шаг к двери, пошатнулся, ухватился за косяк.
— Марианна, — позвал он тихо.
Она выскочила из кухни, увидела его лицо и побелела ещё больше.
— Леша!
— Что-то не то, — сказал он. — Ноги не слушаются.
Она подхватила его под руку, усадила на кровать. Руки у неё были холодные, но он даже этого не почувствовал — кожа совсем потеряла чувствительность.
— Я скорую вызову, — сказала она.
— Не надо, — попросил он. — Сам дойду.
— Ты никуда не дойдёшь.
Она метнулась к телефону, но Алексей уже не видел — в глазах поплыло, и он провалился в чёрную, вязкую пустоту.
Очнулся он от холода. Мокрый асфальт под спиной, серое небо над головой, запах бензина и пыли. Он лежал на остановке, рядом стоял Михалыч и тряс его за плечо.
— Лёша! Лёша, очнись!
— Где... — прохрипел Алексей.
— На остановке, — Михалыч был бледен. — Ты шёл от кладбища и рухнул. Хорошо, я следом шёл, заметил. Скорую вызвал, сейчас приедет.
— Не надо скорую, — Алексей попытался встать и не смог.
— Сиди, герой, — Михалыч прижал его к месту. — Ты на себя похож? Кожа да кости. Не ешь, не спишь, с этой своей... Ладно, молчу.
Подъехала скорая, весёлые ребята в синих куртках подхватили Алексея, уложили на носилки. Михалыч сунул одному из них какую-то бумажку — наверное, свой телефон.
— Позвоните, как что, — попросил он. — Я за него отвечаю.
В больнице было светло и стерильно. Пахло лекарствами и хлоркой. Алексей лежал на койке, смотрел в белый потолок и слушал, как врачи переговариваются у двери.
— Истощение тяжёлой степени, — говорил один. — Обезвоживание. Авитаминоз. Гемоглобин 70. Как он вообще ходил?
— Может, рак? — предположил второй.
— Не похоже. Скорее, просто не ел. Может, секта какая, голодание...
— Парень с кладбища, его сторож привёз.
— Ну, кладбище, секта — одного поля ягоды.
Они вошли, осмотрели Алексея, задали кучу вопросов: что ел, когда ел, пил ли, спал ли. Алексей отвечал односложно, а когда спросили, есть ли кто дома, кто мог бы за ним ухаживать, — промолчал.
В палату поставили капельницу, накачали витаминами, накормили жидкой кашей. Алексей ел и чувствовал, как возвращается вкус. Каша была пресная, больничная, но он понял, что она сладковатая. Значит, жив.
Через два дня его выписали. Михалыч встретил у входа, молча кивнул, повёл домой.
— Ты это, — сказал он по дороге. — Ты её гони. Пока не поздно.
— Поздно, — ответил Алексей.
— Никогда не поздно. Я батюшку знакомого позову, он склеп тот освятит по новой...
— Не надо батюшку. Она не виновата.
— А кто виноват? — Михалыч остановился. — Ты сам? Она тебя кормит, поит, а ты доходягой стал. Она ж тебя сосёт, Лёша! Как пиявка! Ты ей нужен, чтоб жить, а ты без неё жить не можешь. Это же классика!
— Откуда вы знаете?
— Книжки читал, — вздохнул Михалыч. — Много знаю, да толку. Ты всё равно не послушаешь.
— Не послушаю.
— Тогда хоть поешь нормально. Купи себе мяса, свари суп. В аптеку сходи, витамины возьми. И спи. Без неё спи. Хотя бы иногда.
— Попробую, — пообещал Алексей, просто чтобы отвязаться.
У подъезда они расстались. Михалыч сунул ему пакет с продуктами — курица, гречка, яблоки, кефир. Алексей поблагодарил и пошёл наверх.
Квартира встретила его тишиной и холодом. Настоящим, физическим холодом, будто зима наступила. Изо рта шёл пар.
— Марианна? — позвал он.
Никто не ответил.
Он прошёл на кухню. Там было пусто. На столе стояла тарелка с остывшими пирожками, покрытыми плесенью. В раковине — гора грязной посуды, из которой торчали зелёные хвосты заплесневелой еды.
Алексей заглянул в холодильник. Пусто. Только забытый огурец превратился в склизкую массу на дне банки.
Он пошёл в спальню и замер на пороге. Все зеркала, какие ещё оставались в доме — маленькое настольное трюмо, зеркальная дверца шкафа, даже стекло в старой фоторамке, — были разбиты. Осколки лежали на полу, на кровати, на подоконнике. В них отражался только он — бледный, страшно худой, заросший щетиной, в больничной одежде, которая висела на нём мешком.
— Марианна, — позвал он шёпотом.
Тишина.
Он сел на кровать прямо на осколки — они хрустнули, впились в кожу, но боли не было. Всё тело онемело.
— Ты ушла, — сказал он в пустоту. — Правильно. Так надо.
В прихожей что-то звякнуло. Алексей вздрогнул, обернулся. Из коридора донёсся звук — тихий, будто кто-то переставлял посуду. Потом шаги. Лёгкие, бесшумные, но он почему-то услышал.
В дверях спальни стояла Марианна.
Она была в том же платье, что и в первый день. Волосы рассыпаны по плечам, на лице — виноватая улыбка. В руках — тарелка с дымящимися пирожками.
— Лешенька, — сказала она ласково. — Ты вернулся. А я ужин приготовила. Ты же голодный?
Он смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Магия снова работала — страх отступал, сменяясь тупым, вязким спокойствием.
— Как ты вошла? — спросил он.
— Дверь была открыта, — она улыбнулась. — Ты всегда оставляешь открытой. Для меня.
Она подошла ближе, поставила тарелку на тумбочку, присела рядом. Холодные пальцы коснулись его щеки.
— Ты похудел, — сказала она с грустью. — В больнице плохо кормят. Я буду готовить тебе каждый день. Ты поправишься.
— Марианна, — он перехватил её руку. — Ты меня убиваешь.
Она замерла. Глаза её наполнились чем-то, похожим на слёзы, но слёз не было — только влажный блеск.
— Знаю, — сказала она тихо. — Но я не могу уйти. Я пробовала. Не могу. Ты мой якорь.
— Что?
— Я была одна сотни лет, Леша. А ты открыл дверь. Ты меня выпустил. Теперь я привязана. Если я уйду — я исчезну. Совсем.
— Так уходи, — выдохнул он. — Исчезай.
Она отшатнулась, будто он ударил её. В глазах мелькнула боль — настоящая, живая.
— Ты правда хочешь, чтобы я исчезла?
Алексей открыл рот, чтобы сказать «да», но слова не шли. Он смотрел на неё — маленькую, жалкую, с пирожками в руках, с этим дурацким старомодным платьем, с вечной грустью в чёрных глазах. И вдруг понял, что не может.
— Не хочу, — сказал он, и сам удивился.
Она улыбнулась сквозь несуществующие слёзы.
— Тогда давай договоримся, — сказала она. — Я буду брать меньше. Гораздо меньше. Я научусь. А ты будешь есть нормальную еду, ходить к врачам, спать. И мы справимся.
— Справимся? — переспросил он.
— Да, — она кивнула. — Вместе. Если ты захочешь.
Алексей посмотрел на осколки зеркал, на свою худую руку, на пирожки, от которых шёл пар. Потом на неё — на это странное существо, которое пришло из склепа и поселилось в его жизни.
— Хочу, — сказал он.
И сам не понял — правда перед ним или магия. Но пирожки взял.

Глава 10. Последнее средство
Михалыч пришёл через три дня.
Алексей как раз сидел на кухне, пил чай с Марианной (она делала вид, что пьёт, он делал вид, что верит), когда в дверь постучали. Не позвонили — именно постучали, глухо и настойчиво, будто милиция в старом кино.
— Кто это? — насторожилась Марианна.
— Не знаю, — Алексей пошёл открывать.
На пороге стоял Михалыч. В руках он держал большую холщовую сумку, из которой торчало горлышко бутылки и край иконы. За его спиной, на лестничной клетке, сидел Васька — не заходил, но смотрел в приоткрытую дверь немигающим жёлтым взглядом.
— Здорово, Лёша, — сказал Михалыч. — Пустишь?
— Заходите, — Алексей посторонился, чувствуя, как холодеет внутри.
Михалыч вошёл, снял кепку, оглядел прихожую. Взгляд его упал на разбитый трельяж, на осколки в углу, на странный холод, исходящий из квартиры.
— Холодно у тебя, — сказал он. — Прям морг.
— Кондиционер поставил, — соврал Алексей.
— Кондиционер, — хмыкнул Михалыч и пошёл на кухню, откуда доносился свет и запах пирожков.
Марианна сидела за столом, сложив руки перед собой. При виде Михалыча она не шелохнулась, только глаза её стали ещё темнее, ещё глубже.
— Здравствуйте, — тихо сказала она.
— Здорово, — Михалыч остановился в дверях, рассматривая её. — Красивая, ничего не скажешь. Тонкая, бледная. Прям картина.
— Садитесь чай пить, — предложил Алексей, чувствуя, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым.
— Не сяду, — Михалыч покачал головой. — Я по делу.
Он поставил сумку на пол, достал бутылку — тёмное стекло, старая этикетка с крестом. Святая вода. Потом икону — небольшую, тёмную, с потускневшим ликом. И свечи, тонкие восковые свечи, какие продают в церкви.
— Ты чего, Михалыч? — спросил Алексей, хотя догадывался.
— А то, — Михалыч посмотрел на Марианну в упор. — Ты, красавица, собирайся. Уходи подобру-поздорову, пока я добрый.
Марианна не шелохнулась. Только пальцы её, лежавшие на столе, чуть дрогнули.
— Она никуда не пойдёт, — сказал Алексей, вставая между ними.
— Лёша, отойди, — Михалыч говорил спокойно, но в голосе звенела сталь. — Ты не видишь, что с тобой стало? Кожа да кости, глаза провалились. Ещё месяц — и поминай, как звали.
— Я поправлюсь.
— Чем? — Михалыч усмехнулся. — Пирожками? Она ж тебя сосёт, Лёша. Как паук. Ты для неё — еда. А она для тебя — смерть.
Марианна встала. Медленно, плавно, будто поднималась со дна моря.
— Он прав, — сказала она тихо. — Всё правда. Я питаюсь им. Я не могу иначе.
— Слышишь? — Михалыч шагнул вперёд. — Она сама признаёт. Уходи, девонька. Не позорься. Я тебя по-хорошему прошу.
— Не могу, — она покачала головой. — Я привязана. Если уйду — исчезну.
— Ну и исчезай! — рявкнул Михалыч. — Тебе здесь не место! Ты не живая! Ты — тварь погостная, нечисть!
Он шагнул к ней, выплеснул из бутылки святую воду прямо в лицо.
Марианна вскрикнула — негромко, но так жутко, что у Алексея волосы на затылке зашевелились. Там, где вода попала на кожу, остались красные следы — будто ожоги. От них пошёл пар, запахло палёным и серой.
— Не смейте! — Алексей рванул к Михалычу, вырвал бутылку, отшвырнул в угол. — Не трогайте её!
Марианна стояла, прижав руки к лицу, и дрожала. Сквозь пальцы сочилась какая-то тёмная жидкость — не кровь, что-то другое, густое и пахучее.
— Лёша, — прошептала она. — Лёша, убери его...
Михалыч уже доставал икону, тянул её к Марианне.
— Изыди, нечистая! — заговорил он громко, почти нараспев. — Именем Господа нашего Иисуса Христа, изыди из дома сего!
Марианна отшатнулась, вжалась в стену. Икона, казалось, излучала жар — Алексей чувствовал его даже на расстоянии. А Марианна корчилась, закрывая лицо руками, и тихо, страшно выла.
— Хватит! — заорал Алексей. — Хватит, Михалыч!
Он схватил старика за плечи, оттащил от Марианны. Икона упала на пол, свечи рассыпались.
— Ты что творишь, дурак?! — закричал Михалыч, вырываясь. — Я спасаю тебя!
— Не надо меня спасать!
— Она тебя убьёт!
— Пусть!
Эхо последнего слова повисло в воздухе. Михалыч замер, глядя на Алексея с ужасом и жалостью.
— Пусть? — переспросил он тихо. — Ты это серьёзно?
Алексей перевёл дыхание, оглянулся на Марианну. Она сидела на полу, прижимая руки к груди, и смотрела на него с таким выражением, будто он только что спас ей жизнь. Хотя, может, так и было.
— Серьёзно, — сказал Алексей. — Я выбираю её. Такую, какая есть.
Михалыч долго молчал. Потом нагнулся, подобрал икону, спрятал в сумку. Свечи собрал, бутылку из угла достал. Всё делал медленно, с тяжёлым вздохом.
— Дурак ты, Лёша, — сказал он наконец. — Молодой дурак. Жалко мне тебя.
— Не надо меня жалеть.
— А кого надо? — Михалыч посмотрел на Марианну. — Её? Она не человек. У неё души нет. Она голодная тварь, которая сожрёт тебя и даже не подавится.
— Не сожру, — тихо сказала Марианна. — Я люблю его.
Михалыч усмехнулся горько:
— Любит она. А любовь у вас, у нечисти, одна — сожрать да забыть. Ладно, — он махнул рукой. — Моё дело предложить. Не хотите — как хотите.
Он пошёл к двери, но остановился на пороге.
— Только знай, Лёша, — сказал он, не оборачиваясь. — Если что — я тебя закопаю по-человечески. На освящённой земле. Чтобы душа твоя упокоилась. А её... — он помолчал. — Я приглашу батюшку, чтоб склеп тот освятил по новой. Пусть там сидит, не вылезает.
— Михалыч... — начал Алексей.
— Молчи, — перебил старик. — Я сказал — сделаю. А ты живи, пока живётся.
Дверь захлопнулась. Васька на лестнице заорал дурным голосом и заскрёбся вниз — видимо, побежал за хозяином.
В квартире стало тихо. Алексей обернулся к Марианне. Она всё ещё сидела на полу, прижимая руки к груди, и смотрела на него.
— Больно? — спросил он, подходя.
— Терпимо, — она улыбнулась, но улыбка вышла кривой. — Ты зачем это сделал?
— Что?
— Прогнал его. Он ведь правду говорил.
— Может, и правду, — Алексей сел рядом с ней на холодный пол. — Но это моя правда. Я выбрал.
— Дурак, — сказала она, копируя Михалыча. — Молодой дурак.
— Уже слышал.
Она прижалась к нему — холодная, дрожащая, пахнущая гарью и святой водой. Он обнял её в ответ и впервые за долгое время почувствовал, что она тоже живая. По-своему. По-страшному. Но живая.
— Я не убью тебя, — прошептала она ему в плечо. — Честно. Я лучше сама исчезну.
— Не исчезай, — сказал он. — Просто будь рядом. И бери поменьше.
— Постараюсь.
За окном темнело. В разбитых зеркала отражалась пустота. А они сидели на полу, обнявшись, и это было единственное, что имело значение.

Прошёл месяц.
Михалыч сидел на лавочке у сторожки, курил, смотрел на кладбище. Рядом грелся на солнышке Васька — отъелся, успокоился, даже не шипел больше.
— Слышь, Вась, — сказал Михалыч коту. — А Лёша-то жив ещё. Вчера приходил за инструментом. Худющий, как щепка, но жив. И глаза не провалились. Даже румянец какой-то появился.
Васька дёрнул ухом, но глаз не открыл.
— И она с ним пришла, — продолжил Михалыч, затягиваясь. — Красивая, в платье том же. В руках корзинка с пирожками. Мне дала. Я не взял сначала, а потом думаю — чёрт с ней, съем. Вкусные, зараза. Прям как бабушка пекла.
Он помолчал, выпуская дым в осеннее небо.
— Может, и правда любовь, — сказал он задумчиво. — Кто ж их разберёт, этих... нелюдей. Может, и у них душа есть. Только холодная.
Васька зевнул, показав розовый рот с клыками, и снова свернулся клубком.
— Ладно, — Михалыч поднялся, отряхнул штаны. — Живите как хотите. Моё дело маленькое — сторожить. А Господь рассудит.
Он пошёл в сторожку ставить чайник. А на старой части кладбища, у замурованного склепа фон Бергов, тихо прошелестели листья.