Простые истории

Читать я научилась довольно поздно. Где – то перед Новым годом, в декабре исполнилось восемь лет. В школьном коридоре висела азбука на стене. А так как сидела на скамейке во время перемен напротив азбуки, то смотрела на нее. У меня была книга « Зимовье зверей».
 И обнаружила однажды, что буквы, что висели на стене, в рамочке, сливаются в слова.
 Помню это удивление, только не понимала переноса слов. И пошли книги, что брала в библиотеке местной.
 А в раннем детстве мама читала нам сказки. Это ожидание чуда помню. Начало сказок состояло из слов « Жили, были…» Буква «Ж» была изукрашена завитушками. Я каждый раз смотрела на нее в замирании. И шли темный лес, калиновый мост, головы дракона, что вновь возрождались. Мама читала, а я уносилась в далекие сказочные края. Те, зачитанные страницы сказок ушли вместе с детством.
 А потом сама научилась читать и писать тоже.

И встанет радуга над лесом

  Мокрый май. Почти каждый день идёт лёгкий ненавязчивый дождь.  Сеет, мягко шлёпает по лужам, моет, чистит город, выносит груды песка с горы. Вечером над городом встала радуга, упираясь в мощную стену темно- зеленых  кедров. Я отряхнула старенький зонтик в подъезде. Дети учили немецкий - у них идут последние зачёты. Весело стучала машинка. Это старший сын за зиму набил руки, постоянно работая на ней.
 «Мама, как быстро дни бегут, у нас уже скоро экзамены", - он смотрит на меня - удивлённо приподнимаются прямые упрямые брови. "Мама, а жизнь быстро проходит?" "Жизнь?"
   Тёплый ветер полощет простыни. Надувает белым парусом. Я смотрю в окно - давно старушка не стирала. С каждой весной  всё ниже склоняется к земле. Вот он, знаменитый малинник, ждёт первого тепла, и опять всё лето соседские ребятишки будут висеть на заборе. А старушка всё ниже, и ниже кланяясь к  земле гонять их.
 "Как я сына в армию провожала", - она смотрит на меня глазами выцветшего от летней жары августа. "Как я плакала, как я плакала тогда", - скрипучий голос и губы, забывшие улыбку. "Тогда война была на Дальнем востоке, неспокойно было, я так боялась", -  тусклый взгляд, спокойный голос
 "Мама, а жизнь быстро проходит?", - прямой взгляд, прямые широкие брови, густая волна русых волос. Кажется, вчера папа нёс сына  в одеялке с роддома. Высунулась маленькая ножка и обдувал её апрельский ветер. Талая вода бежала огородами, и ждали меня впереди ещё две весны: одна для дочери, другая для сына. Запрягла я тройку и поехала по зимам и вёснам, по летнему, тёплому песку. Листопадами шли осени.
  Полощется бельё на весеннем ветру. Рвёт простыни, хлопают полотенца. Я бегу на занятия по шейпингу. Через дорогу Наталья снимает бельё с веревок, машет мне рукой. Опаздываю. Русые пряди падают на широкий лоб.
"Люда, мы ведь родили", - в руках ворох детских пелёнок. "Как? Ты?», "Нет, - Анька родила". "Я и не знала", - она вздыхает. "В школу ходила  - последнее время всё на
 какие-то кроссы бегала. Было у меня двое детей, теперь стало трое", - задумчиво смотрит на меня. Пелёнки пахнут нераскрытым маем. Нежданный, негаданный мальчик по имени Алёшка. Здравствуй Алёша!
Тёплым ветром, майским ливнем, первой радугой мы встречаем тебя.
   
26 мая 1999г.



Немощь

  "А ведь она не за этим приходила", - я закрыла за старушкой дверь. Нет, не за этим. Одиноко стояла посреди коридора табуретка, моя прочная, старая табуретка - отцовское приданое. Я пользуюсь ей, когда надо достать что-то, что лежит высоко, помыть окна, дотянуться до шкафа. И точно знаю, что не упаду, если только не ступлю мимо.
 Когда Коля был маленьким, он гладил с этой табуретки, доставая до стола свои пелёнки холодным утюгом. А потом смело шагал вперёд, не умея слезть, и я бежала на крик ребёнка. И, вот она сидела на ней своим старческим усохшим телом. Бледное лицо - месяц уже как уехала - сын купил квартиру в микрорайоне. Никого не знает, душно в комнате и непривычно. "Что ты говоришь - восемьдесят лет уже мне",- она отирает рот.
 "Не могу за огородом ходить, запустила, с прошлого года запустила. Уехала, и всё потоптали. Да по грядкам, хоть бы по грядкам-то не ходили. А смородину зелёную вырвали. Картошку смотрели - а её ещё нет. Она водянисто смотрит мне в глаза, ища сочувствия. "Смородину? Какую смородину?", - я и не знала, что растёт за высоким  забором. С окна только малинник дразнился в урожайный год красноталом. Не ко времени, ах не ко времени она зашла. Да и то пятнадцать лет жили напротив друг друга.   Здоровались, изредка беседуя. А у меня и пол не подметён.
 Вчера только приехали с ягодами, рюкзак ещё не разобран. Я люблю это  возвращение квартирное, когда сбрасываешь с себя тряпки, торопливо бросаешь короб на балкон, и бегом в ванную, по очереди. И долго потом подбираешь, сушишь, и день летний кажется, таким долгим и думаешь, что за окном быстро темнеет. В кухне уютно, нет и в помине разбросанных вещей. Август уже -  мимоходом задёргиваю занавески. Дети спят. И клеща вытащили, и ручка оторвалась от рюкзака. "Мама, ведь у меня сил не меряно’’, - дочь смело поднимает короб. А я-то думала, что она еще маленькая. Старший Коля равнодушно смотрит на наши ягодные страсти, он пришел с ночного дежурства и такой сонный, ленивый-ленивый, всё ходит по квартире, переходя с кровати на диван.
 Вот и первые звёздочки загорелись. "Тёмные августовские ночи» - говорила моя мама. Мы шли с молоканки, скрипело старое коромысло под полными вёдрами. Белели в наступающей ночи пятна обрата, плескаясь нам на пыльные ноги. "Девчонки, идите на речку мыть ноги», - и мы шли мыть ноги, чтобы опять босыми по той же дороге вернуться домой в душные  комнаты, лежать и не спать, ждать рассвета и думать о предстоящих школьных радостях. О волнующем запахе краски, что шёл со школьного двора.
 О  высокой траве, поднявшейся за лето на вытоптанных площадках. Ведь август уже.
 Нет, не ко времени она пришла, нежданным стуком, отворила дверь. "Господи, кто ещё?" - ждала сына, он так не стучит. Побежал в магазин за хлебом. Вырыли клубнику, вытоптали. Да квартира. Всё у неё есть. И в квартире всё есть. Вот грядки только остались, по которым ходила пятьдесят лет и сарай, - старый, обветшалый. С него раньше всех начиналась капель, я заметила. И собака, что стерегла огород, малинник и кусты смородины.
 Жизнь прошла, махнув августовскими росами. «Мама, что это такое?», - дочь испуганно смотрит на меня, показывая на капустный лист: «И не растекается». Тягучая капли росы вобрала в себя утреннюю свежесть. Милое дитя  города. "Ладно, я пойду, всего вам доброго", - старушка склоняется за обувью, становясь ещё ниже.
 Да, дети спят, перебрали ягоды. И, вот он - сладостный миг. Когда закипает медленно тяжёлая багровая княженика, и я вожу по тазику неторопливо лопаткой, забыв про усталые распухшие ноги, длинную дорогу, волнение лесное: "Наберём ли?", - про  утреннюю неразбериху, ленивую походку старшего сына, его ягодное равнодушие, про старушку, - зачем приходила? Она уходила пыльным августом маленькая, сгорбленная.
 А мне было некогда. Ещё не все болота, обхожены, не все ягоды выбраны. Ещё ждут меня моховые кочки. Потом пойдут дожди, полетят гуси, кидая в болото свои печальные крики. А я закину голову, и буду смотреть, ничего не видя за пеленой дождя. Дождь осенний: с вечера и на другой день. На мокром шоссе будет ждать дачный автобус с теплым светом. А за темными окнами дождь разойдётся не на шутку. Вот только доварю варенье....
11 август 1999г
 

Не родись красивой...

В детстве у меня было мало подружек. Наступали летние каникулы, и нам выдавали табеля школьные. Стояли пятерки в моем табеле, я выносила его со школы, и понимала, что остаюсь одна. Те девочки, которые общались со мной, уходили. Закончились уроки, и им уже не нужна была моя помощь.
 Но одна девочка все – таки играла со мной, ее звали Надя Воронова. Это потом она выйдет замуж, и фамилия ее будет Асауленко. Мы встретимся в родном городе, и Надя пригласит меня с детьми в гости, в свой дом по переулку Сибирскому. А тогда, в далеком детстве семья Вороновых жила от нас, напротив, через проселочную дорогу.
  Родители купили Наде велосипед, и она позволяла нам, соседским детям, кататься, пробовать себя. Как сейчас вижу: заходящее солнце, длинные тени от березок и сверкающий двухколесный велосипед. Однажды Надя по ранней весне потеряла калошу, так как мы бегали, играли в прятки. А мама ее вынесла нам ковш розовых конфет – подушечек, когда после долгих поисков калоша была найдена – вся в липкой глине.
  Семья была поразительно дружная: Надя и три е брата: Владик, Вова, Коля. Позднее родилась девочка Таня. Мама наша всегда ставила их в пример: « У Вороновых семья сводная, а смотрите – какие дружные. Сводные – это старший Вадик был от другой мамы, а отец у них был общий.
Мне разрешали приходить к Наде в гости. Там, в комнате центральной, стояла удивительная деревянная лошадка, на ней можно было качаться. А еще была кошева игрушечная, на которой можно было возить кукол. Эти незабываемые темные вечера, когда идешь по улице, скрипит снег, луна освещает знакомый проулок, и ты попадаешь в теплую комнату, уставленную игрушками. У нас их просто не было. На стене висел плакат с огромными птицами – индюками. Засыпая, слышала голоса родителей на кухне, играли блики света от керосиновой лампы на перьях птиц. А я представляла, как пойду к Наде, и мы будем играть в куклы.
 Мы были одногодками, и даже родились в одном месяце – декабре. Потом, во взрослой жизни поздравляли друг друга: сначала она меня, потом – я ее. Разница в несколько дней.
Пошли в школу, и уже понимали: кто кому нравится. Это слово я и крикнула Сереже Башмакову, когда мы играли в саду, при сельском Совете: " Тебе Надька Воронова нравится!» - и побежала, так надо было бежать – кто вперед.
  Пришла в себя в медпункте, который находился на втором этаже, напротив библиотеки.
 Сижу рядом со старшей сестрой, Любой. Глаз у меня не пострадал, но, наложенная повязка на голову, закрывала его. Камень, что бросил Сережа, попал мне в левый висок головы. Я приходила на пристань – смотреть на катера, и женщины шептались, что у девочки нет одного глаза.
  Надя сидела на последней парте с Ритой Поповой, высокой круглолицей девочкой – коса перекинута через плечо. Она страдала редким заболеванием – эпилепсия. Когда случался приступ – Надя первая обнимала ее крепко, пока не подбегала учительница. Это могло произойти и на уроке, и на школьной линейке. У нас были сборы пионерские, встречи с одноклассниками из поселения « Елизаровская речка». Помню, ранним зимним утром мы совершали поход в эту деревню на лыжах. Они тоже приходили к нам, встреча предполагала исполнение стихов, песен. И Надя пела: « В поле, за околицей, там, где ты идешь, и шумит и клонится золотая рожь...". Песня, которую сейчас не слышу.
 А в четвертом классе мы с Надей в начале ноября пошли через реку Обь, на противоположный берег. Легкий снежок покрывал тонкий лед, не было еще следов ни человека, ни лошади. На том берегу, мы поднимались вверх по склонам, и скатывались вниз вместе со снегом. Когда стало темнеть – решили вернуться домой, одежда была мокрой.
Да, перешли опять  реку по этому тонкому льду. Уже во взрослой жизни, вспоминая этот переход, думала: « Зачем-то мы остались живыми?».
 В шестом классе Нади уже не было – семья ее переехала в поселок Кедровое. И однажды летом она вернулась: отец приезжал по делам. Мы шли на речку, сидели на старой иве, и Надя рассказывала, что дружит с мальчиком, его зовут Коля Трубин. Он приходит под окна ее дома, свистит – Надя выбегает, и они идут гулять. А я представляла, как открываются створки окна, черемуха заглядывает в комнату, и понимала, что этого у меня никогда не будет. Не будет трепетного танца молдовеняски, который привезут в нашу деревню на смотр художественной самодеятельности. Две девочки задорно выбегут на сцену; на головах венки и ленты разноцветные. Это Надя, и ее новая подружка Таня Кудрина.
 Но детство кончилось в восьмом классе. Друг ее Колька Трубин предложил новые отношения, открывающие дверь соломенную во взрослую жизнь. « Что там? Книжки и тетрадки? Тебе не надоело? Красивая какая – многим нравишься». Как раз сдавали экзамен по геометрии – ее любимому предмету. Надя отклонила его предложение, и дружба школьная закончилась. Экзамены прошли, и она уехала в город, поступать в педагогическое училище. Пройдут годы, они встретятся в Челябинске, у Николая  уже своя семья. И он - отец двоих дочек, будет в ногах валяться у Нади, просить прощения за свою ошибку в ранней юности.
Но, что было – то прошло. Годы бежали – неудачное замужество, развелась, осталась только звучная фамилия. Однажды в командировке – далеком северном поселке – познакомилась с мужчиной. Оказывается, их комнаты в гостинице находились напротив друг друга. И была одна ночь апрельская – уже весной тянуло с дальних снегов.
 На седьмом месяце Надя вернулась в эту гостиницу, тот же администратор – с пониманием смотрела на нее. А мужчина этот уже встречался с новенькой медсестрой, что приехала в поселок по распределению. Как – то поздним осенним вечером он отбил ее от выпивших хулиганов. И не поверил, конечно же, не поверил, когда встретился с Надей в гостинице: « И кто этот счастливец? Как это мой ребенок? Не может быть! Наверно, у тебя еще были отношения…»
 Родилась девочка – прекрасная Алена. По поселку пошли слухи: « Нагуляла…».
 Надежда воспитывала дочь, мама помогала. Получила заочно высшее образование, и  работала в родной школе, где когда-то сидела за партой  с Колей Трубиным. Уехала из поселка, когда сгорела по чье – то неосторожности та школа. Сгорели все ее труды, дипломы, призы – за что награждали ее пионеров. В городе началась новая жизнь.
 Общительная, искренняя, открытая, но одинокая. И был на работе такой же одинокий мужчина. Проводил домой после новогодней вечеринки. Надя квартиру уже тогда получила в новом доме, на пятом этаже. Остался от этого мужчины комплект спальный белоснежный, что подарил на день рождения. « Хоть пяточку дай поцеловать»,- вначале отношений говорил. А женился на простенькой секретарше из соседнего отдела.
 Ну, что же – что случилось, то случилось. Подросла дочь, парни уже заглядывались на нее. И Надежда начала строить коттедж. К появлению внуков вырос аккуратный домик в два этажа, баня, гараж и черемуха под окном.
 Годы бежали. Приезжал друг школьный Колька в конце мая. И они долго сидели на лужайке перед домом. Ночь не успевала наступить, а уже рассвет торопился. Первым метеором ехал Николай в родной поселок - с одноклассниками повидаться, на родительские могилки взглянуть, пройтись по этой улице…  Да, не хотел он не хотел. И голова уже седая – прислонить ее к той березке, где стояли они с Надюшкой, расставаясь. Посидеть на причале, где купались в водах реки полноводной. Она также течет, медленно диск солнца опускается за берег дальний. Ночь наступает.
  Так и повелись эти встречи майские с юностью, ушедшей, с подружкой своей школьной.
  Сердце щемило.
Март  2024г
               

    Нелюбимая
Была она нелюбимой. Нелюбимой  вставала по утрам в серое одиночество. Нелюбимой  спать ложилась на свою  узкую односпальную кровать. Что стояла в бывшей  детской  рядом с компьютером. Доски только скрипели, высохли от времени и поскрипывали. Ольга просыпалась среди ночи и смотрела в полумрак, на часы, сколько ей оставалось еще  лежать. Лежать, не лежать и спать не  хочется. Слышно как у соседей через стенку ребенок заплакал. И  от этого крика детского потянуло чем-то теплым, пеленками потянуло и молочком сладким. Сразу захотелось вставать, ходить тихо-тихо по скрипучим половицам, чтоб не побудить детей взрослых уже. Вот они спят, досыпают последние денечки,  чтобы проснутся однажды взрослыми и уйти к  своим половинкам. А она, Ольга, опять останется в пустой комнате, среди этих фотографий, с которых  смотрят ее дети и другие дети, которые шли с ними рядом по жизни. И она не хотела  и не могла  оставаться в пустой комнате, и бежала  на работу, ехала в лес, бродила по остывшему лесу от летнего жара, по сухим болотам и опять ехала домой. Но и дома не было ей покоя.
    Пожила она, Ольга еще немного той, старой жизнью пожила. Виктор Исидорович, ее бывший супруг, взялся за ремонт  картофельной ямы. По ее же Ольгиной просьбе. И как все совпало: не платили ему денежек на работе, а уж отпуск на носу. Сговорилась она с Виктором Исидорычем  на ремонт ямы: «А плати мне каждый день на пиво». И платила.
   
 А он приходил с утра, переодевался тут, в подъезде,  у  дверей, брал лопату, инструменты. А она бегала также как когда-то: « Пила, не знаю где, может на балконе".
Чай варила, а к чаю кусочек сыра, пряники. А Ника, внучка, бежала к изгороди, что отделяла  огород от  ямы картофельной: «Дедуска, дедуска, я тут». И это  «я тут» было главным. Голос был низкий и громкий.  Ника не ходила в  садик. «Не одевается, не хочет».  Надя виновато улыбалась. Ольга брала внучку к себе. И начинался праздник. Они улыбались как заговорщики, брались за руки и шли к остановке. И вся эта улица  широкая, тихая, полная света и солнца была их.
 Ника спешила, поднималась по ступенькам, и смешно было смотреть  на ее маленькие толстые ножки, а ступеньки казались  такими высокими. « Лёса! »- стучала в дверь соседскую. Потом бежали с Лешей на  огород, здоровались с дедушкой. Ольга стояла между грядок: « Возьми ее на руки». Ника подходила к дедушке и замирала. Виктор Исидорович брал внучку  на руки и целовал, а она  обнимала ручонками его потные плечи и бежала опять к Леше. Потом  они с Лешей дергали лук, ели его, плевались: «Горький»,- и уже бежали за дом посмотреть соседских курочек, и бросали им  травку: « Ко-ко-ко»
  А   куры, изнуренные  жарой и духотой,  прятались в темноту  курятника, и редко какая,  выбежит. Визжали дети и опять бежали по тропинке, и была полынь, выросшая за лето, выше их ростом.
Качались на качелях.  Ольга раскачивала детей по очереди. А Ника командовала: «Леса, пой». Леша пел, открыв беззубый рот, и песни все были: « А-а-а». Мотал головой. Ника  смеялась: « Леса не пой - я буду петь».  И  смеялась, подняв лицо к небу. А солнышко падало  вечерними  лучами из-за крыши соседнего дома и золотило, играло на ее длинных волосах. Ника вскидывала привычно голову, откидывая волосы назад.
          Опять дети бежали к дедушке,  и Леша тоже кричал: « Дедуска, дедуска!»
Ольга шла за ним и думала, что ее он тоже называет: «Баба», и доверчиво берет за руку.
Потом садились на крылечко, уставшие, опаленные солнцем. И ветер гулял по сухим доскам. В тенечке было тихо и уютно. Виктор Исидорович заканчивал дневную работу, смахивал пыль с куртки и опять переодевался, как делал он  когда-то и шел.
  Шел. Ольга стояла и смотрела у окна, как он шел Виктор Исидорович от своего дома к остановке автобуса. И не могла понять, куда он шел и зачем.
Пожила, еще немного она пожила той жизнью. Вступила, как на ровный, могучий плот, что несется по широкой воде. Было у нее внутри, как будто всегда так было, как будто не уходил никуда ее бывший супруг. Дети только охладели за прошедшие годы.   Дочь уже спокойно говорит: «Отец» - без  бывшей дочерней теплоты. Только Миша побежал к изгороди и крикнул как когда-то: «Папа!» - и так  одиноко  прозвучал его голос  по грядкам, споткнулся об изгородь и заглох в овраге.
Когда  закончат работы строительные, и уйдет Виктор Исидорович, через несколько дней
Ольга найдет у дверей, за ящиком старым, что стоял под обувью, варежки, шитые из прежней своей жизни. Виктор Исидорович кроил сам их и сшивал крепкой капроновой нитью. Остались, спрятались, тихонько вернулись к нелюбимой. А Виктор Исидорович ушел.
Напрасно назавтра подбегала внучка  к  изгороди: « Дедуска, дедуска, я здесь!» - Не выходил дедушка из леса, не выходил, не обнимал внучку. А Ольга  стояла одна,  среди пустых грядок. Пожила  она, еще немного пожила прежней жизнью. Побыла нелюбимою.
                Август 2004 год