Аудит

1.
Артем проснулся за минуту до будильника. Он всегда просыпался так, тело работало точнее любых часов. Семь часов и десять минут, понедельник, середина октября. За окном было серо, моросил дождь. Он полежал еще несколько секунд, глядя в потолок, потом откинул одеяло и сел. Душ занимал ровно сто секунд. Ни больше ни меньше. Он держал в голове счет. Холодная вода обжигала кожу, перехватывало дыхание, но он терпел. Тридцать... сорок... пятьдесят... Горячая вода расслабляет, а расслабляться нельзя. Расслабишься и ты проиграл. Восемьдесят... девяносто... сто, наконец-то. Он выключил воду и стоял еще несколько секунд. Тело горело, но внутри было спокойно. Квартира встречала его почти больничной стерильностью. В прихожей ни пылинки, обувь стояла строго по линии: кроссовки, уличные ботинки, тапки. На вешалке куртка, зонт, ключи на крючке. Артем провел пальцем по полке – чисто. Он убирался через день, по четным дням, даже в свой день рождения. Исключений было делать нельзя. 

На кухне он открыл холодильник. Там был необходимый набор продуктов, ничего лишнего. Все свежее, все с не истекшим сроком годности, все на своих местах. Он достал яйца, сковороду, масло. Завтрак занял двенадцать минут. Яичница, два куска хлеба, кофе без сахара. Он ел молча, глядя в окно на серую девятиэтажку напротив. В ее окнах зажигался свет, люди просыпались, начинали свой день. Ему никогда не было интересно кто они, чем живут. Перед выходом он задержался у двери, проверил выключен ли свет, закрыт ли кран, на месте ли ключи. Все на месте. Можно идти.

Машина ждала во дворе. Старая серая Хонда, купленная восемь лет назад. Артем относился к ней как к инструменту: если работает, менять не надо. Новая машина это деньги, время на выбор, возможно кредит, страховка, ремонт в самый неудачный момент. Бессмысленная трата ресурсов. Он завел двигатель, прогрел ровно минуту и осторожно вырулил со двора. Дорога до офиса занимала обычно полчаса. Сегодня встал в пробку, простоял на двадцать минут дольше. Артем сидел, сжимая руль и считал про себя, чтобы не взорваться. Светофоры, идиоты, которые не умеют перестраиваться, старушки, переходящие дорогу там, где не положено, да еще и в такую рань. Время утекало, а он ничего не мог с этим сделать. Он ненавидел это чувство. Время – единственный ресурс, который нельзя восполнить. Деньги можно заработать, вещи можно купить, здоровье можно поправить. Время же нет, оно уходило как песок сквозь пальцы.

К моменту, когда он припарковался у офиса, внутри уже кипело. Артем вышел из машины, закрыл дверь, проверил, заперта ли, и направился ко входу ровным шагом без спешки. Офис встретил его гулом голосов, запахом кофе и мерзким открытым пространством. Опен спейс. Уж лучше оказаться в открытом космосе без скафандра чем в опен спейсе. Артем ненавидел это новоязычное слово так же сильно, как пробки и старушек в очередях, отсчитывающих свою мелочь по рублю. Чужие разговоры, чужие звонки, чужие запахи, а главное чужие столы.

Он прошел к своему месту. Порядок на столе был идеален: монитор строго по центру, клавиатура параллельно краю, ручка слева, кружка с водой в левом верхнем углу, бумаги стопкой по убыванию размера. Ничего лишнего. Рядом, через проход, сидела Лена. Ее стол напоминал свалку: чашки с недопитым кофе, бумаги вперемешку с фантиками от конфет, наушники, зарядка, какой-то игрушечный кактус. Артем каждый раз отводил взгляд, чтобы не беситься и чтобы не вырвало.

– Доброе утро, – сказала Лена, улыбаясь.

Он кивнул, не глядя на нее, и включил компьютер. Работа началась. Цифры текли перед глазами ровными рядами. Акты сверки, налоговые отчеты, балансы. Артем любил эту предсказуемость, ясность, отсутствие сюрпризов. В мире цифр все было правильно. Если ошибка, то ее можно найти и исправить, если отчет, его можно сдать в срок, если план, его можно выполнить. Коллеги шумели где-то на фоне, но он старался не слушать, погрузился в таблицы, в ячейки, в формулы. Час пролетел незаметно. Потом еще один.

В одиннадцать к нему подошла Катя – молодая девушка из соседнего отдела, которая работала здесь всего полгода. Она мялась у стола, перебирала бумаги в руках.

– Артем Игоревич, извините, можно вас на секунду?
Он поднял глаза. Лицо у нее было виноватое. Он уже знал этот взгляд – сейчас будет очередное подтирание слюней грудничку.

– Просто Артем. Слушаю.
– У меня тут отчет по четвертому кварталу... Ну, который вы проверяли. Там цифры не сходятся, и я не могу понять... Она положила перед ним лист. Артем глянул мельком, потом перевел взгляд на нее. И вдруг понял, что у него внутри закипает. Не из-за ошибки – ошибки бывают у всех. Из-за того, что она не может понять. В двадцать пять лет. С высшим образованием. Не может понять элементарной сверки.
– Где не сходятся? – спросил он ровно.
– Вот здесь, – она ткнула пальцем в строчку. – И здесь. Я пересчитывала три раза, но...
– Ты пересчитывала три раза? – перебил он. – Три раза одно и то же, с теми же цифрами, и думала, что результат изменится? Катя покраснела.
– Я просто не понимаю, откуда взялась эта разница. Может, какая то ошибка, когда вы вводили?
Артем почувствовал, как что-то щелкает в голове. Контроль слетел.
– Я? Ошибся? – он повысил голос. – Я этим занимаюсь пятнадцать лет. Пятнадцать лет, Катя. А ты пришла полгода назад, не умеешь пользоваться Excel, не знаешь элементарных формул и смеешь предполагать, что это я ошибся?
Она отшатнулась. В опенспейсе стало тихо. Все смотрели на них.
– Иди и разберись сама. Это твоя работа. Если не понимаешь – иди и подучись получше, можешь начать с умножения в столбик, не отвлекай людей. – Он отвернулся к монитору. – Свободна.

Катя постояла еще секунду, потом развернулась и ушла к себе. Артем слышал, как кто-то из коллег перешепнулся. Он не обернулся. Он сидел и смотрел в монитор, но цифры больше не складывались. Внутри было пусто и гадко. Он знал, что наверное перегнул. Знал, что она просто хотела спросить. Знал, что мог бы объяснить спокойно, по-человечески. Но не стал. Остаток дня прошел так сяк. Он доделал свой отчет, проверил чужие, отправил почту. Ровно в восемнадцать ноль-ноль выключил компьютер и вышел.

Дорога домой снова заняла больше часа. Пробка, светофоры, идиоты. Он сидел в машине и думал о времени. О том, сколько его ушло сегодня впустую. На пробки. На идиотов. На эту дурацкую сцену, которая теперь будет сидеть у него в голове и отвлекать от работы. Время утекло, а он ничего не мог сделать. «Главный ресурс», – подумал он. – «И я его трачу в пустую».

Дома он переоделся, проверил, все ли на местах. В прихожей было чисто, в комнате тоже. Он прошел на кухню, разогрел ужин, съел перед телевизором. Новости пестрили заголовками на разный лад. Потом лег на диван и достал телефон. Два часа пролетели незаметно. Короткие видео, смешные животные, одиозные политики, пустые обещания, советы, по личностному росту, рецепты, которые он никогда не приготовит. Он листал и листал. В час ночи он выключил экран и посмотрел в потолок. В комнате было тихо. Только холодильник гудел где-то на кухне. Он закрыл глаза. Где-то за стеной кашлянул сосед.

2.
Бабушка звонила по вторникам. Артем заметил это уже давно, но никогда не придавал значения. Вторник, около двух часов дня, на экране высвечивается «Баба Аня». Как по расписанию. Он сбрасывал, если был занят. Если не был, отвечал, но коротко, сухо, чтобы поскорее закончить и вернуться к работе.

– Темочка, как дела? – голос в трубке был старческим, чуть дрожащим, но еще бодрым.
– Нормально, бабуль, Работа.
– Ты кушаешь? Не забываешь?
– Не забываю.
– А когда приедешь? Я тут яблок купила, хорошие, сладкие. И апельсины. Ты же любишь апельсины?
– Люблю. Приеду, баб. На неделе.
– А когда именно? Я бы пирожков испекла...
– Сказал же – на неделе. Все, баб, я занят. Перезвоню.

Он сбрасывал вызов и убирал телефон в карман. Разговор занимал минуту, не больше. Этого разговора хватало, чтобы совесть не грызла еще неделю. Они поговорили, она спросила, он ответил. Все по плану. То самое «на неделе» наступало не так часто.

Прошло восемь дней. Артем не считал их. Вторник прошел, а звонка не было. Он заметил это только в среду утром, когда листал новостную ленту сидя в туалете. Странно, подумал он. Обычно звонит. Может, телефон разрядился. Или занята. Перезвонит позже.
Не перезвонила. В четверг он забыл про нее, в пятницу тоже, суббота, воскресенье – выходные, которые он провел дома, убираясь, листая телефон и ненавидя себя за то, что не делает ничего полезного.  В понедельник, ближе к вечеру, телефон зазвонил, номер был незнакомый.

 – Артем? Это Зинаида Ивановна, соседка твоей бабушки. Ты только не волнуйся... Он почувствовал, как внутри натянулась струна.
– Что случилось?
– Ты приезжай, сынок. Только сразу приезжай. Я дверь открыла, своим ключом... Она не отвечала несколько дней, я забеспокоилась...
– Она жива? – 
– Приезжай, Артем.

Дорога заняла вечность. Он не помнил, как вел машину, внутри зудело до дискомфорта. Светофоры, повороты, перекрестки – все слилось в одно серое пятно. Один раз проехал нужный поворот, разворачивался, ругался сквозь зубы, снова ехал. У подъезда бросил машину прямо на газоне. Лифт ехал слишком долго. Он побежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Дверь была приоткрыта. Запах ударил еще в коридоре. Артем знал этот запах. В моргах, в фильмах, в учебниках по криминалистике – его описывали по-разному. Но на деле это было просто: сладковатый, смесь мокрой земли, сгнившей картошки, мясной лавки, приторный. Запах который исходит от человека, пролежавшего в закрытой квартире восемь дней. Он вошел. Она сидела в своем старом кресле у окна. Голова была опущена, руки лежали на коленях. Телефон валялся на полу рядом – видимо, уронила, когда пыталась позвонить. На столе стояла ваза с фруктами. Яблоки, апельсины, бананы. Все это когда-то было свежим, сочным, живым. Теперь бананы почернели, превратились в склизкие черные обелиски. Яблоки сморщились, покрылись бурыми пятнами. Апельсины заплесневели – зеленый пушистый мех облепил их, как вата. Мухи, много мух. Они ползали по фруктам, по столу, по подоконнику, по ней. Одна села ему на руку, он даже не стряхнул. Артем стоял посреди комнаты и смотрел на это. Минуту, две, пять. Потом вышел в подъезд, сел на ступеньки и просидел там до приезда скорой и полиции.

Они приехали быстро. Врачи, полицейские. Кто-то задавал вопросы, кто-то заполнял бумаги, кто-то выносил тело. Артем отвечал односложно, не глядя ни на кого. Когда тело увезли, он вернулся в квартиру. Открыл все окна настежь. Холодный октябрьский воздух ворвался внутрь, смешиваясь с тем сладковатым запахом, который уже въелся в стены, в мебель, в шторы. Артем ходил по комнатам и смотрел на вещи. Вот ее очки на тумбочке. Вот книга, заложенная закладкой, она не дочитала. Вот телефон на полу, он поднял его, нажал на кнопку и экран засветился. Три пропущенных вызова. От него за последнюю неделю ни одного. Он положил телефон на столик. В коридоре стояла Зинаида Ивановна. Она плакала, вытирая глаза платком.

– Темочка, как же так... Она же вот недавно такая живая была, бодрая... В магазине виделись, она улыбалась.
– Я пойду, – сказал он.  – Спасибо, что позвонили.
Она хотела что-то добавить, но он уже вышел.

Дома он включил свет, сел на диван и уставился в стену. Он не плакал, не мог. Внутри была пустота, но не та, знакомая, привычная пустота вечеров перед телевизором и телефоном, а как будто все, что было внутри, вынули. Он просидел так до ночи. Потом встал, механически разделся, лег в постель. Повернулся на бок, закрыл глаза. И тут его накрыло. Это не было похоже на слезы. Это была скорее судорога. Все тело сжалось, выгнулось, и из груди вырвался хриплый, страшный, нечеловеческий звук. Он зарылся лицом в подушку и завыл. Плечи тряслись, руки сжимали ткань, зубы скрипели. Он не мог остановиться. Каждая попытка вдохнуть проваливалась в новый спазм.

В голове мелькали обрывки: ее голос в трубке, «Темочка, ты кушаешь?», апельсины на столе, которые были куплены для него, телефон с тремя пропущенными, запах, который теперь будет сниться по ночам. Он рыдал долго пока не кончились силы. Пока подушка не промокла насквозь. Пока тело не обмякло, обессиленное, пустое. Когда силы иссякли он успокоился и лежал, глядя в темноту, слушал, как за стеной тикают часы. Тик-так. Тик-так. Время шло. А она уже никогда не позвонит. Он закрыл глаза. Последней мыслью перед сном было: «Я ведь мог приехать или позвонить. У меня было восемь дней».

3.
На работе отнеслись с пониманием. Начальник, немолодой уже мужик с усталыми глазами, вызвал его в кабинет на следующий день после похорон. Артем сидел напротив, смотрел в стол и молчал.

– Соболезную, – сказал начальник. – Ты как?
– Нормально.
– Отпуск у тебя есть, две недели неиспользованных. Бери, отдохни. Придешь в себя.

Артем кивнул, встал и вышел. Он не помнил, как доехал до дома. Помнил только, что в пакете с продуктами оказалась бутылка водки 0,7 л.

Похороны были в среду. Закрытый гроб. Артем стоял в стороне, не подходя к родственникам, которых видел раз в пять лет. Тетки, дядьки, какие-то дальние, о существовании которых он даже не подозревал. Они перешептывались. Кто-то попытался подойти, выразить соболезнования. Он посмотрел так, что человек отошел обратно. Земля пахла сыростью и глиной. Когда гроб опускали, он отвернулся и смотрел на серое небо. Ни дождя, ни солнца просто серость. На поминки он не поехал. Не хотел смотреть на эти отталкивающие рожи, заталкивающие в свою пасть кутью и запивающие столовским компотом.  Сел в машину и уехал домой.

Дома открыл холодильник и вытащил бутылку. Водка оказалась самой обычной, гадкой, обжигающей. Он никогда не пил, считал это пустой тратой денег и ресурсов организма. Алкоголь затуманивает мозги, мешает работать, отнимает время, которое можно потратить с пользой. Зачем платить за то, что делает тебя хуже? В первый вечер он выпил полбутылки. Просто наливал в стакан и пил, морщась, закусывая тем, что было в холодильнике. К середине бутылки его вырвало. Он сидел на полу в туалете, упираясь лбом в холодный кафель пока слезы беззвучно текли по лицу. На следующий день он купил еще. Две недели превратились в кашу. Отдельные кадры, как в рваном и плохо склеенном кино: бутылки, которые скапливались у мусорки; трясущиеся руки, попытки поесть, которые заканчивались рвотой, лицо в зеркале – опухшее, чужое, отвратительное с красными заплывшими глазами. Однажды он разбил бутылку об стену на кухне. Он не брился, не мылся, не убирал. Квартира, которая всегда была стерильной, превратилась в свинарник. Бутылки, объедки, грязная одежда. Он проходил мимо и не замечал. Иногда, в пьяной полудреме, ему казалось, что он слышит голос бабушки. «Темочка, ты кушаешь?» Он вздрагивал, оглядывался – никого. Только гул в ушах.

Через две недели он выполз на работу. Коллеги шарахались. Кто-то шептался за спиной. Он не обращал внимания. Сел за свой стол, включил компьютер и уставился в монитор. Цифры плыли, не складывались. Он стал хуже, гораздо хуже, чем был до. Раньше он хотя бы соблюдал приличия: вежливо здоровался, отвечал сухо, но по делу. Теперь он просто молчал. Если кто-то обращался, смотрел сквозь, пока человек не уходил. Если ошибка в отчете, не объяснял, не тыкал носом, просто переделывал сам, молча, с таким лицом, что подойти было страшно. Однажды Лена, та самая, с кактусом на столе, попыталась заговорить:

– Артем, ты как? Мы тут переживаем...
Он посмотрел на нее. Долго. Потом сказал:
– Не надо переживать. Иди работай.
Она ушла и больше не подходила.

Вечера он проводил уже привычно с бутылкой. Взял привычку после работы, заезжал в магазин, брал две бутылки дешевой водки, какой то еды, ехал домой. Ужин – стакан, еще стакан, еще. Телевизор, ютуб, тупое листание ленты. Потом провал.

Иногда просыпался посреди ночи от собственного крика. Снилась бабушка. Она стояла в углу комнаты и смотрела на него. Без упрека, просто смотрела. Он просыпался, сердце колотилось, в голове шумело. На тумбочке стояла начатая бутылка. Он протягивал руку, делал глоток прямо из горла и проваливался обратно.

Это случилось на исходе четвертой недели. Он сидел на кухне, тупо глядя в стену. Бутылка была почти пуста. За окном уже светало или темнело, он не различал. В голове гудело, перед глазами плыло. И вдруг он услышал голос. Совсем рядом. Четкий, ясный, как будто она стояла за спиной.
– Темочка.
Он дернулся, обернулся. Никого.
– Темочка, не надо больше – Голос был тихий, усталый, не сердитый, не обвиняющий. – Я же люблю тебя. А ты себя убиваешь.
Артем замер. Бутылка выпала из рук, покатилась по полу, разливая остатки.
– Не надо. Пожалуйста.

Он просидел так до утра почти не двигаясь, глядя в одну точку на стене, где только что, кажется, стояла она. А может, не стояла. Может, просто допился до белки. Когда встало солнце, он поднялся, собрал все бутылки в мусорные пакеты, вынес на помойку. Вернулся, открыл окна, проветрил квартиру. Потом залез в душ, холодный, сто секунд, как раньше. Вода обжигала, перехватывало дыхание, но он терпел. Считал про себя. Тридцать... сорок... пятьдесят... На пятьдесят седьмой секунде он заплакал. Стоя под ледяной водой, трясясь от холода и рыданий, он понял, что больше никогда не притронется к бутылке.

4.
Следующее утро началось не с душа. Артем проснулся, открыл глаза и несколько минут просто лежал, глядя в потолок. Тело требовало привычного ритуала: сто секунд холодной воды, завтрак по минутам, проверка вещей. Но сегодня он сделал иначе. Он встал, прошел на кухню босиком, раньше никогда не позволял себе такого, ноги должны быть в тапках. Налил кофе, сел за стол и стал пить, глядя в окно. Кофе был горячий, немного обжигал губы. Он пил и думал: «А ведь можно и так. Просто сидеть и пить кофе. Не считать секунды. Не проверять, выключен ли свет». Это было трудно. Руки сами тянулись к телефону проверить расписание, удостовериться, что все под контролем. Он убрал телефон подальше и не трогал до самого выхода. Выходя, он не проверил дверь. Просто закрыл и пошел к лифту, сделал десять шагов, остановился, сердце колотилось. Надо вернуться, проверить. Он почти развернулся, но заставил себя идти дальше. В лифте он думал: «Это же просто дверь. Если я ее не запер, меня ограбят. И что? Вещи – это вещи. Я как-нибудь переживу». Первый раз в жизни он опоздал на работу на десять минут.

В опен спейсе на него обернулись. Артем прошел к своему столу, сел, включил компьютер. Краем глаза заметил, что Лена с кактусом смотрит на него с удивлением, он кивнул ей, просто кивнул, без слов. Она замерла с открытым ртом.

– Ты чего? – спросила она через минуту.
– Ничего, – ответил он. – Работай.

Голос получился почти нормальным. Не ласковым, но и не тем ледяным тоном, которым он обычно отрезал, просто нейтральным. К обеду к нему подошел Коля из соседнего отдела, нес какие-то бумаги, мялся, явно ожидая, что Артем сейчас рявкнет. Артем взял бумаги, пролистал, нашел ошибку.

– Слушай, – сказал он. – Вот здесь цифра не бьется. Посмотри внимательнее, сам найдешь.

Коля ушел, оглядываясь. После обеда Артем подошел к Кате. Той самой, на которую наорал при всех месяц назад. Она сидела, уткнувшись в монитор, и делала вид, что не замечает его. Он встал рядом, подождал.

– Кать.
Она подняла голову. Глаза испуганные.
– Я тогда наорал на тебя, – сказал Артем. – Зря. Прости. Она смотрела на него, не веря.
– Ты... прощения просишь?
– Да.
– У меня?
– Да. Я был неправ. Ты просто хотела помочь, а я повел себя как мудак. Извини.
Она молчала несколько секунд. Потом губы у нее задрожали.
– Да ладно... бывает... – сказала она тихо. – Я уже забыла.
– Ну и хорошо. Работай.

Он развернулся и пошел к себе. Спиной чувствовал, как она и еще десяток пар глаз со всего опенспейса смотрят ему в спину.

Вечером он задержался. Не потому, что надо было что-то доделывать, он все успел. Просто сидел и смотрел в окно, на огни города, на серые фасады, на редкие машины внизу. Думал о том, что изменилось. Он провел аудит, настоящий, не цифр, не отчетов, не чужих ошибок, а своей жизни. То самое драгоценное время он тратил на ненависть, на раздражение, на контроль того, что не требовало контроля. Он отталкивал всех, кто пытался приблизиться. Коллеги, знакомые, бабушка. Можно ли исправить то, что сломал? Можно ли стать другим, если всю жизнь был одним? Он не знал ответов. Но знал, что попытается.

Когда он вышел из офиса, было уже за одиннадцать. Улицы опустели, моросил мелкий дождь, фонари отражались в мокром асфальте. Артем сел в машину, завел двигатель, прогрел и вырулил со стоянки. Ехал не спеша, повернул на улицу Матросова. По одной полосе в каждую сторону, ни одной машины. Он ехал, слушая шум дворников и стук дождя по крыше. В голове было странно спокойно, как будто после долгой болезни наконец спала температура. Он думал о Кате, о ее лице, когда он извинялся, о Коле, который ушел, оглядываясь. О том, что завтра надо бы еще кому-то сказать что-то хорошее, просто так, без повода.

Впереди загорелся желтый. Артем посмотрел на светофор, потом на пустую дорогу. Старая привычка опустила ногу на газ, проскочить, пока не загорелся красный. Что-то хрустнуло под колесами, машину дернуло, бросило в сторону. Артем не понял, что случилось, в темноте не увидел открытый люк, на который наехал передним колесом. Люк на улице Матросова был открыт круглый год, но он никогда не возвращался так поздно, никогда не ехал тут быстрее 20 км/ч.  Хонда вильнула, выскочила на встречную полосу и на тротуар, где стоял фонарный столб. Раздался оглушающий скрежет металла, удар пришелся с водительской стороны. Артем не успел ничего подумать, почувствовал, как подушка безопасности взрывается перед лицом, как голова откидывается назад, онемевшие губы, резкий, металлический соленый вкус во рту. Радио перестало играть, из колонок теперь доносился белый шум, который перерастал в гул. Низкий, ровный, как будто его издавал человек или животное. Гул становился громче, заполнял салон, вытесняя все остальные звуки. Дождь стих, стекла помутнели, свет фонарей погас. Остался только гул и запах крови.

5.
Сознание возвращалось урывками. Сначала звук, низкий, ровный, проникающий сквозь кости гул. Потом тусклый желтоватый свет откуда-то сверху. Он пытался открыть глаза, но веки будто слиплись. Потом пришло понимание что он лежит на спине, руки и ноги не двигаются. Артем дернулся, бесполезно. Тело слушалось, но было прижато к чему-то твердому ремнями. Он провел языком по сухим губам, они не были разбиты. Глаза наконец открылись, над ним был потолок. Не больничный, тот, что белый, ровный, с лампами, а какой-то другой. Серый, с темными разводами, похожими на плесень и следы потопа. Лампы горели через одну. Он повернул голову насколько позволяли ремни. Справа была стена с облупившейся краской, слева окно. За окном была чернота, плотная, непроницаемая, как будто стекло выходило в никуда, ни огней, ни силуэтов, ничего.

– Эй! – крикнул он.
Голос прозвучал глухо, будто рот заложило ватой. Никто не ответил.
– Есть кто? Медсестра? Врач?

Никто не ответил. Артем дернулся сильнее, но ремни держали крепко. Он попытался нащупать застежку пальцами, не дотянуться. Сердце заколотилось. Паника поднималась откуда-то из живота, липкая, как будто кипящая.

– Помогите! – заорал он. – Кто-нибудь!

Вдруг он услышал шаги, медленные, тяжелые, приближающиеся сзади. Артем замер. Все тело напряглось. Он попытался повернуть голову, увидеть кто идет, но ремни не давали. Только край глаза видел, как сзади, из темноты коридора, появилась тень. Чьи-то руки взялись за каталку, на которой он лежал. Холодные пальцы коснулись металлического поручня.

– Кто вы? – крикнул Артем. – Куда вы меня везете? Что происходит?
Ни звука в ответ, каталка дернулась и покатилась.

Они ехали по коридору. Артем видел только потолок, серый, с разводами, с редкими лампами. Коридор казался бесконечным. Стены справа и слева расплывались, терялись в темноте.

– Ответьте! – снова крикнул он.

Шаги сзади оставались ровными, неторопливыми. Тот, кто толкал каталку, не издавал ни звука, кроме своих шагов. Ни дыхания, ни кашля, ни шуршания одежды. Артем попытался успокоиться. Сосчитать «раз, два, три, четыре». Лучший способ справиться с паникой – взять себя в руки. Всегда это помогало, если считать, дышать ровно, думать о цифрах, страх отступает. «Десять, одиннадцать, двенадцать»

Коридор кончился, каталка вкатилась в проем и потолок исчез. Теперь над ним было небо, но не настоящее, а другое, темно-серое, с багровыми прожилками, как воспаленное веко. Оно пульсировало медленно, тяжело, в такт гулу. Артем перестал считать. Он приподнял голову, насколько мог, и посмотрел вокруг. Они были в огромном зале, стены здесь были живыми. Сплетения мышц и сухожилий, перевитые, как канаты, уходили вверх, теряясь в темноте. Между ними тускло светились белые, с темными пятнами шары. Когда один из них оказался прямо над головой, Артем понял, что это вроде глазные яблоки, они смотрели вниз, следили за ним. При каждом движении каталки раздавался влажный, чавкающий звук. Артем глянул вниз, под колесами была кожа, человеческая кожа, спрессованная в плотный настил. На ней виднелись шрамы, родимые пятна, куски татуировок. А еще тут был запах. Артем узнал его сразу, тот самый, невыносимый, приторный, из бабушкиной квартиры, только здесь он был намного сильнее, проникал в легкие, оседал на языке.

– Где я? – прошептал он.
Никто не ответил. Каталка остановилась.
Они были в небольшой нише, отгороженной от основного зала дрожащей пленкой, похожей на гигантскую перепонку. Тот, кто вез его, обошел каталку и встал напротив, Артем впервые увидел его. Это было существо похожее и не похожее на человека, высокое, тощее, обнаженное. Его тело было испещрено геометрическими разрезами, сквозь которые виднелись ржавые шестеренки и тускло блестящие механизмы. Кожа на лице была натянута так туго, что казалась почти прозрачной, но лица не было, была гладкая поверхность, как у воздушного шарика. И под этой поверхностью что-то шевелилось, Артем смотрел в ужасе, не в силах отвести взгляд. Там, внутри, под туго натянутой кожей, двигались тени. Они перекатывались, сталкивались, меняли форму. Иногда что-то подходило совсем близко к поверхности, и тогда кожа выпячивалась, обозначая контур, то ли носа, то ли подбородка, но тут же уходило обратно. Существо стояло неподвижно, глядя на него. У него не было глаз, но Артем чувствовал этот пустой взгляд, равнодушный, изучающий.

– Кто... – голос сорвался. – Кто вы?

Внезапно слева, из-за перепонки, появился второй. Этот был массивным, составленным как будто из нескольких тел. Они были спрессованы в одну тушу, торсы, ноги, руки торчали в разные стороны, срастаясь в немыслимых местах. На плечах сидели две маленькие, сморщенные головы с пустыми глазницами. Их рты беззвучно шевелились, будто они пытались что-то сказать, но звука не было. Тощее существо сделало шаг вперед. В его руке появился тонкий, длинный, похожий на проволоку предмет. Один конец ее был острым, как игла, и на нем пульсировала капля прозрачной жидкости. Артем дернулся, ремни впились в тело.

– Нет! Не надо! Что вы делаете?!

Существо не обратило на крик никакого внимания, оно подошло к каталке, наклонилось. Артем чувствовал его близость, пальцы его, холодные, гладкие, нечеловеческие коснулись его затылка. Нашли нужное место. Проволока вошла мгновенно. Артем не закричал, не успел. Воздух застрял в легких, когда тонкий, ледяной стержень начал погружаться в позвоночный канал. Боль была такой, что у нее не было названия, это не порез, не ожог, не перелом. Чужеродное тело продвигалось внутри него, раздвигая нервы, касаясь каждого чувствительного узла. Проволока шла медленно, сантиметр за сантиметром, и каждый сантиметр взрывался сигналом бедствия. Артем чувствовал, как его собственное тело не слушает его. Мышцы свело судорогой, спина выгнулась, но ремни держали. Он попытался закричать, из горла вырвался только хрип, слюна потекла по подбородку. Проволока дошла до поясницы, там она остановилась на секунду, а потом начала двигаться обратно. Каждый миллиметр пути теперь ощущался как отдельная пытка. Артем чувствовал, как проволока касается каждого нерва, каждого позвонка, каждого миллиметра спинного мозга. Она не просто причиняла боль, она как будто читала его, сканировала, записывала. Он видел, как массивное существо наблюдает за ним, в его стеклянных глазах не было ни любопытства, ни жестокости. Это скорее был взгляд рабочего, следящего за работой станка. Когда проволока вышла, Артем обмяк. Тело горело, но боль не уходила, она стала фоновой, постоянной, как тот гул, что наполнял это место. Тощее существо выпрямилось, посмотрело на массивного, едва заметно кивнуло. Массивный подошел, отстегнул ремни, схватил Артема за руку и поволок куда-то в сторону, к выходу из ниши. Ноги не держали, Артем спотыкался, падал, его тащили дальше. Он не сопротивлялся, просто не мог. В голове было только одно: «Это не сон. Это не бред. Это происходит на самом деле».
 
6.
Он не знал сколько прошло времени, здесь не было окон, не было смены дня и ночи, не было ничего, кроме гула и боли. Его таскали по разным залам, перекладывали с одной поверхности на другую, подключали к разным устройствам. Он перестал считать процедуры, перестал кричать. Иногда ему казалось, что он узнает лица других обитателей этого места. Вот молодой парень в разорванной рубахе, которого двое мучителей волокут куда-то вглубь коридора. Артем мельком увидел его профиль и ему показалось где-то он уже видел эти черты. Может, в новостях, может, в старых фотографиях в альбоме? Парень исчез за поворотом. Вот женщина средних лет, застывшая в очереди к существу с длинными иглами вместо пальцев. Она стояла неподвижно, глядя прямо перед собой, и даже не моргала когда иглы входили ей в виски. Артем попытался заговорить с ней, когда их вели мимо.

– Эй! – крикнул он. – Вы слышите меня? Где мы?
Она не повернулась. Даже глаз не повела.
– Бесполезно, – раздался голос слева.
Артем дернулся. Рядом, привязанный к такой же плите, лежал старик. Лицо в кровоподтеках, руки вывернуты, но глаза живые и смотрят на Артема.
– Ты говоришь? – Артем не верил. – Ты живой?
– Живой, – старик усмехнулся одними губами. – Насколько это вообще возможно.
– Что это за место?
– Ад, наверное, или чистилище, не знаю, не помню, как тут оказался, – просто ответил старик. – Только без чертей и сковородок. Просто обработка.
– Какая обработка?
– Никто не знает. Я здесь уже... – он замолчал, прикрыл глаза. – Я сбился со счета, здесь нет времени.
– Но есть же выход? – Артем дернулся в ремнях. – Должен быть выход!
Старик посмотрел на него долгим, усталым взглядом.
– Ищи, – сказал он. – Все ищут. А потом перестают.

Его увели раньше, чем Артем успел спросить еще что-то.
Процедуры слились в один бесконечный кошмар, в желудочном зале, как прозвал его Артем, его погружали в кислотное озеро. Артем чувствовал, как кожа плавится, обнажая мясо, как мышцы растворяются, как кости начинают гнуться. Он орал так, что лопнули связки. А потом его вытаскивали, и тело заживало за несколько минут, чтобы погрузить снова. Удивительная особенность этого места, которую Артем заметил в самом начале. После любой пытки, любого издевательства тело заживало на глазах. Даже старые шрамы пропали. Артем изрядно удивился когда не обнаружил на большом пальце левой руки короткого детского шрама, который он случайно оставил себе ножом, когда они с бабушкой собирали дикую облепиху.
В костном зале его подвешивали на крючья, продетые сквозь ключицы. Внизу, на полу, лежали черепа, тысячи черепов, выложенные ровными рядами. В глазницах горели слабые огоньки, Артему показалось что это не просто кости, а люди, но те, которые провели здесь намного больше времени чем он, но все еще живые.

– Помогите, – прошептал он, глядя в пустые глазницы ближайшего черепа.
Челюсть черепа шевельнулась беззвучно.
В Нервном узле его подключали к светящимся нитям, которые тянулись отовсюду. Они впивались в кожу, проникали в вены, в мышцы, в мозг. И через них в него вливалась чья-то чужая боль, Артем чувствовал страдания тысяч людей одновременно. Каждый крик, каждую агонию, каждую безнадежную попытку вырваться. Он захлебывался этой болью, тонул в ней, терял себя. А потом нити отсоединялись, и он снова был один

В перерывах между пытками его бросали в камеру. Это было маленькое помещение, стены которого состояли из спрессованной человеческой кожи, она пульсировала, теплая, живая. Артем сидел в углу, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Здесь, в камере, было почти тихо. Только гул проникал сюда, но здесь он был тише, как далекий шум моря.

Иногда он засыпал. Иногда ему казалось, что он видит сны. В одном из таких снов, или не снов он увидел ее. Она стояла в проходе между стеллажами из костей. Маленькая, в ситцевом платье. Рука была протянута вперед, как будто она тянулась к чему-то. Артем замер, сердце заколотилось.

– Бабушка? – позвал он шепотом.
Она не ответила, не повернулась, просто стояла, застывшая, как статуя. Он сделал шаг к ней, потом еще один.
– Бабушка, это я. Артем. Ты меня слышишь?
Она медленно, очень медленно повернула голову. Глаза у нее были открыты, из них текла черная кипящая смола. Она смотрела на него равнодушно, как будто не узнает.
– Бабуль…
Его схватили сзади и потащили прочь. Когда он обернулся в последний раз, она уже исчезла.

В камере, в очередной раз очнувшись после пытки, он заметил кое-что новое. На стене, прямо напротив входа, был тонкий, почти незаметный разрез, но, когда свет от глазного шара падал под определенным углом, становилось видно, что кожа здесь не срастается. Артем подполз ближе, потрогал пальцами, края разреза были сухими, твердыми, в отличие от остальных стен. Он надавил и палец провалился внутрь, а там, за стеной, была пустота. Сердце забилось чаще. Что если это выход? Он оглянулся на дверь, мучителей не было видно. Сейчас или никогда. Артем вцепился пальцами в края разреза и начал рвать, но сразу понял, что ошибся. Кожа не разрывалась, она схватила его мертвой хваткой, края разреза сомкнулись на его запястьях как рот. Он дернулся, пытаясь вытащить руки. Стена зажимала их все сильнее, втягивала внутрь.

– Нет! – заорал он. – Нет, отпусти!

Он уперся ногами в стену, тянул назад, кожа на руках натянулась до предела, кости хрустнули, боль взорвалась в локтях, в плечах, в ключицах и тут стена отпустила и как будто выдохнула. Его вышвырнуло в противоположную стену камеры, он ударился головой и потерял сознание.  Очнулся он от того, что кто-то трогал его руки. Массивное существо стояло над ним, рассматривая запястья, кожа на них была целой, ни следа от той страшной хватки, ни шрамов, ничего. Артем посмотрел на свои руки, потом на существо.

– Что ты со мной делаешь? – спросил он.

Голос был хриплым и чужим. Существо не ответило, просто развернулось и вышло, с чавканьем вытаскивая ноги из живого пола. Артем остался один, он подполз к стене, к тому месту, где был разрез, но там было гладко, целая кожа, без единого намека на шов. Он сидел и смотрел на эту стену и понимал, как и говорил старик, отсюда не сбежать. Здесь нельзя умереть, здесь нельзя даже пораниться, все возвращается на свои места.

7.
В этот раз его вели долго, спуск казался бесконечным, коридоры, залы, переходы, лестницы из сплетенных костей, пандусы из натянутой кожи. Артем не сопротивлялся, он уже знал, что это бесполезно. Ноги сами переставлялись, тело подчинялось чужим рукам, которые держали его за плечи. Тощее существо шло впереди, массивное сзади. Гул нарастал. Он чувствовал его не только ушами, а каждой клеткой, гул проникал в кости, в мысли, становился все громче, все плотнее, все невыносимее. Воздух сгустился, приобрел металлический привкус и тот запах, который теперь казался вечным спутником. Они вышли на край огромного колодца, Артем остановился, потому что остановились они, секунду он смотрел под ноги, там была твердая, пульсирующая плоть платформы. Потом поднял голову и осмотрелся, внизу, в бесконечной глубине, вращалось оно. Огромное сердце. Это нельзя было назвать существом, это был узел, эпицентр всего. Гигантское сплетение миллионов человеческих тел, спрессованных в один пульсирующий ком. Они не были мертвыми, они были встроены в эту конструкцию, как детали в механизм. Артем видел лица, тысячи и тысячи лиц. Рты открыты, глаза выпучены, жилы на шеях вздуты. Крик застыл на каждом лице, все вместе которые и издавали тот отвратительный гул, расходившийся по всему этому месту. Из этого сплетения, как нервные окончания, расходились светящиеся нити. Они уходили вверх, в стороны, пронизывая все мироздание этого мира. Каждая нить пульсировала и переливалась.

– Это... – прошептал Артем.

Он не знал, что это, но чувствовал, это было сердце, буквальное, физическое сердце этого мира. Оно качало не кровь, оно качало боль каждого обитателя. Каждая нить вела к кому-то, кто был здесь, к каждому страдальцу, к каждой камере. Они все были подключены к этому узлу, как органы к телу. Артем смотрел на это и чувствовал, как внутри него что-то обрывается. Не от ужаса, а от понимания, что это не наказание за грехи, не суд. Это просто устройство. Системе плевать как ты жил, был праведником или грешником, кому молился, что ел. Мир устроен так, после смерти ты становишься частью механизма, твоя боль – это топливо, а твоя агония – энергия. И нет никого, кто бы это остановил.

Он почувствовал, что сердце смотрит на него. Вся его поверхность на мгновение замерла, сфокусировалась, миллионы страдающих лиц повернулись в его сторону. В его сознание хлынул океан, Артем захлебнулся чужой болью, он чувствовал каждого, каждую потерю, каждое невысказанное слово, любовь, сброшенный звонок, каждую минуту равнодушия, каждую секунду отчаяния. Каждый кого-то не дождался. Каждый кому-то не позвонил. Каждый что-то не успел. Тощее существо коснулось его плеча, пора уходить. Артем не помнил, как его вели обратно.

В камере что-то изменилось. Сначала он не понял, что именно, слишком кружилась голова, слишком сильно дрожали руки. Он сел в угол, прижался спиной к пульсирующей стене и закрыл глаза. Тишина. Впервые он просто слышал тишину, настоящую, без ужасных криков. Он открыл глаза и посмотрел на стены, кожа, из которой они состояли, изменилась. Она больше не пульсировала так ровно, как раньше, иногда ритм сбивался. Цвет тоже менялся с насыщенно-розового, почти красного, на бледно-серый, как будто кровь отливала от поверхности. Артем подполз к стене, коснулся, кожа была холоднее, чем обычно и намного тоньше. Сквозь нее, кажется, начал проступать какой-то свет, он отшатнулся. Потолка здесь больше не было, там, где раньше был свод из сплетенных мышц и глазных яблок, теперь зияла чернота. Но это была не та чернота, к которой он привык в этом месте. Это была другая чернота – космическая, глубокая, бесконечная, с редкими точками света. Звезды. Артем смотрел на них, не веря своим глазам, настоящие звезды, как будто уехал за город и смотришь на ночное небо.

Свет от звезд падал на стены, и те становились почти прозрачными. Артем видел, как под кожей пульсируют сосуды, как течет кровь, как работает этот живой механизм. Он смотрел на это и не понимал, что происходит. Мучители перестали приходить. Сколько времени прошло? Дни? Недели? Он перестал считать. Свет то появлялся, то исчезал, звезды то загорались ярче, то гасли. Иногда сквозь прозрачную кожу прорывались далекие, едва слышные звуки. То ли чьи то голоса, то ли пение птиц, то ли шум дороги, он не мог разобрать.

Когда мучители пришли, свет погас мгновенно. Они вошли без предупреждения, просто оказались внутри, выросшие из темноты, тощее и отвратительно огромное, все те же молчаливые. Артем не сопротивлялся, когда его подняли, не спрашивал, куда ведут, просто пошел, куда тащили.

8.
Он открыл глаза, потолок был белым, ровным, без вен, без пульсации, без глазных яблок. Просто белая краска, местами пожелтевшая, с трещиной в углу. Услышал ритмичный, навязчивый, электрический писк. Кардиомонитор. Резкий, чистый, стерильный запах спирта и хлорки. Артем лежал неподвижно, боясь пошевелиться, боясь, что это очередной слой кошмара, очередной обман, сейчас стены снова станут живыми, потолок разверзнется, и гул вернется. Но ничего не происходило, только писк, только белый потолок, только запах антисептика. Он пошевелил пальцами, руки слушались. Поднял руку к лицу и увидел старый шрам на пальце.

– Очнулся? –  голос был женским, немного усталым.
Артем повернул голову. У кровати стояла медсестра, молодая, миниатюрная, с темными волосами. Она смотрела на него с профессиональным интересом.
– Как вы себя чувствуете?
– Где я? – голос был хриплым.
– Городская больница, реанимация. Вы попали в аварию. Тяжелая черепно-мозговая. Вы не помните? Я сейчас позову врача, он вас осмотрит, не волнуйтесь, все позади.

Она улыбнулась и вышла. Артем смотрел в потолок и пытался дышать. Врач пришел через час, пожилой седой мужчина с папкой в руках. Сел на стул рядом с кроватью, полистал бумаги.
– Ну что, Артем, поздравляю. Выжили.
– Сколько?
– В смысле?
– Сколько я тут пролежал?
– Всего две недели, но была остановка сердца при поступлении, но не долго, меньше минуты, реанимировали. Сорок семь секунд.
– Что? Но я же, я… у Артема перехватило дыхание.
– Такое бывает, я видел такое много раз – мягко сказал врач. – После такого пациенты иногда... испытывают необычные ощущения. Туннели, свет, встречи с умершими. Мозг защищается, создает образы. Кто-то утверждает что видит Бога.
– Я не видел там Бога, – сказал Артем. Врач помолчал.
– Сейчас вам нужно думать о восстановлении. Переломы срастаются, травма головы – это дело серьезное. Пару месяцев и будете как новенький, считайте вам повезло.
Он похлопал Артема по плечу и вышел.

Реабилитация тянулась медленно, первые дни он просто лежал, глядя в потолок, ему приносили еду, меняли капельницы, измеряли давление, приходил врач. Артем отвечал односложно, не вступая в долгие разговоры. На четырнадцатый день к нему подошла та самая молодая медсестра с темными волосами. Она сменилась, была не в форме, в обычной одежде, с накрашенными красной помадой губами. В руках держала сложенный листок.

– Выписывают вас завтра, – сказала она. – Я тут подумала... может, вам будет не лишним... ну, с кем-то поговорить.
Она протянула листок. Артем взял, развернул. Номер телефона. – Если захотите кофе или поболтать, позвоните. Она улыбнулась и вышла.
Артем посмотрел на листок. Потом аккуратно сложил его и выбросил в урну. Наутро его выписали.

Дома было пыльно. Почти месяц без уборки, для его прежней жизни это было немыслимо. Раньше он не мог уснуть, если на полке оседала пыль, проверял приборы перед выходом, считал секунды в душе. Теперь он просто стоял в прихожей и смотрел на знакомые стены. Все на своих местах.

Надо убраться, надо разобрать вещи. Надо жить дальше. Он встал, нашел тряпку, ведро, моющее средство, начал мыть полы. Через десять минут он понял, что делает это не так. Раньше он мыл полы полосами, строго от стены к стене, чтобы ни одного пропущенного участка, перемывал, если оставалось хоть одно пятно. Раньше это занимало час, потому что иначе нельзя. Сейчас он просто водил тряпкой, пропускал углы, не замечал разводов. Он остановился, оперся на швабру и долго смотрел на пол. Или он просто забыл, как это было важно или ему стало все равно.

В голове время от времени гудело, тот самый гул, тихий, далекий, но узнаваемый. Он приходил, когда становилось слишком тихо, когда не было телевизора, не было музыки, не было отвлекающих звуков. Сорок семь секунд. Как это возможно, как вечность может уместиться в минуту? Он не знал ответа и подозревал, что не узнает никогда.  За окном смеркалось, Артем встал, пошел на кухню, разогрел полуфабрикат, съел его перед телевизором, помыл посуду и лег спать без ритуала, без проверок и перепроверок.

9.
Так прошло три месяца. Врачи сказали, что это ПТСР, посттравматическое стрессовое расстройство, обычное дело после тяжелых аварий, после клинической смерти. Мозг защищается, создает ложные воспоминания, галлюцинации, навязчивые состояния, чувство нереальности происходящего.

– Это просто видения, – говорил психиатр, молодой, но уже уставший от таких же пациентов. – Мозг пережил колоссальную нагрузку. Ему нужно время, чтобы восстановиться. Пропишу вам курс, по таблетке утром и вечером, через месяц придете на контроль.

Артем кивал, брал рецепты и выбрасывал их по дороге домой. Он не верил врачам, он знал, что видел. Гул не проходил, он стал тише, работал где-то на фоне, но почти не исчезал совсем. Иногда Артем просыпался ночью от того, что в полной тишине вдруг отчетливо слышал его, низкий, ровный, бесконечный. Тогда он садился на кровати, сжимал голову руками и ждал, когда стихнет, стихало не сразу. Работа превратилась в механическое повторение одних и тех же процедур. Он приходил, садился за стол, смотрел в монитор. Цифры больше не радовали, они были просто цифрами, серыми, одинаковыми, безразличными. Коллеги больше не боялись его, они вообще будто перестали его замечать, Он стал прозрачным, просто часть интерьера. Катя, та самая, на которую он орал, однажды подошла к нему в столовой.

– Артем, привет. Ты как?
Он посмотрел на нее долгим взглядом.
– Нормально.
– Ты... – она замялась. – Ты извинился тогда. Я не забыла. Это было... неожиданно.
Он кивнул.
– Ты молодец, что пытаешься, – сказала она. – Я понимаю, как тебе тяжело.
– Ты не понимаешь, – ответил он.
Она постояла еще немного и ушла.

Дома ничего не менялось. В тот вечер он листал новости. Обычная лента: политика, экономика, происшествия. Он пролистывал механически, не вчитываясь, пока взгляд не зацепился за заголовок. «Молодая пара погибла в ДТП по пути в отпуск». Он открыл статью. Двое, двадцать три и двадцать пять лет ехали на море, первый совместный отпуск. Водитель грузовика уснул за рулем, вылетел на встречку. Мгновенная смерть. В посте были фотографии. Он смотрел на их молодые, счастливые, живые лица и думал: «им было страшно в последнюю секунду? Они что-то успели понять? Увидели свет фар и закричали или просто темнота?» Артем закрыл глаза.

Нет, не темнота, он знал это лучше, чем кто-либо другой. Там не темнота, там гул, боль, вечность, спрессованная в минуту. Там лица, которые смотрят на тебя в беззвучном крике. Он открыл глаза и посмотрел в окно. Люди спешили домой, машины сигналили, где-то лаяла собака. Жизнь шла своим чередом. Он вдруг понял одну простую вещь, он не боится смерти. Смерть – это просто момент, переход, дверь, за которой начинается то, что он уже видел. Смерть – это не страшно, страшно другое, вернуться туда насовсем. Потому что он знал, что однажды обратного пути не будет. Там нельзя отмотать назад, нельзя исправить, нельзя извиниться, там только вечность, гул, и лица тех, кого ты когда-то любил,  презирал или не знал вовсе. Он знал это лучше всех, после жизни не конец, после жизни продолжение, бесконечное и бессмысленное.
Он не хотел обратно. Никогда.