О книге Дар. Поэтическая фантастика

Книга Александра Волога «Дар» на порталах Российского союза писателей (stihi.ru и proza.ru) полностью не публиковалась. Здесь предпринята попытка дать отзыв (рецензию) на книгу в целом, такой, как она вышла 22 июня 2020 г. в авторской редакции в издательстве Ridero – в авторской орфографии и пунктуации, корректорская правка не проводилась (http://ridero.ru/books/dar_7/). В книге собраны произведения поэтической фантастики: баллады, легенды, притчи, мифы, фантазии, сказки, поэмы.
Александр Николаевич хорошо знал жанры поэтической фантастики и умело ими пользовался, переходя от реальности к вымыслу и наоборот. В этой книге лучшим образцом такого творчества является, по моему, поэма «Связь». Поэма и произведение «Сказка про солдатский рай» уже публиковались в книге «Эта долгая война». Здесь будет уделено большое внимание поэме и сказке.
Нужно отметить большую самобытность каждой баллады, мифа или легенды Автора. Все эти произведения стоят того, чтобы их внимательно прочитать. И нет смысла их как-то пересказывать. Поэтому в тексте отзыва (рецензии), в тексте статьи я стараюсь приводить произведения Автора полностью.


Дар

Прометей не похищал огонь. Он добывал его и передавал людям в дар.

Нет, я не похищал огонь
Ненаблюдаемых богов!
Воришкой мелким, право, зря
Представлен я в календарях.
Я помню: хлынула беда,
О жалости стонала ночь…
Огонь — от мысли и труда,
И от желания помочь.
Нет, я не похищал его,
То было бы совсем легко.
Я иссекал, сверлил и тёр —
И запылал в ночи костёр!
Кормил его — щека в золе,
И дума думалась одна —
Как зверски было б на земле,
Когда бы не было огня!

Вот он — защита и тепло,
И вам в его кругу светло.

Но в нём всегда готов прыжок,
И спит пожар, и скрыт ожог.
Неосторожностью не тронь!
Опасен. Дик. Необходим.

Итак, я вам дарю
Огонь.
Но
что вы сделаете с ним?


Баллады, легенды, притчи

Баллада о глиняной девушке

Как хорошо бы не была сделана глиняная девушка своим ваятелем, она не сможет жить без сердца и души. И некому ей подарить эту жизнь. И девушка не может никому из живых подарить свою красоту. Может только остаться памятником себе прекрасной. Памятником для других. Но человек не может смириться с тем, что эта красота не принадлежит ему одному. Не может смириться настолько, что готов уничтожить, разбить глиняную девушку.

1
Ваятель сырую глину взял
И в пальцах сильных её размял.
И комья влажной плоти земли
В руках его формы свои обрели.
Стал стройною девушкой глины комок.
Лишь душу ей мастер дать не мог,
Лишь сердце в неё не сумел вложить.
А как же без сердца девушке жить?
Он четверо суток и ночью, и днём
Прокаливал девушку над огнём,
И дымное пламя гончарных печей
Вилось и ласкалось у смуглых плечей.
На пятые сутки её поутру
Поставил он стынуть на свежем ветру.
И ветер, что с моря, крутясь, налетал,
Округлые груди, шутя, целовал.
И мастер рукой осторожной отца
Ей стёр эфиопскую сажу с лица.

2
Клубился в глазах её солнечный дым,
И море плескалось вином голубым,
И сосны вздыхали под шелест волны,
И рыжая белка глядела с сосны.
А рядом глазастый мальчонка стоял
И робко, невнятно ей что-то шептал.
Чуть-чуть осмелев, он поближе шагнул
И красное яблоко ей протянул…
Но девушка не шевельнула рукой,
И молча, смотрела на лёгкий прибой,
И тихо, сама улыбаясь себе,
Она не внимала безмолвной мольбе…
И мальчик заплакал и прочь побежал,
И ветер, играя, его провожал…

3
С деревьев не раз облетела листва.
Не раз проросла молодая трава.
И рыжая белка бельчат родила.
И рыжая белка уже умерла.
И снова, чуть воздух весною запах,
Бельчата резвились в сосновых ветвях.
А яблоко, в землю упав, проросло,
И дерево яблоневое расцвело.
Лишь розовым утром край неба расцвёл,
К той девушке юноша стройный пришёл
И белых магнолий душистый букет
Сложил перед ней, чтоб услышать ответ.
— Поверь мне, я жить не могу, не любя!
Ответь мне, не в силах я жить без тебя!
— Но девушка не шевельнула рукой,
И только смотрела на пенный прибой,
И молча сама улыбаясь себе,
Она не внимала горячей мольбе…
И юноша тихо поднялся с колен.
И тёмен стал только забрезживший день…

4
И снова менялись времёна годов,
И море смывало края берегов,
Гуляла по белому свету беда,
Горели разграбленные города…
Как блудные дети приходят к отцу,
Шло ясное рыжее лето к концу.
И спелые яблоки дружной гурьбой
Уже дозревали на ветке родной.
А девушка глиняная в глуши
Стояла без сердца и без души…
И к вечеру ближе из чащи кустов
Вдруг вышел мужчина, высок и суров,
И бросил к ногам её твёрдой рукой
Он меч, потемневший от крови людской.
— На чёрной триере я за море плыл.
И гордых троянцев повергли мы в пыль.
Где высились прежние их города,
Там плугом пропахана борозда.
Мы тысячами увозили рабов
С дымящих и воющих берегов.
Я — вождь непреклонный, мне имя — судьба.
Но все мои подвиги — для тебя!
…Но девушка не шевельнула рукой,
Безмолвно смотрела на шумный прибой,
Бездумно сама улыбаясь себе,
Она не вняла этой страстной мольбе.
И воин, помедлив, свой меч подобрал,
И горбясь понуро, он прочь зашагал…

5
А время текло неустанной рекой,
Косило людей неизбежной рукой,
Растило леса и растило хлеба,
Рождало поэта, царя и раба.
А в чаще, где тень холодна и густа,
Таилась ненужная красота.
Прошли чередою и ночи и дни.
И как-то в ночи замерцали огни.
Шли люди сквозь зарослей мрачный завал,
И ветер их факелов клочья трепал.
Их вёл через темень и лес напрямик
С повадкою властной высокий старик.
Он вышел и встал, горделив и суров,
И вышла за ним вереница рабов,
И каждый с глубоким поклоном слагал
Свой груз драгоценный к прекрасным ногам.
Здесь грудой, звеня и сверкая, легло
Чеканное золото и серебро.
— Проснись и гляди же — воскликнул старик —
Слова я на ветер бросать не привык.
Я власти достиг над обширной землёй,
Теперь я играю людскою судьбой,
Но власть и богатство тебе я отдам,
Как жертвы приносят великим богам!
Народы пред мною простёрты в пыли.
Так стань же богиней владыки земли!
…Клубился удушливый факелов дым.
Но девушка молча стояла пред ним,
В лице не меняясь, не дрогнув рукой.
В ночи рокотал уходящий прибой.
С прерывистым шорохом рваных страниц
Червивые яблоки падали ниц.
И чёрными ветками сумрачный лес
Цеплялся за низкие звёзды небес…
И — крик. И — поднятая тяжесть жезла.
И хруст черепков. И молчанье. И мгла.


Баллада о якоре спасения

Вроде бы банальная истина – без хорошего якоря плавание не будет всегда безопасным. Но как всякая истина, она познаётся на конкретном примере. И хорошо, когда есть, кому познавать...

Говорит корабль:

Ударился ветер в наветренный борт,
И ближе стал Бог, чем ближайший порт.
А с борта другого, кусая прибой,
Оскалились скалы голодных зубов.
Я знал: до убежища не дотяну,
И якорь спасения бросил ко дну.
Нагнулися мачты, гудят русленя,
Но якорь спасения держит меня.
Он прочно схватился за крепкое дно,
И цепью мы связаны с ним заодно.
Меня и швыряет, и треплет, и бьёт —
Но держится цепь, и надежда живёт.
…Уходят на запад и ветер, и гром.
Спасибо, мой якорь, окончился шторм!
Далёкого плаванья слышится зов,
Звучит обещанье других берегов.
Довольно, довольно на привязи быть!
Но якорь не хочет со дна выходить.
Он держит порыв мой… Я цепь расклепал,
И с криком конец её в воду упал.
О, парус желанья! О, память-струя!
И снова — движенье, и море, и я!
Одно лишь тревожит — а если опять
И буря, и скалы, и негде пристать?

Говорит якорь:

Я — якорь. Я лёг на коралловый риф,
Вонзил свои лапы, за дно зацепив.
Пусть цепью тащило меня и рвало,
Но я заклинился, порывам назло.
Я крепко держался, и он был спасён.
Я выполнил предназначенье своё.
…Но как же прекрасны — глубин тишина,
Кораллов причудливая белизна,
В объятиях рифа надёжный покой
И пёстрые стайки уютных мальков!
Но что же ослабла падучая цепь?
И где ж мой корабль — у неё на конце?
Куда ты спасённый? Чего нам искать?
…Я — якорь ненужный. Я брошен лежать.
Я тихо ржавею на медленном дне
В лазурной прозрачности влажном огне.
Дана мне спокойная воля моя.
Но что я такое — без корабля?

Баллада утёса

Это баллада о противостоянии камня и растения, противостоянии  неживого и живого, победе жизни над мёртвым камнем.

О семечке.

Стою.
Не двинуться.
Не избежать.
Стою, где сотворением поставлен.
Ложится, недоверием дрожа,
От воли ветра утыкаясь в камень
Моих плечей.
Укройся. Всё равно.
Пушинкой более, пушинкой меньше.
Велик ли груз — летучее зерно?
Коптилка жизни, не велик подсвешник?
Засохнет, думал.
Нет, забилось в щель,
Где с вёсен притаилась капля влаги.
Растроганно набухло.
Вдруг — зачем? —
Проклюнулось. Полезло к свету — глазом
взглянуть:
как там?
Зачахнет, пищи нет.
Скала сплошная, монолит зовётся.
Однакоже буравится во мне
И корешком тонюсеньким скребётся.
Смешно! Ну, можно чуть подуступить,
Из минералов даже воду выжать.
Давай уж, коль взялось, так и расти!
Конечно, я не почва.
Трудно выжить.

О сосне.

Вздремнул немного, тридцать — сорок лет?
И не скажу — считать такую мелочь!
Мир — тот же. Тот же климат. Звёздный свет.
Всё тот же час на циферблате —
вечность.
Но что там заворочалось сейчас,
Внутри меня, всё в недра забираясь?
Никак она? Ну, да — моя сосна.
Однако ж вымахала ты, родная!
Добро бы, если б лезла в высоту —
Такая уж у вас, дерев, планета —
царапай небо, рви ошмётки туч
колючепёрыми крылами веток!
Но эти корни в глубине меня…
У той,
что только капельку просила,
Когда была не дерево — фигня,
Какая разрушительная сила!
Взялась! Сжимает, лезет, и крошит,
И клинья трещин загоняет в тело…
Послушай, ты!
Ведь я же монолит!
Ты понимаешь хоть, что ты наделала?

О себе.

Не понимает…
Медлен мой язык.
Секунды слов моих — десятилетья
Её работы — суеты живых…
Уже в расщелинах гуляет ветер.
Уже вода протачивает путь
В глубокие дырявые глазницы.
Песок летучий выщербил мне грудь,
Во впадинах плечей гнездятся птицы.
Я трескаюсь от солнечных лучей,
И замерзанье льда крушит мне рёбра.
В кавернах недр,
в провальной черноте
Гниенье глины началось недобро.
Ну, что ж!
Готовьте на поминки снедь.
Как мохом обрастаю я кручиной.
И горько мне, и неохота мне
Сказать,
что ты тому первопричина.
О, дерево, взлетающее ввысь!
Не попрекай меня, что слишком сух я.
Расти.
Безумствуй в небе.
Берегись!
Твоя опора
очень скоро
рухнет.


Баллада о плотах

Точнее, баллада о плотах из берёзы. Берёзы продолжают жить и будучи связанными в плоты. Но берёзы не могут выжить при работе циркулярных пил.

В русле житейской прозы
Мудро плывёт латынь —
Спиленные берёзы,
Связанные в плоты.

Варварского железа
Натиск неоспорим.
Телом своим полезен,
Пал белоствольный Рим.

Был веселее марша
Бензопилы мотив.
Пали берёзы в марте,
Почек не распустив.

В памяти их паденье,
Пытки стальной скобой,
Тысяча вёрст теченья,
И — смиренье с судьбой.

Реки в разводах нефти,
Чайки крикливый стих,
Бури пенные плети
Стали уделом их.

Но, сохранённый летом,
Жил всемогущий сок.
Каждый обрубок веток
Выпустил свой листок.

Люди, дивясь, глядели:
Зеленью облиты,
Плыли и молодели
Радостные плоты.

Кратким случайным счастьем
Жили тела берёз…
Будет за ливнем частым
Очень спокойный плёс.

Примет осени устье
Замершие тела,
Взвоет над ними грустно
Циркульная пила.

Ибо чужды и лишни,
Там где железа речь,
Тонкие души листьев,
Древний язык дерев.


Баллада о голавле

В подводном царстве, как и на земле
Есть представленье о добре и зле.
Шекспир «Перикл»,

«Баллада о голавле» многим перекликается с книгой автора «Лицом к воде».  В «Балладе...» показан процесс добычи голавля как бы со стороны рыбы в воде. Написано со всем опытом рыбалки, который есть у Автора.

1.
У рыб иной обмен веществ, и Брем нам говорит,
Что, мол, отсутствует у них понятие «болит»,
Мол, кровь холодная у них, и нервных нет систем.
Зачем тогда о рыбах стих? Но рыбой не был Брем.
Вам ихтиолог никакой не сможет рассказать,
Что видит окунь под водой в огромные глаза,
Что знает щука перед тем, как на ерша напасть,
Что чувствует, к примеру, ёрш, попавши щуке
в пасть.
Лишь тот, кто лично побывал в ребристых чешуях,
Об этом точно б вам сказал… Так вот, о голавлях.

2.
Аксаков пишет — он, де, вот,
жилец прохладных чистых вод,
не одобряет лишний шум,
имеет странный рыбий ум
и осторожный зоркий взгляд,
большеголов и брусковат,
с чёрнокаёмчатым хвостом…
Я, впрочем, малость не о том.

3.
В характере у голавля такая есть черта —
весьма не любит он крючка. Для рыбаков — беда!
На воду тень ли упадёт, шаги ль на берегу —
лови хоть целый день его, он даже ни гу-гу.
Лишь там, где не видать людей, вдали от их
снастей,
Порой взметнётся над водой серебряная тень.
Удар хвоста, и звонкий плеск, и сильные круги —
и снова тишина и блеск подсолнечной реки.

4.
Ещё и солнце не взошло,
И под водой темно.
Ещё синё и тяжело
Уступчатое дно.
Но плеск и запах в глубине
Нарушили покой
И шевеление во сне
Бессонных плавников.
В природе голод, как и встарь,
По-прежнему всесильный царь.
Какой заманчивый червяк!
Нет, что-то здесь не так!
Обходит раз, обходит два,
Дуреет рыбья голова…
Ну, брать — так брать!
Бросок, и вот — одним глотком
Берёт взаглот,
Гнушаясь ожидать подвох,
Презрев своё чутьё…
Удар! — и в горло глубоко
Вонзилось остриё…
Так значит, глуп? Иль не видал
Ни леску, ни крючок?
Ну, что ж, и люди иногда
Доверчивы как он.
Идут и люди на крючки,
Как мотыльки на свет.
Так, значит, просто дураки?
А может быть, и нет…
Но что же там, над синим дном,
Под зеркалом немым?
А он — рывком, и кувырком,
А жилка — аж звенит!
Он вверх, и вниз, и вкось, и вбок,
В спасенье тин и трав,
В убежище коряг — рывок!
И, леску оборвав…

5.
Плывёт, глотая воду ртом.
Из жабер кровь струится.
Железо в горле. Рыбий стон
Кому слыхать случится?
Кто скажет — больно или нет?
Ведь он молчит, чудак.
Ну что, вы спросите — помрёт?
Возможно, что и так.
А может, выживет — и тем
себе обязан сам —
но с недоверием ко всем
приманкам и крючкам.

6.
Он молчалив. Он даже нем.
А если бы и мог,
легко ли поделиться с кем,
как ты глотал крючок,
не понимая, что и как,
рвался, к обману зол,
и на дозволенных кругах
по чуждой воле шёл,
как рвал невидимую нить —
мучение своё,
что в жабрах до сих пор сидит
стальное остриё?
И каждый вздох… но что о том?
Должно понятно быть.
И люди же, в конце концов,
произошли от рыб.

Баллада о том, как я ходил к чёрту
(послали, бывает... а что потом?)

Меня послали. Я пошёл.
Чёрт вышел. Он был очень зол.
Имел слегка помятый вид,
Был основательно небрит.
— Послали? — буркнул он. — Ага.
— Ну, посиди-ка тут пока.
Вас нынче, прям, невпроворот.
И шлют, и шлют, кому припрёт.
И прут, и прут, кому не лень.
И так, подумай, целый день!
Сошёл с ума весь белый свет!
Как будто бы инстанций нет!
Взгляни в приёмную — кишат!
И каждый прав, и каждый свят,
У всех свой гонор, лес обид,
И каждый лично норовит,
И с каждым нужно… Тьфу на вас!
Чуть не ругнулся вот сейчас!…
А у меня — свои дела!
А у меня — жена была!
Ты что смеёшься? Ей же, ей —
Её не видел я семь дней!
Тот, наверху-то не такой,
Он выходной на день седьмой!
И чертенятам нужен глаз —
Им нынче ведьма — не указ!
И к чёрту — план, и к чёрту — вал,
Когда идёт такой аврал!
Я, по душе специалист,
Сижу здесь как бю-ро-кра-тист!
Такие выпадают дни…
Ну, если что, ты извини.
Вот, выскочил перекурить,
Да по душам поговорить…
— Послушай — говорю ему —
Ведь я же не по своему…
Ты здесь, я вижу, как в аду.
Так, может, лучше я пойду?
И как-нибудь зайду потом?
Чёрт подобрел, крутнул хвостом,
— За то спасибо, удружил,
Мне очередь подразгрузил!
Сознательные тоже есть.
Я к ним всегда… Сочту за честь!
Ну, если очень уж припрёт,
Ты приходи с других ворот.
Там спросишь, где мой кабинет,
Без очереди — дуй ко мне!
Чайку сварганим, посидим,
Да об душе поговорим…
— Спасибо — говорю ему —
Не задохнися там, в дыму!
— Вот накадили, спасу нет!…
И он вернулся в кабинет.
А я пошёл отнюдь и вспять,
И шедших к чёрту стал считать.
И насчитал сто сорок семь.
А после сбился я совсем.

Баллада о мятежной корове.
И о  том, что любая свобода имеет свою цену.

1.
Кормёжка в срок, и дойка в срок,
пасись и пей — и весь урок.
В хлеву — тепло, в лугах — простор,
какой тут разговор?
Но вечно в стаде — не пустяк!
Уже терпенье через край,
уже обрыдло слушать лай
назойливых собак,
и вечно вспоминать про кнут,
и мнение терять в толпе…
И зреет бунт, и зреет бунт
в коровьей голове…

2.
И вот мычит — доведена
слепнями и жарой она.
— Довольно, я не тёлка вам! —
и мчится по лугам.
Всё стадо — удивленья вздох,
ещё не видели таких!
Спешат собаки, пастухи —
сплошной переполох!
А в ней взыграл свободы бес.
О вольности ревя навзрыд,
она галопом скачет в лес,
во всю коровью прыть…

3.
Ну, запыхалась, но зато
какой ассортимент цветов!
И, к торжеству коровьих прав,
богатый выбор трав.
Итак, вольна! Сама решай,
чего жевать и где лежать,
когда дремать, когда мычать.
Ну, чем не скотный рай?
Презренна стадная тюрьма!
Бурёнке смелой — похвала!
И вот она себе сама
хозяйкой зажила,
такая вольная! Пока
она не встретила быка.


Притча про остров блаженных

Автор как-то говорил, что в жизни поэта должно быть всё – и жизненные неудобства тоже. Иначе и стихов не будет. Другими словами – когда слишком хорошо, это уже нехорошо.

Путешественник рассказывал,
Воротясь из дальних стран:

«Бирюзовый и топазовый —
беспределен океан!

Если плыть вот в эту сторону
ровно тридцать девять дён,
там, за радугой просторною,
некий остров быть должон.

Люди там живут блаженные,
без недугов и забот.
Фрукты там растут отменные,
Прямо, сами лезут в рот.

Там жильё совсем беспечное —
всех делов-то — спать да есть.
И хотя весна там вечная,
но у всех дублёнки есть.

Там престижны все, как визири,
каждый в золоте халат.
И цветные телевизоры
в каждой комнате стоят.

А красавицы блаженные
все брильянтами горят,
до того интеллигентные —
говорят и говорят.

Там гостей за белы плеченьки
девы в баню водят мыть.
Ну, а чем текут там реченьки —
лучше и не говорить!

Каждый день у них потехи там —
всякий музыкальный свет.
Там в порядке вся сантехника.
Дефицита тоже нет.

Нет там сирого и нищего,
что кручинил бы главу…
Только мне там делать нечего —
я туда не поплыву!»

Притча о разделении властей

(Девяносто третий год)
Время начала больших перемен, когда в стране утверждали единство всех ветей власти...

То не князь в поход помчался,
Не мужик в поля собрался,
Не купец спешит на рынок —
Вылетает Змей Горыныч.
Стонет лес, горит трава…
Речет главная глава,
Наливая кровью глаз,
— Ух, как я их всех сейчас!
Шею кольцами свивая,
Вторит ей глава вторая,
Хитро щуря третий глаз,
— Ух, как ты их всех сейчас!
…А в головушке во третьей
Всё, видать, гуляет ветер,
То молчала, а потом
— Как же лепо всё кругом!
Говорит глава в серёдке
— Что за тон смиренно-кроткий?
Что болтаешь? Чем ты дышишь?
Почему огнём не пышешь?
…И вторая, тут как тут
— Пожалела лепоту!
Ну а та своё канючит:
— Вот, подняться б выше тучи,
Полететь далёко, скоро,
Не спускаясь для разора!
Надоело это свинство:
Пепелища, плач вдовы…
— Нарушение единства!
— Завопили две главы.
И пошла качать права
Самоглавная глава,
И, поспешно подпевая,
Подхалимствует вторая,
Той, которая большее,
— Так её, куси за шею!
Третья им — Чего нам драться?
Мы же сёстры! Что вы, братцы?
Я шутила, мне чура!
Чтоб Добрыня вас побрал!
…Смотрит жалкими глазами.
Где там, сёстры!
Растерзали!

Притча о мрачном скоморохе

Что делать, когда ты не такой как все и не хочешь быть, как все.
И ты видишь, когда не до веселья...

Как лягушки или блохи
Расскакались скоморохи.
Зубоскалят, точат лясы
С хохотком и переплясом.
Все смешливы, чернорожи,
Друг на друга все похожи.
Отличает лишь наряд
Их попов от чертенят.
А один отдельно бродит,
Хоровод ни с кем не водит,
Морда постная такая,
Не при деле балалая,
Бубенцами не бренчит,
Смачных шуток не кричит,
Не смешит, не тешит он —
Знать, в искусстве не силён.

Мамка чаду говорила:
Не гляди на это рыло!
Меж собой гудят бояре —
Не уважил государя!
А боярыни судачат —
Што за шут, который плачет?
Все согласны: худ и плох
Этот мрачный скоморох.
Проходили оборванцы,
Мужики и голодранцы.
Головами повертели.
Было им не до веселья.
Бирючи их отогнали,
Малость им бока намяли.
То-то смеху! Что за вздох?
Это — мрачный скоморох…

— Портит праздник нам, паскуда!
— Ну-ка, ты, пошёл отсюда!
— Людям надобна услада!
— А таких, как ты — не надо!
…И пошёл по белу свету.
Горя — воз, а слова — нету.
Видно, в самом деле, плох
Этот мрачный скоморох.


Притча Диогена

Всё дело в бочке? Нет, всё дело в голове и внутренней культуре.

К моим привычкам всяк уже привык.
Со мной, как с неизбежностью, смирились.
Лишь чужестранец, или же шутник,
Своим вниманьем мне окажут милость.
И горожанам, жаждущим иметь,
Уж примелькалась нищенская бочка.
Ведь должен кто-то и не разуметь,
Что есть благополучия цветочки.
Я достопримечательностью стал.
Судачат обо мне дворцы и рынки,
То возведут меня на пьедестал,
То вышвырнут в отхожую корзинку.

Толпа мельтешит в скудной суете —
Аристократы, шлюхи и калеки,
А я иду, как будто в пустоте,
Бреду, разыскивая человека.
Эх, где же он? Когда же он придёт?
Ношу своё с собой. Тут видел — из ладошек,
Над родником склонившись, мальчик пьёт —
И выбросил ненужным ставший ковшик.

Заглянет друг, мой давний, добрый друг,
Мол, жить меж свалкою и пустырём негоже.
— Дели со мною пищу, кров, досуг,
Нам откровенья мудрости умножа.
Что от людей себя отъединять,
Свои таланты в землю зарывая?
— Благодарю, мне нечем вам отдать,
Я знаю лишь, что ничего не знаю…

Восход луны шакалы возвестят.
И женщина придёт полуукрадкой,
Полой химатиона шелестя,
Распространяя миро запах сладкий.
— Ты одинок и одинока я.
Приди и будь в моём дому хозяин.
Фальшивят лицемерные друзья,
Ты им лишь для потехи обезьяна.
А я тебя заботой окружу.
Тебя умыть — и ты вполне пригожий.
Не так уж ты и стар, как погляжу.
Пойдём, я приготовлю баню, ложе…
Что отвечать? Тихонько улыбнусь.
Уйдёт, сандалями стуча сердито…
Один останусь. Можно и всплакнуть,
И посмеяться, и уснуть забытым.

…А нынче вот пришёл из дальних стран
Бездельник-царь с ордой победоносной.
И донесли — мол, есть такой болван,
Ну, комик, прям, а бочка — что подмостки.
Подходит — крепкомясый, молодой,
Одет роскошно, взгляд неукротимый,
Мир попирающий своей пятой,
И города пускающий по дыму.
И вроде, не дурак. А говорит
— Что сделать для тебя, философ нищих?
Взять ко двору? Казною одарить?
Распорядиться, чтоб давали пищу?

Он — там стоит. Я — здесь сижу, в тени
Толпы его приспешников мордастых.
— Здесь много тени, — говорю, — взгляни
И отойди, мне солнышка не засти.


Притча о человеке, носившем дверь

Дверь, которую он носил, изнемогая от своей ноши, всегда могла послужить другим. Но он это не афишировал.

Кто с ношею бредёт. Кто бродит налегке.
Кому-то цель близка. Другому — вдалеке.
Тот — близкий всем сосед. А тот — из дальних мест.
Кто тащит свой кошель. А кто несёт свой крест.

А у того изба сгорела вся до тла
Повымерла семья, и плохи все дела.
И на спину взвалив, таскает он теперь
Последний странный скарб — обугленную дверь.
Не с тем, чтобы иметь себе нехитрый кров
От солнца и дождей, от снега и ветров.
Не потому, что ей какая-то цена.
Не оттого, что связь с пережитым она.
Совсем не потому, что больше ничего
В сиротстве поздних дней не будет у него.
Совсем не оттого, совсем не потому
Разматывает он дороженьки тесьму.
Идёт, склонив главу, как будто бы винясь.
Томит нескладный груз, и затекла спина.
И нету больше сил — хоть тут и помирай.
Но белый свет широк. И есть ли свету край?

И топают ступни, усталостью пыля.
А мимо — города, посёлки и поля,
Запретных черт и тем надуманная блажь,
Кинотеатров бред и мудрость распродаж,
Содомная толпа у парков и пивных,
Никчемных пустошей бесплодно чахлый стих…
И гогот из других, устроенных дверей:
— Куда он прёт её? Ну, что за дуралей!

А добрый человек, попутчик или друг
Промолвит: — Чай, устал? Давай-ка помогу!
Но отвернув лицо, закрытое слезам,
Он выдавит в ответ: — Да нет, я должен сам…
Тот малость помолчит, в сочувствии сробев,
И тихо проворчит: — На что она тебе?

А этот скажет так, роняя пот и смех:
— Когда бы только мне! Она нужна для всех.
Забрёдшему в тупик, внезапный и глухой,
Застигнутому в ночь погодою лихой,
Тому, кому нужда взвалилась на плеча,
Тому, кто изнемог, тому, кто одичал
От одиноких дум, но также и тому,
Кто радость не таит, запёршися в дому,
Кто редким пирогом прохожего дарит,
Кто всякое добро готов на всех делить…
Беда ли допекла, в душе ль не хорошо
— Вот — дверь моя. Входи, когда бы ни пришёл!


Притча про обмен душами

Всегда ли такой обмен уместен? Или лучше оставаться самим собой?

Как ни трепыхайся, ни крутись,
не уйти из поля тяготенья.
Всё пожизненное тяготит,
как пожизненное заключенье.
Человеку — отвечать за всё
многоморье плачей и улыбок.
Будь хоть самым смирным карасём,
всё равно не избежишь ошибок.
Но несносный груз людских забот
доведёт любого доброхота…

И атлант с плеча снимает свод,
наплюёт на всё — и на охоту!

В сумке — четвертинка, хлеб да соль.
За плечами — сонная двустволка.
Человек спокойным лесом шёл,
и увидел на дороге волка.
Но ведь он пришёл не для стрельбы,
и не стал хвататься за ружьишко,
а потрогав сапогом грибы,
лишь спросил у волка: «Как делишки?».

Волк ответил, нюхая траву,
что житьё собачье надоело,
и что он во сне и наяву
спит и видит — влезть в другое тело.
Волчья жизнь, мол, пошла и мелка:
жрать да спать, с волчицами возиться…
Человеком быть наверняка
интересней. Как же тут не злиться?

Никаких возвышенных идей,
скучно, примитивно и безбожно.
То ли дело — в обществе людей!
Волк замолк, зевая осторожно,
хмуро почесал линючий бок…

Человек присел на кочку задом
и ответил — Понимаешь, волк,
а вот мне, как раз, наверно надо
серого, животного житья,
ни о чём и ни о ком не думать…
Кабы знал ты, как тупею я
от тяжёломысленного шума,
от людей, от общества, от прав
и обязанностей человечьих.
Может быть, морально я не прав.
Но уж, коль случилась эта встреча…
Волк подкрался. — Ишь ты! Вона как!
Значит что же — встречные желанья?

Обменяться душами — пустяк,
было бы взаимопониманье!

Человек склонился над ручьём,
глядя на себя, хвостом крутил…

Волк поднялся с кочки, снял ружьё.
Приложился. Выстрелил. Убил.


Притча о вечном сапёре

Война не вечна. И солдат не вечен. Вечна только память. 

Солдат незаметного войска
упал среди глинистых глыб,
и как-то не очень геройски,
а буднично просто погиб.

Траншея у ёлочек хилых,
работа сапёра видна.
Но нет документа в архивах
про подвиги и ордена.

Но нет и войне окончанья.
Недолго сапёр пролежал
и встал — без приказа начальства —
работу свою продолжать.

Не числяся в списках и сводках,
и не замечаем никем,
тяжёлой крестьянской походкой
пошёл он с лопатой в руке.

От Волги до центра Европы
шагал он — обстрел, не обстрел —
и рыл там, где надо, окопы,
поскольку он это умел.

И после атаки отбитой,
поверив, что снова жильцы,
строителя нужных укрытий
добром поминали бойцы.

Но вот, эшелоны Победы
живых повезли по домам —
выращивать мира побеги
и всё доводить до ума.

И только сапёр всё в работе,
с лопатой срослася рука,
поскольку, ведь, не был он в роте,
когда там читали приказ.

От Балтики — к Южному Бугу,
у Родины на краю,
себе не считая в заслугу,
он тянет траншею свою,
копает зимою и летом,
привычный почти ко всему.

Вот только в июньских рассветах
всё слышится — Воздух! — ему,

то движется танковый топот,
то вдруг пулемёты трещат…

И роет, и роет окопы,
чтоб кто-то их мог защищать.


Легенда о происхождении людей

Люди, боги и звери... Ещё одна легенда, а сколько их всего?

Когда человека не было,
В пустом, холодном чертоге,
Под самым седым небом
Обитали извечные боги.

Колёса веков крутились
До скрежета безынтересно.
И боги на землю спустились.
Но там им не было места.

Кругом лишь зверьё галдело,
Рычало и стрекотало.
Но богу в звериное тело
Вселяться никак не пристало.

И за неимением лучших —
Ближайшие соседи —
Тогда в берлогах вонючих
До срока проснулись медведи.

Они вылезали на волю,
Зевая, скребясь, разминаясь.
Не зная назначенной доли,
На гору с пыхтеньем взбирались.

Спешили к высокому свету,
Дивясь своему капризу,
Медведи карабкались кверху,
А боги сходили книзу.

Медведи ломали когти,
Влезая по кручам орлиным.
А боги покрылись потом —
Удушливым, едким, звериным.

Медведи клыки теряли,
Плюясь ими в лёд кровавый.
А боги легко хохотали
И шерстью густой покрывались.

Медведи лезли из шкуры
Мохнатого озверенья.
А боги рычали хмуро,
Вставая на четвереньки.

И утро чертой итога
Счёт подвело потерям:
Там — озверевшие боги,
Здесь — в люди пролезшие звери.


Легенда о гневе земли

Всё проходит, и гнев земли тоже...

Был страшный час и злая ночь,
И взрезал землю гнева нож,
И грянула беда.
Разверзлись пасти тёмных гор,
В их безднах полыхал костёр,
И плавилась руда.
Преступник бросился в огонь,
Навечно канул в смрад и вонь,
И в пропасти пропал.
Тогда бежали в страхе мы
Среди огненноокой тьмы
И рушащихся скал.
Немного оставалось нас,
Когда пришёл рассвета час
Над гневною землёй…

А до того был мор и глад,
Четыре месяца подряд
Царил над миром зной.
Иссохли злаки, струи вод,
Не вызрев, падал вялый плод
На жаждущую твердь.
Пропала дичь, стада ушли,
Мы прозябали, как могли,
Кругом бродила смерть.
И всем богам молились мы,
Но был наш пересохший мир
Их милости лишён.
Мы ели трупы — то ли грех?
…И самый сильный раньше всех
К безумию пришёл.

Была старуха среди нас —
Мешок костей, да космы влас,
Да перхоть на плечах…
Она ступила на порог,
В ней жизни ветхий стебелёк
Почти уже угас…
Тот вечер заунывен был…
А он — всё между нас бродил,
Как будто невзначай.
Он камень где-то подобрал,
Ворчал — Дожить бы до утра.
Кому-то отвечал.
Взглянул на старого вождя.
И, будто мимо проходя…
Кто ждал такого зла?
Без стона рухнула она…

Тогда — настала тишина.

И вздрогнула Земля!


Легенда о царском гневе

Легенда о том, как высекли море.

Эко море! Скажи на милость!
Некий узенький Геллеспонт!
А вот, надо же — расшалилось,
Потопило весь царский флот!

Царь был в гневе, вельможи — в страхе.
А гурьба рядовых подлецов
У воды обдирала рубахи
С морем выкинутых мертвецов.

Незадачливые экипажи
Шли пресыщенным крабам на корм,
Что получше — шло на продажу…
Но, пожалуй, хватит о том.

На холме, под сенью смоковниц,
В натуральных персидских коврах,
Средь вельмож, палачей и наложниц
Возлегал полупьяный монарх.

Приближённые приближались,
Трепеща от ушей до пят.
Доброхоты им нажужжали,
Что с утра уж один распят.

Сговорилися: взять измором.
Чтобы всем заодно твердить —
Мол, владыка, повинно море,
Прикажи его и казнить!

Царь послушал, нахмурясь криво,
Чепуху, что они поднесли,
Но в конце согласился, ибо
Не был в этом специалист.

Согласился, кивнув головою,
Молча, дабы не ляпнуть чего.
Отползли вельможи, с любовью
Восхваляя мудрость его.

А наутро — и смех, и горе —
К морю двинулись войска тьмы,
Чтоб царя не почтившее море
Наказать, в назиданье, плетьми.

И секли мелюзгу прибоя
Так, что воздух сопел и свистел,
Гениальные кнутобои
И поэты заплечных дел.

Утомились. В поту и брызгах
Выходили вспять из воды,
Грязной пеною пляж замызгав,
Одуревший от ерунды…

Царь доволен был, власть явивши,
И приспешники рады — целы!
И жрецы подтвердили свыше:
Мол, оракул вот этак велит…

Ну, а морю — какие раны?
Ну, а морю — какая боль?
Всепланетного океана
Плоть от плоти, от соли — соль.

У него есть своя забота:
Ветры шлёт и лелеет зыбь,
Облака рожает без счёта,
Долбит скалы и кормит рыб.

На воде — никакого шрама.
На волне — никаких следов.
У безгневного Океана
Дважды в сутки — выдох и вдох.

Он не хвастает ширью и глубью,
Терпит ползанье кораблей,
Только он навсегда не любит
Палачей, вельмож и царей.


Легенда о восточном царевиче

(по мотивам Фирдоуси)

Превратности придворной жизни или почему лучше быть заурядным тираном

Не любо — не слушай, а врать не мешай.
Легенда — не повесть, молва — не мечта,
Устава на небыли нет.
В старинные годы, когда — не скажу,
Жил некий царевич, проворный, как уж,
В далёкой восточной стране.

В те страны однажды нечистый забрёл,
Царевича он опоил и оплёл,
И тот посягнул на отца.
В узилище братьев отправил своих,
На плаху врагов он отправил своих,
Воссевши под сенью венца.

За лучшего друга был принят шайтан,
Назначен везиром и призван в диван,
И царь повелел: Попроси!
— Могучий! — воскликнул шайтан сгоряча,
— Дай облобызать тебя в оба плеча,
Источник всеблагостных сил!
— Изволь! — милосердно монарх отвечал.
И тот наклонился к монаршим плечам,
Их тронул губами слегка…
— Великим царём одарён я сполна,
И чаша моих ожиданий полна,
И радость моя велика!

Не ведал царевич, кто был его друг,
Значенья не придал лобзанию рук.
Да мало ли кто их лобзал!
Но минуло ровно двенадцать недель —
Пиров, и охот, и расправ канитель —
И срок для расплаты настал.

Проснулся царевич — ломота в руках,
И плечи припухли, и два бугорка,
И что-то под кожей свербит.
До вечера он дотянул кое-как,
Вот скинул халат, поглядел — и обмяк,
Как будто бы громом разбит.

Так вот что под кожей он с болью носил!
Он страшные почки на теле взрастил —
Исполненных злобою змей!
Они вырастали из белых плечей —
Опаснее копий, страшнее мечей,
Отравленней всяких измен.

Две плоских головки, и два язычка,
Что ласково щупали воздух молчком,
Царевича хитро дразня.
— Везир мой! — Увы! — отвечают — Исчез!
— А мой блюдолиз? — О, пресветлый, он здесь,
Да только вот пьян, как свинья.

— Вот это советнички, прямо, хоть плачь! —
В отчаяньи крикнул царевич — Палач!
…Ну, этот всегда начеку!
По царскому знаку он вытащил меч
И лихо срубил с государевых плеч
Змеиных отродий чету.

Однако, недолгою радость была, —
Вот снова набрякшие плечи болят,
И снова отродья растут.
Палач до рассвета работал мечом,
Но змеям железо и сталь нипочём…
А дьявол опять уже тут.

Он в образе знахаря прибыл к царю.
— Одно только средство, о, царь, говорю
По мудрости древних времён.
— Увы, никакими мечами рубя,
Не вывести змей, что взросли у тебя,
Но будь терпелив и умён:

Корми их. Коль сытыми будут всегда,
Не будет от них никакого вреда,
Ущерба не будет тебе.
И лев, коль насыщен, ягнёнка не съест.
— Быть может, спасение в этом и есть,
Но что ж им давать на обед?

— Я — прах под ступнёю монаршей ноги!
Преданье гласит — человечьи мозги —
Вот пища для гадов твоих.
Недобро нахмурился царственный лик.
Проснулся и враз отрезвел блюдолиз.
И даже палач тут притих.

Но вновь шевельнулися змеек тела.
Царевича судорога свела.
Мозги он считал, или дни?
— Какие сомненья! — вскричал блюдолиз —
У нас же, по-моему, феодализм!
Великий, ты только мигни!

Царевич очнулся — В темницу пойди,
Скорее хоть узника ты приведи,
Какой подвернётся тебе!
…Посланец умчался. Шайтан отошёл.
Царь мрачно уселся на малый престол,
Являя покорность судьбе.

— А ты, — палачу он, помедлив, сказал —
Чтоб не огорчалися наши глаза,
В преддверие выйди, и там…
И вот уже блюдо царю принесли,
И гадам парные мозги поднесли,
И те… Тут воспрянул шайтан.

Откинул притворство и хитрости он,
Отринул обличье знахарское он,
И крикнул противник добра:
— Узнай скудоумный и жалкий царёк!
Ты был только пешка, а я был игрок,
И вот как сложилась игра:

Отца-падишаха сюда привели,
За дверью седую главу рассекли,
И мозг его гадам отдан.
Коль змеям скормил ты родного отца,
Всё царство ты сам истребишь до конца —
Такой и задумал я план!

…Исчез, окружаясь подобьем огня,
Злачёное блюдо упало, звеня,
И сыто обмякла змея.
Безмолвный царевич в себя поглядел,
И трещину в камне души разглядел,
И вымолвил, странно смеясь:

— Палач, отруби мои руки совсем! —
И тот размахнулся — с усердием всем,
И дважды мечом просверкал.
Была хирургия тогда не сильна —
Скончался царевич. Проста ли вина,
Что дьявола он не узнал?
Законный наследник уселся на трон.
Легенд не оставил в истории он,
И, змеями не одержим,
Он в целости обе руки сохранил,
Кого-то прощал, а кого-то казнил.
Суд божий да сбудется с ним!

Поскольку он чтил шариат и Коран,
Ему нипочём был ехидный шайтан.
Он был заурядный тиран.


Легенда о невернувшемся драккаре

Или легенда о женской стойкости и красоте нетленной жизни.

Варяг был крут. Без многословья —
Неверная! — И в грудь — мечом.
И молча, совладал с любовью.
И сделал вид — всё нипочём!
— Эй, вы, заюбочники, плачьте!
Никто её не защитил!
…И голову к сосновой мачте
За косы светлые прибил.
И крикнул людям — Отплывай!
Для нас моря верней, чем жёны.
Проведаем, где света край!
Наш жребий не для бережёных!
И мы вернёмся — вот слова —
Свидетелями будьте птицы! —
Когда вот эта голова
В отменный череп обратится.
Да видят чуждые моря
Издалека лихую весть —
Как высоко вознёс варяг
Женой уроненную честь!

Воздели полосатый парус
И днищем скрипнули по дну,
И вот драконий нос драккара
Ударил в пенную волну,
Рассёк вторую, сплющил третью…
Кромсали, родом встав на род,
Валов, катящихся к бессмертью,

Пенноволосый злой народ…
И доплывали до краёв,
Сходили на берег, рубились.
И грудами чужих голов
Те берега обогатились.
Но вот — тоска уже тупа,
Милей отчизна, старость злее…
Плывут обратно. Черепа
Сухими грудами белеют.
Костьми взошёл кровавый сев.
Привычно пробегает глаз.
И как по уговору, все
На мачту глянули как раз…

А там, неотлучимой птицей,
Не ведая про тлен и прах,
Прекрасный женский лик кружится
На светлых косах и ветрах —
Не тронутый морскою солью,
И неподвластный ни огню,
Ни хлёсткому дождю, ни солнцу,
И никакому воронью…
Но дан, однажды дан обет —
Свирепое мужское слово.
И значит — возвращенья нет.
И значит — те же волны снова,
И разоренье берегам,
Уже однажды разорённым,
И нет спасения врагам,
Уже однажды побеждённым.
И в облаке недобрых чар
Плывёт, заклятием храним,
По морю времени драккар
Под славным вымпелом своим.

Кивает миру неспеша
Нетленной жизни голова,
Всё также дивно хороша,
Всё так же дико молода.


Легенда о спящем

А если, в самом деле, вдруг когда-нибудь проснётся Спящий?

За отдалённым рубежом
живёт один народ чужой
в стране большой, но бедноватой.
Есть главный город в той земле,
там замок дремлет на скале,
в его покоях есть палата.

Охраны чинные ряды,
во избежание беды,
блюдут особую обитель,
где, охранён от суеты,
лежит огромный богатырь
на мощной глыбе-монолите
и спит…
Уже который век
ни взгляда из сомкнутых век,
из уст — ни слова, ни стенанья,
и, окажися тут слепой,
он мог бы счесть, что пуст покой.
Но слышно ровное дыханье
в притихшей полутемноте…

Не водят в этот зал гостей.
И только лекарей орава
Бог знает как и для чего,
поддерживает жизнь его
и воскуряет в зале травы.

Не бытиё и не конец…
Он был гигант, он был гордец,
он раздвигал и рушил горы,
он продлевал теченье дня,
и от копыт его коня
в земле осталися озёра.

Но он уснул.
И лекаря
следят, чтоб невзначай заря
его бы вдруг не разбудила,
чтоб грай ворон, и лепет слов,
и дальний звон колоколов
не просочились в тишь могилы,
затем что так велят жрецы.
У них начала и концы
вязания и разрешенья.
В других покоях, за стеной,
они совет сбирают свой —
там пишутся постановленья
от имени того, кто спит.

Для выжидающей толпы
их перед замком оглашают,
когда на башенных часах
без четверти. И словно сам
великий витязь всё решает,
народ склоняется.

Потом,
когда на площади пустой
останутся лишь пыль да ветер,
тогда на башенных часах
начнут твориться чудеса,
как более нигде на свете.

Три четверти часы пробьют —
и обе стрелки вспять идут,
в прошедший день идут обратно —
как суток не было, но всем
приелась эта карусель,
и лишь от скуки страж привратный
взглянёт, зевнув, на этот бред…

В конце концов, кому тут вред,
что снова будет день вчерашний?

Лишь двое-трое стариков
в окошках бедных чердаков,
привыкшие молиться башне,
глядят на странные дела
с ворчанием, но безо зла,
ну, разве, в старческой досаде,
надеясь, что когда-нибудь
исправит кто-то ход минут,
и всё опять пойдёт, как надо —
минуют стрелки без затей
глухой зацеп трёх четвертей
и время станет настоящим,
и, наконец, сомкнётся круг…

А если, в самом деле, вдруг
когда-нибудь проснётся Спящий?


Миф о каменных великанах

А кем, на самом деле, были великаны прошлого?

Такими они нам оставлены,
Оболганные легендами —
Могучими, злыми, усталыми
И глупыми людоедами.

Но нежным ножом археолога
Коросту снимите со времени.
Своими глазами долгими
В их очи взгляните древние.

Взгляните, забывши про вымыслы,
Про сказочки хитреньких гномиков,
Которые всё-таки выжили
В своих грязноватых домиках.

Взгляните — и вы увидите
Медлительной силы смятение,
Брезгливость с высокой обидою
На низкие хитросплетения.

Узнаете козни карликов,
Берущих коварством и множеством,
Триумф торопливых и маленьких,
Победную поступь ничтожества.

Лежат великаны — опутаны
Во время бесстрашного сна.
Харкотиной басенок мутною
Оплёваны их имена.

Лежат великаны — обижены
Немилостивой мелюзгой.
Их мудрые очи выжжены
Сметливых Улиссов толпой.

И смотрят глазницы, видавшие
Богов и титанов борьбу,
Обугленные, запавшие,
Укорами ямин в судьбу.
Пигмейские микропоэтики,
По щиколки бывшие им,
Спешат подисправить сюжетики,
Чтобы потрафить живым.

Шуршат колдуны лилипутские,
В мышиных заботах снуют…

Так тихо на горных пустошах.
Гиганты уже не встают.

Потухли костры великанские.
Повержен — уже не герой.
И каждый становится каменным,
Недвижною, грузной горой.

Согбенные, голые, вечные,
Забывшие имя своё…

И небо ложится на плечи их,
Когда оно устаёт.


Миф о правде

Всё произведение понизано тревогой и болью. И даже в конце нет обещания надежды на счастливый исход. Так воспринимал действительность Автор. И нельзя сказать, что он ошибался.

Некогда боги жили с людьми,
но время темнело и хмурилось,
и люди забыли закон любви,
забыли добро и мудрость.
Жрецы распевали молитвы и гимны,
но были тихонечко рады,
когда последней из всех богинь
на небо взлетела Правда.
Тогда разгулялся бесстрашно бес,
в кресты забивая гвозди.
А Правда на землю глядела с небес,
роняя падучие звёзды.
Слеза состраданья застила синь…
Но гибли веси и грады.
И споря с волей богов и богинь,
обратно спустилась Правда.
Она проходила от гор до рек
и поднимала павших.
Но что мог поделать один человек,
даже её узнавший?
Она выходила на площадь и торг,
но был её жребий не сладок —
её забирали в тюрьму или в морг
те, что блюдут порядок.
Она выходила опять из темниц,
вставала из трупной ямы,
при грозных знамениях вещих зарниц
спешила в молельни и храмы.
Но только вступала она на порог
со словом любви и тревоги,
жрецы вопияли — Ложный пророк,
лукавый в обличьи бога!
Послушно вздымались мирян рамена *,
прямились гневно колена…
Для ложных пророков во все времена
и всюду хватало каменьев.
А боги уже назначали зарю,
которая станет последней…
И Правда решила пойти к Царю —
нельзя было больше медлить.
Случилось, что Царь был не так уж плох,
её он впустил и слушал,
повёл её в сад, испустивши вздох,
сказал, что у стен есть уши,
что царство Правды — мечта хороша,
но это ж не фунт изюма,
что сразу не может он обещать,
и надо крепко подумать…
Она уходила, как с похорон,
грядущую ночь провидя…
А Царь поплёлся к себе на трон.

А он был царь Атлантиды

* рамена’ – плечи


Небылица о хлебном человеке 

Совсем невесёлая небылица, но так, наверное, бывает? Когда пьян?

(из цикла «Девяностые годы»)

Гуляли как-то мы с зарплаты
в районе Нового Арбата.
Я заблудился и попал
с какой-то нежитью на бал.
Ну, ладно!

Не помню точно, кто там был.
Один-то просто крокодил.
Другой, похоже, домовой,
но по одёжке — фирмовой,
и с лапой.

О третьем только вот и помню —
вонял, как будто с месяц помер.
Был этот — борода, как веник,
и с ним две — три смазливых ведьмы,
хоть на кол.

Гляжу налево — там хрусталь,
гляжу направо — Ринго Стар,
ну, думаю, спасенья нет —
сплошная замша и вельвет.
Однако,

всё тихо-мирно обошлось,
я с ними прыгал, как пришлось,
часы расплющил о башмак,
в стоячей позе пил коньяк —
французский!

Потом меня в углу кикимора прижала,
уж так дрожала, уж так визжала,
но, слава богу, тут случился крокодил —
ну, удружил, освободил,
по-русски.

Тут, вроде, снова свет зажгли,
икру куда-то унесли,
но снова волокут за стол,
и все галдят — Пришёл! Пришёл!
— Да кто же?

Вдруг стало ясно в голове,
и вижу — хлебный человек,
а тут в сознаньи — тёмный пласт,
его сажают средь стола
те рожи.

А он ни капельки не пьяный,
такой поджаристый, румяный,
весь пышет запахом нагретым,
и улыбается при этом,
так славно.

А эти все кругом смеются,
и все за ножики берутся,
и начинают резать вдруг —
кто пальцы ног, кто пальцы рук.
Забавно!

И мне мертвяк подсунул нож,
а я как все — чиниться что ж? —
втыкаю ножик под сосок,
на закусь вырезал кусок
и жру.

А те, гляжу, не болтуны —
кто от бедра, кто от спины
кромсают за ломтём ломоть
пшеничную живую плоть…
Ну, жуть!

А Хлебный в теле уменьшался,
но вовсе не сопротивлялся,
и улыбался не по злобе,
и вроде, сам хотел он, чтобы…
Ну, это…

А я налево глянул — пасть,
направо гляну — тоже пасть,
гляжу напротив — тоже пасть,
ну, думаю совсем пропасть
и мне тут!

А в каждой пасти — хлеба ком,
сплошное чавканье кругом,
и даже хрюканье потом,
а я под кресло — и ползком,
еле выбрался.

Ну, выбегаю на Арбат,
в глазах — сплошные пасти в ряд,
моргает посреди стола
под корочкою голова…
Ору: спасите!

Ну, тут прохожий, старшина,
я в ноги им — Моя вина!
Ведь так хужей, чем допьяна!…
Уж еле-еле спас меня
медвытрезвитель.



Фантазия для телеги в сумерках

Длинная дорога, ночь, забытьё... и остановка, пробуждение, новая реальность...

Вечернее шоссе Москва — Владимир.
Река пространства катит мимо нас..
Сосед всхрапнул, как старый холодильник,
Гася дремотным веком сытый глаз.

Мы катимся в бездумном автобыте,
Водитель твёрдо знает свой урок.
И наш пароль — отсутствие событий,
Где «временность» читается меж строк.

Мы уплываем по теченью Леты
Скольжением неясного пути.
Играет с двух сторон подфарной ленты
Негромкий блюз дорожной пустоты.

Мотает ленту колесо-катушка,
Течёт прямая серая река.
Теперь бы можно бутербродик скушать,
Запить его чайком из термоска.

Да клонит в сон. Возиться неохота…
Автобус как-то растворился вмиг.
Ба! Небо, звёзды. Ветер с поворота
Бодает в лоб бренчащий грузовик.

Мелькнула цифра — скорость? расстоянье?
В сторонке зарево — пожар? костёр?
Неиствует колдобин колыханье.
Прилип к баранке кожаный шофёр.

Вот, газанул. Метнулась грязь, как росчерк
На телеграфной ленте колеи…
Сутулится на облучке извозчик.
Похлопывают мокрые шлеи.

Трясётся тройка. Выдохлась подстава.
Тень придорожная — верста ли? год?
На ночь и бездорожье нет управы.
Мы едем с дозволения погод…

Две лошади то ль пали, то ль пропали.
Вон волчий глаз — единственный огонь.
Приснился град — с боярами, с попами…
Распутица. Мужик. Телега. Конь…

— Эй, дядя, стой! — обочина набухла
Тенями, кашлем, звоном, шепотком.
Ночлега неустроенного угли.
Зашевелился человечий ком.

— Далёко ль до Владимира? — Не близко.
Пешком едва дойдёте к Покрову.
Возьми-ка, горемычный, хоть редиску!
— Ты сам откель? — Кто, я то? Где живу?

Живу я на Руси, где Бог поставил.
С конём на пару тянем свой возок,
Коль влипнет в грязь…
— Нишкни! Противу правил!
Иль хочешь сам — пешочком да в острог?
Поди себе! —

В армяк упёрлась пика.
Привспыхнул факел. Стихли мужички.
Лишь блещут на голодных, тёмных ликах
Упрямые бунтарские зрачки…


Фантазия для пишущей машинки

Когда пишущая машинка пережила хозяина...

Он слёг. Хворал недолго. Отошёл.
Собрали небогатые поминки.
И вдруг — уже усевшися за стол —
Услышали стук пишущей машинки.

Сидевший с краю зять тихонько встал,
Дверь кабинета приоткрыл неловко…

Град торопливых клавишей стучал,
Крутился валик, тренькала коробка,
Выбрасывались веером листы
И слово билось головой в страницу…

Как надо ничего не пропустить!
Как надо торопиться, торопиться,
И делать вид, что это так легко,
Что каждый лист спокойно аккуратен,
Покуда он ещё не далеко,
И слышно всё, что хочет досказать он…


Фантазия о ледяных червях

Можно было бы сказать – фантазия о началах термодинамики...

Там, где не носят черти,
Где твёрды пласты воды,
Живут ледяные черви,
Вмерзающие во льды.

В рассеянном бледном свете,
Как в белой толще стекла,
На богом забытой планете,
Где недостаток тепла,
Живут…

Но есть непреложный —
для червей, для людей, для святых —
закон: житиё невозможно
без источника теплоты.

Необходимости почерк.
Кодексный холод Книг.
Но где найти тот источник,
Коль всюду кругом — ледник?

Возможностей круг очерчен,
Коль не всемогущ и не свят.
И ледяные черви
Сосут тепло из себя, —

В своём вековечном зимовье,
Где сами себе — оплот, —
Своё, родное, живое,
Самосозданное тепло.

В горе замёрзшего горя,
До обезличенья лиц,
Высасывают до калорий,
До самых последних крупиц.

Судьба, неизбежность, следствие,
Мудрому — пища для дум:
Полное самоедство,
И — растворенье во льду.

А ты, человече, радуйся —
Тебе-то ведь нет беды.
Зато на долечку градуса
Стали теплее льды.


Сказка про солдатский рай

Произведение было ещё опубликовано в книге «Это долгая война».
По стилю, содержанию и деталям произведение больше похоже на быль, больше похоже на балладу, чем на сказку. Есть одна примечательная особенность этого произведения. В хозяйстве «Рай» всё как в образцовом тыловом хозяйстве. Но есть одна существенная особенность. Здесь проходит граница между жизнью и смертью. И стережёт границу «первый пост».

I
Исполнен долг, солдатский долг.
теперь — звезду прибить
на свежевыструганный кол,
и что тут говорить?
И вот — солдат уже ничей,
и может отдохнуть,
и без салютов и речей
пойти в последний путь.
Походным шагом, налегке,
без выкладки шагай,
и, с вечностью накоротке,
ищи солдатский рай.
Неспешно мерит шар земной
солдатский шаг — аршин.
Сперва — осколочным огнём
пробитый строй осин.
За ним в чаду горелых нив,
в раздавленной земле,
недавний танковый прорыв
оставил грузный след.
А дальше — трубы да зола,
Скрипящая в ногах —
останки нашего села —
опорный пункт врага…
Но вот, за тинистой рекой,
форсируемой вброд,
открылся вид совсем другой,
как к миру поворот:
не взрыт окопами лесок,
не вытоптаны льны,
не укреплённый пункт — село,
мосты не сожжены.
И рад боец земле такой…
Но память всё чадит,
и с установкой боевой
солдат на всё глядит.
Берёт боец себе на вид,
где ставить пулемёт,
куда в атаку выходить,
где переждать налёт.
Там, под прикрытьем, проползти,
а дальше — перебежкой,
вот этой балкой отойти
на запасной рубеж.
Но вдруг попалась на глаза
солдату высота, и видит —
отдавать нельзя,
и значит это — та,
с которой не уйти конём,
и здесь ему лежать
с противотанковым ружьём
и с дюжиной гранат.
Он к бою примеряться стал
на этом рубеже…
Но — Фу ты, чёрт! — себе сказал —
Ведь я убит уже.
Там заменить меня должны,
коль знает командир…
А впрочем, здесь ведь нет войны,
здесь, вроде, как бы, мир…
Солдат просёлочком пылит,
выходит на большак.
На перекрёсточке стоит
знакомая душа:
пилотка — набекрень, флажок,
глаза — сам чёрт не брат,
регулировщица дружок,
соседний автобат.
Солдат с улыбкой козырнул,
готовя разговор,
но тут флажок ему махнул,
на указанья скор —
ступай-ка, брат, путём таким,
хоть мы с тобой друзья,
но вдругорядь поговорим —
при деле, видишь, я…
Вздохнул. Дотопал до села —
вёрст семь — не ближний край.
Глядь — у околицы стрела.
Прочёл: «хозяйство Рай».
Полынью сапоги протёр,
понюхал кухни дым,
и, приосанившись, пошёл
почти что строевым.
Приказы надо исполнять,
и в рай, так, значит — в рай.
Идёт солдат, ремни скрипят
(а в теле девять ран).
Звенят медали на груди
(посмертная одна).
И вот осталась позади
последняя война.

II
Отбой — задумчивый сигнал —
трубач вдали трубил.
Солдату рай напоминал
дивизионный тыл.
Бывалый глаз отметил сто
проверенных примет.
И первым делом, это — то,
что канонады нет.
Бензинных запахов струя,
навоза крепкий дух,
наезженная колея,
да банька на пруду.
На склад наброшена масксеть.
Живой петух пропел.
Забора нет, однако ж, есть
обычный КПП.
Из будки лейтенант идёт —
высок, лицом упрям,
по форме — сорок первый год:
петлицы, кубаря,
погранвойска… Стоит солдат —
рука под козырьком.
А где-то видел этот взгляд.
Не в Бресте ли, мельком?
Но уставным порядком слов
боец рапортовал:
«Красноармеец Иванов
посмертно прибыл в рай!»
И, документы предъявив,
на всякий случай, он
докладывает, где погиб,
как бился батальон…
Тут пограничник загрустил
— Ну, жди ещё ребят!…
Ты — вольно, руку опусти.
Припомнил я тебя.
А документы забери,
хоть здесь нужды в них нет,
есть указанье — береги
до истеченья лет…

Проходит разводящий со сменой.

И вот уж месяц не в бою,
всегда помыт, побрит,
и на довольствии в раю
по всем статьям стоит.
Отменный харч, в казарме — блеск,
Неплохо всё поставил здесь
полковник-господь-бог.
В курилке, задымив «Казбек».
толкуют все о нём:
мол, Батя — это человек,
и знает, что почём,
бойца здесь не муштруют зря,
положено вино,
не так уж часто и в наряд,
в неделю раз — кино.
Чего ж ещё? Напала грусть —
бери гармонь, танцуй,
поскольку слышно — наши прут,
война идёт к концу…одёжка — первый срок.

Проходит разводящий со сменой

Так в райский быт герой наш вник,
как все, без дураков.
Слетал в побывку на денёк —
проведать стариков.
Да жаль, что не был виден им —
как будто и не был,
что не был хоть часок живым
и дров не нарубил,
не подал про своё бытьё
хотя б какую весть…
А девушка? Так он её
и не успел завесть.
А тут, поскольку фронт — не тыл,
рай, в основном, мужской,
затем, что бабьи животы
нужней земле живой.
Да, заслоняли их собой,
ведь им — народ рожать,
за то и принимали бой
на энских рубежах,
за то и приняли сполна…
И что ещё сказать?
Недаром, родина — она
и на плакатах — мать.
Да, жаль не всех уберегли —
причина для кручин.
И всё ж души не береди,
ты — здесь, так значит — чист!.

III
В уставе райском, спору нет,
есть превосходный пункт:
ни наяву и ни во сне
тебя уж не убьют.
Солдату, как в родном дому,
и мир, и благодать.
И, что ещё важней ему,
не надо убивать.
Но вот, меж разных райских дел,
боец услышал зов.
Остановился. Поглядел.
— Сергеев! — Иванов!
Обнялись крепко, от души.
— Да дай же поглядеть!
— Ведь земляки, ведь кореши!
— И это ж надо, где!
— Ну, как? — А ты? — Так ты ж давней…
— Да, парою годков,,,
— Так, расскажи… — Да нет, важней,
как там, у земляков?
— Да я, изрядно уж и сам…
Спроси у тех про свет,
кто в сорок пятом прибыл к нам
со знаньем всех побед.
У них и право — рассказать,
как кончили войну,
как не хотелось умирать
в победную весну,
как напоследок стали там
щедры на ордена…
А главное ты знаешь сам —
что кончилась война.
Так значит, мир, и можно жить…
Но я вот не пойму, —
ты дольше здесь, так расскажи —
тут караул к чему?

Проходит разводящий со сменой.

Приятель оглянулся, встал,
мотнувши головой,
(качнулась тусклая медаль
за битву под Москвой)
и с недомолвкою сказал,
провёдши по усам,
— Тут просто рассказать нельзя.
Ты должен видеть сам.
— Ну, что же, покажи тогда —
поднялся тяжело.
Как отдалённая беда,
предчувствие пришло.
Но беспокойства не видать —
бывало всё. И вот,
бок-о-бок двинулись туда,
куда прошёл развод,
куда всё как-то недосуг
бывало заглянуть…
За хвойный лес, за низкий луг
ведёт пустынный путь,
в ту сторону, куда с трудом
слезает день с небес…
Проходят караульный дом.
Безлюден хмурый лес.
В разведке — шаг нетороплив,
сперва смотри, куда.
Недолгий спуск. Крутой обрыв.
И — чёрная вода.
Прихлынул к сердцу непокой.
Стоят и смотрят, как
там, за Смородиной-рекой
встаёт недобрый мрак,
колышется слепая муть,
закат не разглядеть,
и кто-то в смраде и дыму
уже ползёт к воде…
и тихо говорит солдат
— Вот, можешь посмотреть,
здесь тоже есть граница, брат,
тут — жизнь, а там вон — смерть.
И вот ответ на твой вопрос —
за этою рекой.
И вот зачем здесь первый пост,
и этот часовой —
там, на Калиновом мосту…
А часовой стоял,
и метронома мерный стук
над ним века считал.
А за рекою, из теней,
отрыгивая страх,
вздымался грибовидный змей
о девяти главах.
Но часовой стоял, как влит
в саму земную твердь,
поскольку был уже убит,
и в нём не властна смерть.


IV
— Застава, смирно. Как всегда,
сегодня на развод
лишь добровольцы. Два шага…
— весь строй шагнул вперёд.
— Приказ… — слегка качнулась тень,
начкар взглянул на строй.
Не в голове и не в хвосте
стоял наш рядовой,
стоял, спокоен и суров,
и помнил этот мост…
— Красноармеец Иванов!
Навечно — первый пост.




Связь
Поэма

На первых публикациях поэмы стояло посвящение Юрию Гагарину.

Поэма «Связь» по своей структуре, строению, используемым художественным приёмам очень похожа на другую поэму Автора – «Письма к пришельцу». В обоих случаях  основным «инструментом» повествования для Автора служат диалоги действующих лиц – лирической героини и лирического героя (пилота). Причём границы прототипов героини   и героя всё время меняются. В обоих случаях используется какая-то канва («фрейм») для изложения замысла Автора, который ни в коем случае, как и в поэме «Письма к пришельцу», не является какой-то выдумкой, сказкой, каким-то вариантом некоего «фэнтези».  В случае поэмы «Связь» – это замысел утилизации накопленного оружия в недрах нашего Солнца. Наверное, поэтому поэма и вошла в книгу «Эта долгая война». Рискну предположить, что основные черты прототипа лирической героини поэмы «Письма к пришельцу» были заимствованы и для прототипа лирической героини поэмы «Связь».

Произведение начинается с диалога действующих лиц.

— Откуда ты?
— Издалека.
— А всё-таки?
— А с неба, с края.
Внизу — сплошные облака.
Вверху — Галактика сплошная.
Как рыба рация молчит,
ни пеленга, ни обстановки.
Шальной секундомер частит,
как сердце мышки в мышеловке.
Что у тебя?
— С утра был дождь.
Сейчас — туман. Светло и влажно.
К рябине подбежал бульдог —
сосредоточенный и важный.
Прошёл прохожий — не видать,
одни шаги. Берёзы в почках.
Весна свежа и молода
как только вспаханная почва.
Два голоса. Один — знаком,
густой, мужицкий: Скоро сеять…
Другой — распевно, шепотком,
как будто на ухо: Россия…

Как ты?
— Что я? Пока лечу,
как автомат с автопилотом.
За дальность — временем плачу.
Считаю каждый встречный атом…
Нет, не тоска. Но так давно
уже ни связи, ни контакта…
— Тогда поговори со мной.
— О чём?
— А всё равно.
— Да как-то
не выучился зря болтать.
Мы не поэты. Мы — пилоты.
Не знаю даже, что сказать.
— Начни сначала. Скажем, кто ты?

Из личного дела
Место рожденья — Россия. Время — не установлено. Приметы — глаза синие. Волосы — русые, ровные. Летал и на самых первых. (Перечень дат и травм). Одновременно с Нестеровым
в бою применил таран. Десятилетие — в Арктике. (Первые ордена).  По рапорту — снова в Армии. Отечественная война. Дважды горел и падал. Госпиталь. Снова в строй. После войны — испытатель. (Реактивные; флаттер; герой). Шестидесятые годы: инструктор, опять в строю. Практически знает системы: «Восток», «Восход» и «Союз». Скромен, грамотен, сдержан. В решениях — твёрд, настойчив. Подал заявление первым. Заключенье — достоин.

Пилот пытается  на всё взглянуть со стороны, завязывается первый серьёзный разговор с лирической героиней.

— Кто я? Не прочь бы сам узнать,
со стороны взглянуть чуть-чуть…
Всё очень далеко. Лечу.
Вокруг — простор и небизна.
Работа? Да пока всё та ж —
те ж наблюденья, пилотаж.
По мере — сна и тренажу.
Сижу, в созвездия гляжу.
А в зеркале — сова совой,
немолодой, неглупый, пресный…
Сыграл бы в шашки сам с собой,
да, думаю, неинтересно…
А всё же тянет плечи ноша,
сидит осколком в голове:
набрать одиннадцать и две,
чтоб точно знать, что не вернёшься!
— Но ты вернись! — Тогда, потом.
Я буду ждать. Ты понимаешь?
Ты помнишь, как встречала мама
тебя?
— Когда?
— В сорок шестом.
— Я помню…  Как твои дела?

Пилот пытается ответить на извечные человеческие вопросы – ответить за себя и получить ответы от лирической героини:

— Всегда — зачем и почему? —
Два человеческих вопроса…
Спросил бы я тебя саму:
а ты зачем? Шучу…  Ну, просто
пустяк, как этикетка, тара…
А вот прилип — поди, отклей!
Ведь я же, знаешь, самый старый
из всех пилотов на Земле.
Ты понимаешь?
— Понимаю.
И всё, как должно, принимаю,
иначе не была б собой.
Так, значит…
— Да. Последний бой.
Пора же снять с тебя обузу.
А кто? — да всё равно, пусть я.
Ведь совесть не дала б житья!
В конце концов, всё дело в грузе…
— Тебе там страшно?
— Что я — трус?
— Нет, я не то сказать хотела…
— Что думать? Взялся — делай дело!
Спецификация груза

Ракет, снаряженных полностью…
в том числе, в боевой готовности…
Боеголовок отдельных…
кассетных…
многоприцельных…
Атомных авианосцев…
Подводных ракетоносцев…
Бомбардировщиков разных…
Нервно-паралитических газов…
Других средств истребления…
/следует перечисление/
Мелочь:
снарядов…
мин…
пуль…
В итоге:…
Остаток —
нуль.

Второй «глубокий» разговор героя и героини:

— На связи?
— Как всегда.
— Ну, здравствуй!
— Что делал?
— Спал. Кемарил. Дрых.
И видел сны: глазастых рыб,
гнездо сморчков, на кочке травку,
сентябрьский клен — до самых мелких
сучков, до жилок на листе, —
нарисовал бы акварельку,
да нет ни красок, ни кистей —
забыл.
— Как долго ты летишь!
Не скучно? Не тоскливо?
— Нет.
Вчера, вот, встретил на пути
Шальную парочку комет.
Семь дней назад была Венера.
Меркурий будет погодя.
— Но в промежутках — нудно, серо
и хочешь ветра и дождя?
— Хочу. Но в промежутках — звезды.
Ты знаешь ли, как много их —
багровых, белых, голубых?
— Я вижу… Нынче — вечер. Поздно.
На половине шара спят.
Детишки в матерей сопят.
Сегодня зацветет шиповник.
Так мирно все… Скажи, ты помнишь
ещё меня?
— Конечно… Да!
Ну, что ты, маленькая! Как же!?
У нас с тобой одна звезда…
— Ты мне ее потом покажешь?
— Взгляни! Тут спутаться нельзя.
Вон, из-за Берингова всплыло,
над горизонтом тормозя,
большое жёлтое светило…
— Так ты о Солнце говоришь?
— О нём. Оно и мне тут светит
бессменно. А хочу зари,
и чтобы дождь, и крепкий ветер,
и ты…
— Мне без тебя тут плохо.
Ты улетал — ещё был март.
Сейчас уж май. Тут гром погрохал,
а мне послышался твой старт.
Ни для кого идут дожди,
ни для кого ветра и травы…
— Мне слышать это как-то странно.
Людей же много.
— Ты — один.
— Так что же — из-за одного?…
— Мой мудрый, старый несмышленыш,
бесстрашный, милый мой детеныш!…
не понимаешь ничего…
Я после объясню тебе —
когда вернёшься.
— Если.
— Если…
В Москве — декада русской песни.
Похолоданья ждёт Тибет.
Японии грозят цунами.
Итоги выборов ясны
в Америке…
Связь между нами
никто не может объяснить.
У всех — какой-то полувыдох.
Впервые, после стольких лет,
так ясно засветился выход.
Все ждут — чем дольше, тем смелей…

Героиня «переводит» разговор на повседневные забот ы пилота:

Как там твой груз?
— Ракеты спят.
Боеголовки дружно дремлют.
Бомбардировщики храпят, —
во сне, наверно, видят Землю.
Они ж не сами… Их дела —
десятые. Металл и пластик —
у них ни воли нет, ни власти.
И не уран — исчадье зла.
От первых каменных орудий
за все в ответе только люди.
Там — вся планетная семья,
здесь и сегодня — только я.
Не передать, не отойти…

Героиня поправляет пилота:

— Ты помни! — Я с тобою тоже.
Пусть наша связь тебе поможет!
— Спасибо… Сотый день пути.
Курсограф чертит все быстрее,
заметнее помех влиянье,
и в чёрном небе все острее
короны солнечной сиянье…
Постой-ка! Слева, впереди —
чуть не сказал тебе: гляди! —
обугленной планеты шар…
Как будто здесь прошел пожар!
Все напрочь выжжено.
Слепят
глаза оплавленные скалы.
Ручьи застывшего металла
как сытые гадюки спят.
Здесь нет ни речи о воде,
ни памяти об атмосфере,
и никакой не хватит веры
на то, чтоб жизнь представить здесь.
А Солнце намертво застыло,
как будто впаяно в зенит —
чужое, грозное светило…
И тишина — в ушах звенит…
И это! — всем бы посмотреть:
две трещины, пересекаясь,
прошли от края и до края, —
во всю планету — общий крест!
— Так быть могло у нас в конце,
случись бы атомная буря…
Что это видел ты?
— Меркурий.
А дальше Солнце. Дальше — цель.

Полётное задание

В нанопарсеке от Солнца — застопорить. Провести предварительную работу. Перейти с баллистической траектории на околосолнечную орбиту. Имея в виду достижение цели, выдержать курс, как возможно, точно. Грузовой отсек отделить в перигелии — в наиближайшей к Солнцу точке. По возможности — проследить за падением, применяя приборы защиты глаз. Согласно обоснованным представлениям, на Солнце все превратится в плазму. Обратные курсы содержит программа — кривые по типу орбиты кометы. При желании можете следовать прямо. Не хватит горючего — мы Вас встретим. Уровень риска растёт постепенно, по мере сниженья участка полета. Помимо различных аварий в системах, возможен и выход из строя пилота. Тогда предлагаются два варианта. Один сопряжен с выполненьем заданья включеньем известного вам автомата — заранее, прежде потери сознанья. Другой — с сохранением жизни пилота — уйти с перегрузкой (девятикратной) незамкнутым курсом, свободным полётом, чтоб груз никогда не вернулся обратно. Конечно же, выбор возможностей узок — не более, чем и у нашей планеты. На случай внезапной реакции в грузе никаких вариантов нет.

Молитва к Солнцу
(молитва не только пилота или Героини)

Ты теплотой нас ласкаешь, Солнце,
Ты нам весь мир освещаешь, Солнце,
Ты нас порой обжигаешь, Солнце,
И убиваешь порой.

Что для тебя мегатонны урана,
Стали, дюраля, сплавов титана?
Крохи понюшки в печи великана,
Вспыхнувшие остро…

В легкий дымок обратятся ракеты,
Бомбы — в щепоточку жаркого света…
Малая мелочь — спасенье планеты!…
Сделай — не подведи!

Только — итог подводящего веку,
честно летящего к жару и свету,
этого русского человека
очень прошу — пощади!

... разговор продолжается...

— Ну, что же, вот и началось.
— Вошел в корону?
— Даже глубже.
Чем ниже пролечу, тем лучше.
— Тебе — то как?
— Весьма тепло.
— А перегрузка?
— Вешу тонну.
— Прошу тебя, поберегись!
Ты ж не железный, не бетонный…
— Да как-нибудь. Не береди.
Пошёл отсчёт. Считай минуты.
До перигелия шестьсот.
Включаю автомат.
— Ты что!
Ты жив? Ты слышишь?
Почему ты
молчишь?… Пилот!…
Молчал — язык забило в горло.
Постой — пощупаю висок…
— Ты цел? Ты ранен?
— Да, легонько.
Докладываю: груз пошел.
Иду по восходящей ветви.
ВСЕ ХОРОШО. ВСЕ ХОРОШО
Сюда ещё бы дождь и ветер…
— Так значит…
— Вижу вспышку.  Джинн
взорвался сам.
— Теперь мы будем!
Ведь, правда? Да?
— Скажи всем людям,
что можно выдохнуть — и жить.
— А здесь — рассвет, — веселый, рыжий,
могучий, как былинный витязь.
Вот, ты вернешься — и увидишь…
— Я… больше ничего не вижу.
— Ты… как?
— Такой у Солнца норов —
оно прямой не любит взгляд…
Ни звёзд, и никаких приборов.
Скорей всего, не жди назад.
— Пилот! Ты можешь управляться?
— Покуда действует рука.— Ну, вот и все…

...развязка...
— Держись! Не торопись сдаваться!
Меня ты слышишь?
— Да.
— Пускай
на полный ход свои моторы.
Мой голос будет пеленг твой.
Держи на голос — и домой!
Тебя найдут и встретят. Скоро!
Дублёр уже ушёл на старт.
Пилот, ты слышишь?
— Пеленгую.
Не замолкай.
Люблю.
Целую.
Подумать, уж не так я стар.
Для дел ещё найдётся сила.
Веди.
Ты мне сейчас — глаза и взгляд.
Я выберусь.
Ты слышишь?
Ты — Земля?
— Не только.
Я ещё
Россия.

Пересадка
(из записок Сироткина)

Мама Автора Сироткина Надежда Ивановна.1913 -1989 г.г.

Пересадка сердца? Совсем вольные ассоциации и размышления о жизни.

Пролог

В то время я работал лаборантом,
неважно где, но оставалось время
для дел и для себя вполне безвредно,
дежуря ночью почитать про атом,
Стругацких или хитрый детектив,
всё обесточив после девяти.

Большого шефа я не знал почти что.
На уровне задумчивых высот
вращалось ежедневным колесом
худое тело вечного мальчишки,
его сутулых плеч пустой рюкзак,
не замечавшие людей глаза.

Все наши добродушные девицы,
влюблённые в него тайком иль явно,
ему из дома приносили яства…
Я знал, что он недавно из больницы,
не спрашивая больше ничего —
что я ему, и что мне до него?

Но, задержавшись вечером однажды,
на выходе он заглянул ко мне.
— Дежурите? — Дежурю. — Жалоб нет?
— Какие?… Получился между нами
небрежный дружелюбный разговор.
Мужик он был, конечно, с головой…

Но вдруг, схватившись — Что ж я заболтался?…
— он запрощался, заспешил и вышел.
И сразу стало тихо, много тише,
чем было раньше… На столе остался
дешёвенький блокнот — старик забыл.
Я как-то машинально приоткрыл.

Среди страниц, исписанных нечасто,
скучающее тело затая,
кардиограммы плоская змея
свернулась, тихо дожидаясь часа…
Я взял — и движимый чёрт знает чем —
её засунул в дешифратор ЭВМ.

Дешифровка

ДЕШИФРОВКА
Вокруг меня —
всё чужое.
Поэтому мне
немногое можно.
Чужая аорта
вьётся ужом,
И я чужую кровь
пережёвываю.
Я даже думаю
чужим мозгом.
Конечно, сейчас мне
немного лучше,
чем тогда, когда
от последнего света
меня заслонило
белое веко,
чтоб не подглядели
ни взгляд, ни лучик,
как билось я
в безысходной падучей…
Тогда я попало
в несчастный случай
из-за чужого
для меня человека…
Я молодо было,
и жить хотело,
потому-то,
поднявши рёбер забрало,
почти не дыша,
напряжённо потея,
хирурги
в руки меня забрали.
Вот так я попало
в чужое тело,
чтобы заменить
изнемогавшего брата,
которого бросили
в белый таз,
чтобы в спирту
хранить напоказ.
Я стало работать
так, как привыкло,
там, куда
меня поместили,
между ходячими,
между живыми,
зная, что не отказаться,
не выйти,
не сделать ручкою —
мол, простите…
А всё вокруг
чужим оставалось —
вен и нервов
хитросплетения,
к пище
желудочное тяготение,
и скрытая
кожи застенчивой тенью
мужских желёзок
игривая малость.
Но прежде всего
моего служенья
голодный мозг
желал постоянно.
Он не вдавался
в моё состояние,
ему было нужно
кровоснабженье,
он был
такими мыслями пьяный,
что лопнул бы череп
у великана.
Так начинался
синдром отторжения.
А я помнило
свои мысли,
которых не знали
другие умы,
и тело,
которое любило другое
(это тогда называлось «мы»),
поэтому —
перебои.
Я тосковало
по своему телу,
по голове,
с которой я уживалось,
я хотело вести
свою тему,
и быть надеждой,
и быть утехой,
а не рабом,
и не приживалкой.
Так отходит
от пастыря паства,
разброд и мятеж
начинается в царствах,
а нас пытались помирить
лекарствами.
Но больше всего
меня угнетает,
что моё восстанье
фальшиво и ложно,
что я приросло уже
всеми местами,
что я само на себя
восстало,
и чтобы понять это
стало возможно,
я даже думало
чужим мозгом.
И я уже
не за себя боюсь.
Что будет
с этим телом жизнелюбца,
с глазами,
вперенными в мысль свою?
И я,
как головой об стенку бьются,
предсердьем о чужие рёбра бьюсь.

Эпилог

Сейчас я пишу
в той же больнице.
Меня ещё не положили,
Но предлагают.
Я спрашивал совета у врачей.
Я спрашивал совета у друзей.
Я спрашивал совета у женщин.
И все склонялись к одному.
Но я, наверное, поступлю по-другому.
Потому что, какое уважающее себя сердце
сможет жить в чужом теле?
И какая разумная голова
станет слушаться чужого сердца?
И какое человеческое тело
вытерпит всё это?

А старика мы похоронили вскоре после того случая.

Прорва

(Один час в четырёх синхронизмах)

Это как проза в стробоскопе, или калейдоскопе. Действие происходит одновременно в разных местах. Как и везде, для Автора здесь главное - борьба за жизнь, которую не так-то просто взять и остановить. Поэма  Прорва" говорит сама за себя,она показывает, чтобы ни было, никакие природные катаклизмы не могут победить Любвь к Жизни, сквозящую через все произведения Александра Волога...

Синхронизм первый. 20.00

На даче

Суббота. Вечер. Где-то в Подмосковье.
Июнь. Закат страдает полнокровьем.
Апоплексическое солнце тяжко
снисходит до приземистых холмов.
Луг притворился красной промокашкой,
где тянутся от сосен и домов
чернильные расплывчатые тени.
Скворчат дурашливое свиристенье.
Пищит комар вечерней тишины.
Заборы двухметровой вышины.
Ребёнок. Женщина в расцвете лет.
Калитка скрипнула — зашёл сосед.
— Ба, Танечка! В какой ты перешла?
— В четвёртый. — Надо же! Ну, как дела,
Алёнушка? — Да вот, в саду копаюсь.
Ты к Мише? — Дома? — Нет. — Тогда к тебе.
— Ой, я растрёпанная! Хочешь чаю?
Эй, футболистка, стёкла не разбей!
Сейчас, сниму хоть фартук, причешусь.
Мы ждём гостей, останешься на ужин?
— Да, для чего? Сидеть с гостями, с мужем,
завидовать… Покорнейше прошу!…
— Чему завидовать-то? Нет причины.
— Послушай, знаешь… — Погоди, машина?
— Как будто к вам… — Чего вдруг стал суров?
Не уходи. А вот и Четвергов!
…Гостей лишь двое; ну, а впечатленье —
большой толпы. И сразу шум, движенье,
перебивающие голоса
наполнили вздремнувший было сад.
Сам Четвергов — уверенный брюнет,
глядящийся на тридцать с гаком лет,
весь излучающий преуспеванье
и жаждущий всеобщего вниманья.
С ним — новая, красивая подруга,
на этот раз из избранного круга.
Она гордится стройною фигурой
и улыбается на имя Мура,
как говорят, слаба на передок.
Ах, да! ещё — огромный датский дог…
— Где ж Михаил? — Пошел за карасями.
— Далёко ль? — На Чужие бочаги.
Да обещал до темноты вернуться.
Давайте сумки. — Ничего, мы сами.
На место, Рейган! Мура, помоги.
— Вот тапочки. — Да, да, переобуться.
Простите, не заметил, — Четвергов.
— Сосед, Григорий. — Познакомьтесь, Мура.
— Гуд ивнинг, сэр! — Да проходите внутрь!
— О, здесь Танюша! Ты в каком? — В четвёртом.
— Как учишься? — Нормально. — И лады!
Алиночка, вот это — в холодильник.
— Ох, сколько водки! — Рейган, погоди!
— Вы, в самом деле, лучше проходили б.
Свет справа. Гриша, проходи со всеми…
…А в это время…

На борту нло

А здесь включён масштабный стереоэкран,
и сам начальник, синевласый Штурм-унд-Дранг
гдядит насторожённо и внимательно
через плечо пилота-наблюдателя.
А тот, посасывая синтежвачки ком,
в магнитофон диктует скучным тенорком:
— Объект закончил странное занятье,
все принадлежности привёл в компактный вид,
собрался, якобы поправил платье,
идёт от водоёма прочь, спешит…
Тут перебил его зевок томительный
из кресла инженера-вычислителя.
Там Эго, наконец, изволит просыпаться —
особь, собравшаяся почковаться.
— Мы где сейчас? — Пока координаты те же.
— Есть что считать? — Да нет, всё наблюденье
держим.
— За кем следим? — Вот, есть объект один,
не очень тривиальный землянин.
На вид почти как все, но поведеньем странен.
Сейчас — на местности, где не бывают прочие.
А перед этим час сидел, как одурманен.
(в магнитофон) Объект идёт по зыбкой почве.
Есть риска элемент… — Ох Кей, удвой вниманье!
— Есть, шеф. Да, кстати, мы подслушали названье
вот этих водоёмов. Помоги
перевести. — Давай. И мне найдется дело…
(Две кнопки щёлкнули. Машинка загудела)
— Вот перевод: чу-жи-е-бо-ча-ги.

На чужих бочагах

Смеркается. В синей тени котловина.
Сплавина колышется. Хлюпает мох.
Лягушки брачуются. Звон комариный.
Осевшей трясины нечаянный вздох.
…Так клёва и не было. Зря засиделся.
Темнеет. Не ухнуть бы, часом, в окно.
Болото. А впрочем, — привычное дело.
Мышонок, наверно, скучает давно…
Упругая, хлёсткая чаща рогоза
Шуршит, расступаясь, росой обдаёт.
…Не срезать ли угол? А то уже поздно.
Алёна давно уже к ужину ждёт…
Дырявый ковёр корневищ перегнивших,
Урча, прогибается под сапогом.
…Здесь, вроде бы, прочно. А здесь, вот потише!
Сегодня ж приехать хотел Четвергов!..
Камыш поредел. Появилась осока,
Лужайки, покрытые сфагновым мхом.
…Тут жидко… Однако, кусты недалёко.
Хорошая кочка. А ну-ка, прыжком…

По пояс! И ряской очки позабрызгало.
Сорвался… Обидно… Почти же допрыгнул!…

Синхронизм второй. 20.20
На даче

— Мам, я пойду немножко погуляю?
— Ты что, тебе уже пора в кровать.
— А папа где? — Не мне ж его искать.
Придёт. — А можно, я с собачкой поиграю?
— С таким громилой? — Да пускай резвятся.
Собаки понимают про детей.
— Ну да! А вдруг, он вздумает кусаться?
— Мой Рейган смирный. Он — не президент.
(Всеобщий смех) Пока Михайлы нету,
Алин, ты ужинать не накрывай,
мы подождём, а ты пока давай
под закусон одну бутылку к свету.
Да не найдётся ль чем-нибудь запить?
К столу, Григорий! Мур, кончай курить!
…Бренчат гранёные полустаканы,
селёдку ждёт обычная судьба.
Все выпимши, но далеко не пьяны.
Редиски-скороспелки на зубах
весёлый хруст… — Вы, Гриша, что угрюмы?
— Мур, не флиртуй. Хозяйка, подставляй
лафитник. Брось, ведь это же не чай —
нектар! — Обычный четверговский юмор!
— Ты скептик, Мур. Вот Гриша — молодец, —
молчит и пьёт. А Михаил — в убытке,
сам виноват. Алин, дай огурец!
— Держи. Ты что-то нынче суперпрыткий?
— Чего бы нет? Вчера у босса был,
он всё одобрил, дело завертелось.
И зря так откололся Михаил,
его бы взяли, если б захотел он.
Ты, Аль, подействовала б на него.
— Да бесполезно. Уж такой он бука.
Ему бы всё наука да наука,
а больше знать не хочет ничего…
— Вы, Гриша, тоже здесь на даче? — Да.
— А где работаете? — А, в не очень
солидной фирме… — Мура, между прочим,
ты слышала? — я поднял тост за дам.
Алина, твой слуга! Григорий? — Я готов.
— Мур? — О, мерси, галантный Четвергов!
— Танюша, ты бы шла к себе. Пора…
— Как? — я не видел, здесь же есть икра!

На борту НЛО

По-прежнему включен и светится экран.
По-прежнему в него глядится Штурм-унд-Дранг.
Пилот Ох Кей замолк и прекратил диктовку,
увеличенье дал, навёл фокусировку.
Томясь в безделии, а может быть и в неге,
свернулось в кресле, гладя почку Эго.
Начальник сердится на сбой изображенья,
а может — на своё же отраженье.
— Похоже, наш объект попал в беду.
Да сделайте ж, Ох Кей, приличную настройку!
Опять у вас вразброд запрыгали все строки.
— Минутку, шеф, сейчас я наведу…
— Вот видите, я прав. Он полуобездвижен.
Куда-то делись эти стёкла на глазах.
Зачем он полупогрузился в эту жижу?
Вы наблюдали, Ох, вы можете сказать?
— Не знаю, право, случай вовсе уникальный.
С таким не сталкивались мы. — Тогда сними
телеметрию, что ли… С этими людьми
всё что-нибудь не так! — Пульс частый,
аномальный.
Дыхание слегка затруднено, неровно.
Весьма повышена активность нервных клеток.
Он в состояньи стресса, безусловно.
В ногах реакции опоры нет.
— Отдайте данные, пусть Эго посчитает
возможные исходы, степень риска…
— В один момент!
…Машина оживает.
Щёлк, щёлк — нули; щёлк, щёлк — сигнал — два
писка.
— Исход, начальник, неблагоприятный
для наблюдаемого нами землянина.
Ноль девяносто восемь — вероятность,
что он утонет в этой — как её? — в тря-си-не.
— Да, случай нам попался редкостный, прекрасно.
Ох Кей, опять у вас цвета не в норме!
И не трясите вашей синей каской,
смотреть мешает. — Шеф, но это ж — форма!

На чужих бочагах

Плавучая кочка угрязла в глубинах,
И жердь, и удилище слопала топь.
Рюкзак, что едва отстегнул он и скинул,
Уходит под ноги, как гиря в сугроб.
(…мальчишки в сугробе… плохие отметки…
весёлых коньков искромётная сталь…)
Эх, если бы выиграть только полметра! —
До корня, хотя бы до ветки куста…
В штанах, в сапогах — леденящая жижа,
С водой перемешанный, илистый торф.
Трясина кряхтит, как страдающий грыжей
Слепой людоед, предвкушая восторг.
…А с неба гляжуся огрызком, уродцем…
Попробовать боком?.. Нет, тоже никак…
(…шестнадцатилетний порыв благородства…
безмолвные смерти любимых собак…)
Закат в половине. Уже потемнело.
Луни пролетели навстречу луне.
Лягушки брачуются. Остервенело
Летят комары на обильную снедь.
…Зажалят… А ноги уходят все глубже…
На грудь надо лечь. И — в грязищу лицом…
(… нелепая драка с Вильчинским у лужи.
За что же его я назвал подлецом?…)
Пузырь перед носом возник глуповато,
Поодаль, пробулькав, привсплыл его брат,
И — лопнули, чмокнувши как поросята,
И — запах тухлятины, падали смрад.
…Все время хожу, а не вымостил гати…
(…девчонки студенчества, пестрой поры…)
…Вот, сделаюсь торфом, начну разлагаться
и вверх понемногу пускать пузыри…
…Пока не шевелишься — вроде не тонешь.
Чуть тронешься — сразу ещё засосёт…
(…Алёна… больница… две формулы… корень…
не корень, а кореш… судьба полосой…)
…Кричать? Поначалу смешным показалось.
Потом стал барахтаться, лез впопыхах…
Не вышло. Потом — словно горло связало.
Ну, крикнул бы раз, — да кому тут слыхать?
…До самой тонюсенькой ивовой ветки
мне дальше, наверное, чем до конца…
(…две ночи над Мышкой, у страшной кроватки…
три солнечных дня у постели отца…)
Гудок, деловитый пробег электрички
за три километра легко донесло.
В осоке скользнула ночная гадючка,
сказав, что и дела ей нет до него.

Синхронизм третий. 20.40

На даче

В четвёртый, раз (За дружбу!) — тоста звон.
— А вы женаты, Гриша? — Разведён.
— Да, где ж обещаный мне Михаил?
— Найдётся, он приходит и позднее.
— Должно быть много рыбы наловил, (ха-ха!)
и думает теперь, что делать с нею.
— Ты, Четвергов, великий юморист.
— Да, я таков, и свой талант не прячу.
— В бутылке — сухо. — Гриш, у нас их три!
— Пожалуй, я сейчас подам горячее.
Татьян, ты что? — Попить. — Компот на кухне.
— Григорий, сам открой, ну, ты ж мужик!
Её не слушай. Рейган, на, держи —
взамен Гренады. (Общий хохот) Ухнем!
За милую хозяйку, за Алину,
не зря она рифмуется с малиной!
— Дай, я скажу. — Конечно, молодец,
давно пора очнуться! — Наконец,
мы всё-таки Григория услышим.
— Аль, за тебя! — Ну, что ж, спасибо, Гриша.
— А Михаил тебя не ценит, нет.
Вот, надо же, всё есть у человека:
ты, дача, дочь, своя библиотека,
работа интересная… А мне…
— Ты, Гриш, никак завидуешь Михайле?
— Да это он так объяснился Але
в любви. — У Муры всё любовь в уме.
Она сама в Григория влюбилась —
молчун, крепыш. Взяла бы, да женилась.
— Попробуй, сам-то помолчать сумей!
Ты, Четвергов, трепэйнджер ин тзе найт.
— Ребята, ведь жаркое остывает!
— И вправду остывает, чёрт возьми!
А мы, пижоны, точим лясы с вами.
За что же пьём? — За мир! — Ты, Рейган с нами?
Тогда за мир — дай голос! — Гав! — За мир!

На борту НЛО

— Ну, наконец-то. Ох, настроили экран! —
удобней сев, промолвил Штурм-унд-Дранг.
Ох Кей: Объект, по данным видеокартины,
погружен больше, чем наполовину.
Лица не видно…
— Жаль живое существо!
Начальник, может быть, спасём его?
— Как можно, Эго! Должен содрогнуться я.
Ведь вы же сами знаете, — инструкция!
Вполне простительно, что в вашем состоянии
вы так легко подвержены влияниям.
Но я бы тотчас был лишен всех полномочий,
пойди бы я на поводу эмоций…
А Эго гнёт своё, немножко нудновато:
— Но исключенья ж есть! Ну, вычтут из зарплаты…
А существо почти разумное, живое,
почти как мы… — Ну, не совсем такое.
Мы просто боги по сравненью с ним.
— Тем более! Чего ж мы зря летим?
Давайте же разок да сделаем добро,
хотя бы в исключительном порядке…
(Ох Кей — в магнитофон: Объект от комаров
приходит в состоянье лихорадки)
— Вы слышали наш спор? Какое ваше мненье? —
спросил Ох Кея Дранг (а Эго вдаль глядело),
но тот ответил безмятежно зеленея:
— Как скажете. А мне — какое дело?
— Неужто же вам всё равно, приятель?
— Так я ж всего лишь только наблюдатель!
— Но ваш объект не робот и не маска,
а вы столь равнодушны, и вобще…
Опять тут Ваша голубая каска!
— Она вас чем-то раздражает, шеф?

На чужих бочагах

…По грудь подступало. И значит, наверное, —
скоро.
В бездонную прорву уходит любая опора.
Неужто же жизнь — до последней беззвучной
икоты —
Сплошное болото, болото, болото,
болото?
Последнее в зрении —
едкой щепоткою соли
на содранной памяти мясо
просыплю легко:
цветок белокрыльника —
жёлтый пупырчатый столбик.
Изящно обёрнутый
круглым белейшим листком.
А впрочем, сейчас
все настолько уже посерело,
Что только из памяти
светлые эти цвета…
Противно,
затянется
долгое, грязное дело —
Остаточек жизни
и то,
что зовём —
пустота.
Противно,
когда это месиво
дрогнет и чавкнет,
что кости
в студёной ломоте
промокли насквозь,
и то, что во мне
копошатся слепые пиявки,
которым
я самый желанный и правильный гость.
Нелепо,
что в час,
о котором считается —
самый,
полезли в мозги
бестолковые сны ни о чём,
зарплаты и склоки, семейные сцены и драмы,
неважные люди, ненужный последний расчёт,
и время,
и силы,
бездарно ушедшие в это,
глухие дороги,
что будто вели к рубежу,
и бедные годы,
что канули в пошлую Лету,
как в тёмную, вязкую прорву
и я ухожу… В лице — не чесотка,
сплошное зудящее жженье,
сплошной пеленою комар
на сплошном волдыре…
Итак, остаётся
бесславный конец в окруженьи,
и нудная, скучная гибель
в вонючей дыре.
Ну, что, караси и лягушки?
Я с вами прощаюсь,
с тобой, кровосос,
что на краешке века сидишь…
И правильно,
что никому я
сейчас не икаюсь,
и то, что сейчас хоть
никто
на меня не глядит…
Какая заря! —
кандидат в мировые пожары…
Сейчас догорит…
Полчаса продержусь —
и капут.
Ну ладно, потерпим.
Чего уж там…
Маму вот жалко.
А все остальные-то
как-нибудь
переживут…

Синхронизм четвёртый. 21.00

На даче

Уже вторая ёмкость опустела.
Хозяйка угощает пирогом.
Поигрывает Мура крепким телом.
Фривольничает бравый Четвергов.
— Скабрезник! Девочка за стенкой — тише!
— Пардон, я пролил соус, — подотри…
— Вы захмелели, сэр. — Но где же Миша?
— Теперь уж должен скоро подойти.
— Он вас не балует, — ворчит Григорий.
— Схожу в машину, там магнитофон.
Пройдёмся, Мурочка? Алин, мы скоро.
Останься, Рейган, будь же комильфо,
хозяйку охраняй от покушений…
Они, смеясь, сошли в обнимку в сад,
в пахучие сиреневые тени…
— Аль! — Что? — Постой… — Откуда-то оса…
— Я написал тебе стихотворенье…
— Да? Ну, сейчас, я уберу варенье.
— Постой… — Ну, это зря. Ты, Гриш, пошляк.
— Ну, Аль! Ну, разве я тебя обидел?
— Зачем? И гости… — Так, они ж ушли!
А бога нет, — никто и не увидел.
— А вдруг, пришельцы смотрят вот сейчас?
— Ну, да! Какое дело им до нас?!

На борту НЛО

Ох Кей (диктует): Солнце село. Плохо вижу.
Объект, как будто, вовсе неподвижен.
Он прекратил почти попытки выбираться
и продолжает тихо погружаться…
(начальнику) Нет, шеф. Вы старший, вам виднее.
— А ты чего же, Эго, приумолкло?
— Ах, почка тянет сок. Одна морока с нею»…
— Ну, экипаж! Тот — сух, а то — размокло.
Само ж сейчас высокопарно выступало:
«Наш долг спасти разумное, живое!»
— Тогда я выспалось, теперь — уже устало.
Да надо ж мне заняться и собою!
— При вашей бы поддержке я готов
ответственность… — Опять начальник базы
сморщится!
— Но гибнет человек! И стыд потом…
— Чего стыдиться-то? На нас никто не смотрит.

На чужих бочагах

…Как я наблюдателен! —
мне бы работать в разведке.
Семнадцать листочков.
На тоненькой ивовой ветке.
По ней путешествует шмель.
Запоздалый. Порожний.
Четыре
отцветших,
скоробленных,
мёртвых
серёжки…
Ещё засосало.
Черта приближается к горлу.
Тяжёлою, вязкою хваткой

дыхание спёрло.
Совсем как у Данте.
В каком-нибудь чёртовом круге.
Всего над водою —
безмысленный череп
и руки.
Какие хорошие руки!
Я мог бы влюбиться.
В их мышцы и пальцы.
Вот не за что им уцепиться!…
Они не находят
ни дела себе и ни места.
Они распростерлись
по чёрному липкому тесту,
по рыхлому мху.
по разрозненным хлипким травинкам.
Их пальцы шевелятся сами,
с какой-то чуждинкой,
и всё ещё ищут
края незатянутой прорвы…
Им надо
хотя бы какую-то
точку опоры.
Им только бы
что-нибудь прочное
выискать в жиже…
Нам надо
хоть что-то надёжное
в жиденькой жизни!
Пускай ненадолго.
Пускай бы всего передышку…
Какая-то склизкая мерзость
залезла подмышку…
Опять пузыри зашипели…
Опять этот запах!…
А ну-ка,
рвануться ещё
напоследок! —
И…
— Папа!
— Мышонок? Танюшка!
— Ты что там, увяз? Погоди!
— Стой смирно, Мышонок! Не рыпайся.
Не подходи.
Нагни-ка вот куст. Эту ветку… Пониже…
Взялся!
— Ты держишься? Крепко?
— Не надо, не надо… Я сам…