Представление

 Я открываю глаза и представляю, что сижу в инвалидной коляске. Мои ноги, когда-то ступавшие на землю твердой поступью вселенской надежды на светлое будущее, сейчас безвольно сложены на порожке, будто две склонившиеся под тяжестью снега плакучие ивы, и прикрыты клетчатым пледом, словно дверь возможности заполучить адекватную жизнь. Я представляю, что я не обыкновенный житель планеты, а человек с ограниченными возможностями, в ограниченном пространстве, и мое ограниченное время не граничит ни с одним из общепринятых сроков, который мог бы вселить надежду в потухшие глаза, подать руку упавшему духу, но является недосягаемым ни в этом, ни в любом другом из пространств. Представляю, как мое грузное тело, в свете имеющегося положения и в пролежнях, застряло не в инвалидном кресле, а в мирке, — в мире, где солнце улыбается другим, но не тебе; где пение птиц адресовано для чужих ушей, которые не заполнены звоном внутреннего голоса, кричащего о том, что нет больше сил выносить этой боли муки, что терпение скоро перельется за край стакана, на дне которого ты бы с удовольствием поселился, что намного приятнее наложить на себя руки, избавившись от груза на плечах, вздохнув с облегчением — в самый последний раз — и совершив тот самый роковой шаг, не ступив ни шагу… Не для тебя предназначены уличные танцы при закате, кокетливые улыбки флиртующих девиц, наслаждение вкусной насыщенной пищей, после которой было бы кстати отправиться на пешую прогулку, чтобы растрясти жирок, подышать свежим воздухом в загородной посадке и подумать о том, насколько же жизнь прекрасна, когда есть возможность после суетливой загруженной недели найти минутку для того, чтобы побыть наедине с самим собой. Все существующее на земле, с подобием красок и иллюзией полноценности жизни, словно пребывает вне границ того мысленного меня, которого себе представляю. Я заперт в клетке собственного тела, и эта клетка не способна ни делиться, ни размножаться, ни нарисовать улыбку на воображаемом печальном лице.
 Я представляю, как женщина, ухаживающая за мной в счет соцпомощи и выплат мне как нуждающемуся от государства, раз в двое суток озаряет своим присутствием мою печальную ауру, дабы провести продлевающие бессмысленное существование процедуры и обновить содержимое повседневной посуды, от однообразия которого сворачивает кишки и хочется, разбежавшись, размозжить себе черепную коробку о стену с потертыми обоями, воспоминаниями о былой жизни расплескав мозги по всей комнатушке, — если бы только разбегаться мог. На все просьбы об элементарных гигиенических ухаживаниях — от женщины вперемешку с амбре исходят ругательства с проклятиями и угрозы о том, что скоро вновь буду помещен в заведение для душевно больных особей, где меня будут закалывать до практически остановки пульса вечно издающая как откупоренная бутылка водки зловония в годах медсестра под руководством холеного беспрестанно блуждающего в себе главврача и санитары с тупыми квадратными мордами без малейшего намека на присутствие хоть какого-нибудь задатка интеллекта. Усмиренный, я с тоской наблюдаю за ее не первой свежести бедрами и мысленно прикладываюсь языком к вожделенным, манящим своей недоступностью местам, выделяющейся слюною рисую дорожку по всей площади кожного покрова, и эта дорожка в итоге должна привести туда, где мозг взрывается, как от пояса шахида, а тело в чувствах выворачивает наизнанку, сворачивая в тысячи слоев, до тех пор, покуда атомы не разорвутся и не сотворят нечто настолько прекрасное, что в мире в ту же секунду прекратятся и войны, и катаклизмы, и само понятие моногамии исчезнет в своре сношающихся в одной единой массе всех имеющихся людей на земле. Она снова ловит на себе мой страждущий взгляд, с удовлетворением и одновременно недоумением осознает, какие мысли в данный момент бурлят в больном воспаленном мозгу коренастого мужчины, который лет на пятнадцать ее моложе, и — равнодушно, с плохо скрываемой ухмылкой оставляет меня наедине с моей душевной болью, измученного и избитого повторяющейся ежедневностью, продолжать и дальше истязать себя горькими наваждениями, повисшего в этом пространстве неменяющегося большого Ничего, где только свет надежды ослепляет тебя настолько, что ты не можешь руками нащупать наточенный для одного, самого последнего дела нож.
 Я представляю, как я остаюсь один, — по праздникам вымытый, в инвалидном кресле ночующий, потребляемый пищу ровно столько, чтобы ходить по нуждам не чаще, чем раз в два дня, — и все, что у меня есть, — это окно с видом на человеческие жизни, к которым практически не суждено прикоснуться, и если бы была возможность слиться с ними в единый поток людского механизма, стать частью системы всеобщего обмана об отношениях ко всему, обо всем и всех, — я бы сделал это не задумываясь, упорхнул бы прям в окно как на приклеенных на спину крыльях, которые были подобраны возле трупа ангела, неудачно приземлившегося с небес с недоставленным посланием о том, что все на земле должно быть упаковано в рамки придуманных самими же людьми ценностей и приоритетов, а если кто выйдет за эти рамки — то с тем не случится ничего. Я представляю, как смотрю в это окно и вижу те переживания, эмоции и волнения, которые обходят меня стороной, будто я прокаженный, и единственное лекарство, которое может излечить, — это кардинальный способ помощи коротанию дней, но и оно — избавит, но не наградит. Счастливый детский смех, беседы друзей за бутылочкой шипящего пива, гуляющие под ручку парочки — все это видение влияет на меня, как кинжал, вонзенный прямиком в сердце, который своим лезвием достал до бескрайности души, искалечив ее, заставив все мое естество гореть в огненном пожаре, сжигая все человеческое дотла, оставив лишь пепел несбывшихся надежд да горечь утраты. Я пишу письмо страху, но адресат временно покончил с собой...
 Я закрываю глаза и возвращаюсь в мир реальный, где я нормальный, успешный человек, где у меня все хорошо и есть настоящие настоящее и будущее. Я закрываю глаза, и мой реальный мир меня полностью поглощает.