Старинный дом на холме

Однажды один мой знакомый поведал мне о своих злоключениях, которые произошли с ним в старинном доме на холме. Не буду приводить здесь его имя, чтобы не усложнить ему жизнь в том небольшом городке, где он испытал страшное потрясение. И хотя я отказывался тогда верить его словам, тем не менее не мог не признать то, с какой горячностью он описывал свои приключения. Именно поэтому я счел нужным посетить тот славный городок, чтобы своими глазами взглянуть на то, что привело моего знакомого к сильнейшему шоку. С тех пор меня одолевает бессонница, вызванная бессчетным количеством попыток объяснить произошедшее.

Но обо всем по порядку. Дом, о котором с содроганием вспоминал мой знакомый, располагался на пологой горе, с которой открывался чудесный вид на протекавшую внизу реку. Стоит сказать, что строение не было одиноко – его теснили более молодые собраться, составлявшие элитную недвижимость этого города. Он напоминал гнилой зуб в череде здоровых, который следовало вырвать с корнем.

Исполненный энтузиазма первооткрывателя, я стал взбираться на косогор, который пересекала единственная улица. Автомобильная дорога, испещренная трещинами, была поделена пополам потускневшей от пыли белой разметкой. Узкие полосы неухоженного газона отделяли трассу и пешеходные дорожки. Природным спасением от июльской жары были высаженные вдоль автодороги липы, рукотворным – жилые постройки, первые этажи которых отводились всевозможным магазинам и кафе. И хотя косогор являлся историческим центром, действительно старинных построек здесь почти невозможно было отыскать. Зато интересовавший меня дом нашелся очень быстро.

Снаружи строение, о котором мой знакомый вспоминал с дрожью в голосе, не произвело на меня гнетущего впечатления. Это был трехэтажный дом, чьи облезлые стены покрывала выцветшая бежевая краска. Тускло блестели деревянные окна. Углы были отделаны обезображенным грязно-белым рустом. Венчала здание ржавая четырехскатная кровля. Как оказалось, дом имел внутренний огороженный кирпичной стенкой дворик, куда можно было попасть через кованые ворота.

Подходя ближе к зданию, я ощутил исходивший от него могильный холод, отчего мне стало не по себе. Невесть откуда взявшаяся прохлада была тем удивительней, что появилась в тридцатиградусную жару. Около дома было тихо, даже по сравнению с тишью самой улицы.

Я хотел было уже войти во внутренний дворик, как почувствовал на себе чей-то взгляд. Вскинув голову, я увидел перед собой окно, за пыльным стеклом которого на меня взирал странный человек с неестественно белым лицом.

Липкий страх, подступивший к сердцу, как будто парализовал меня. Словно завороженный, я уставился на бледное лицо неизвестного, который тоже неотрывно смотрел на меня; его широко раскрытые глаза пугали своей безжизненностью. Вдруг тонкие пепельные губы незнакомца расплылись в улыбке.

Я, как загипнотизированный, приблизился к окну, чтобы получше разглядеть странного человека. Несмотря на излучаемую им атмосферу таинственности, он казался обыкновенным мальчиком, который давно не видел солнечного света. Я бы тотчас уверовал в собственное предположение, если бы не оказался очень близко к окну. Мне вдруг подумалось, что бледнолицый мальчишка только казался юным, а на самом деле был глубоким стариком. Я предположил, что причина такого искажения заключалась в несовершенстве оконного стекла, но поразмыслить над этим не успел: мальчик поднял руку и куда-то указал. Проследив за направлением кончика пальца, я увидел изъеденные ржавчиной ворота. Когда же я вновь обратил взгляд к окну, мальчик уже исчез.

Недолго думая, я проследовал к воротам, иной раз издававшим скрипы от порывов ветра. Мгновение – и я оказался во внутреннем дворике. Слева от меня был торец дома с крыльцом, справа – деревянные хозяйственные постройки. Прямо передо мной открывался кусочек внутреннего дворика, который оканчивался невысокой кирпичной стеной, некогда отштукатуренной. За ней в синей дымке тонул сонный городок. Завороженный открывшимся видом, я чуть было не позабыл о доме, который сам напомнил о себе. Лязгнув давно не смазанными петлями, отворились входные двери. Чернильный мрак проема не позволил разглядеть хотя бы очертания апартаментов.

Чувствуя, как холодеет моя спина, я осторожно взобрался по неровным ступенькам на крыльцо. Чтобы привыкнуть к мраку помещения, я решил немного постоять в дверях. По истечении некоторого времени я, собравшись с духом, зашел в дом. Свет извне перестал поступать в тот момент, когда с сильным ударом захлопнулись двери.

Какое-то мгновение я простоял в прихожей, разглядывая внутренности помещения. Оказалось, что я находился в начале прямого коридора, грязная стена которого скупо освещалась в трех местах. Источник света исходил от триады дверных проемов, которые были мне по левую руку. Справа же от меня темнела чудом сохранившаяся кованая лестница, подобные которой мне доводилось видеть разве что в питерских парадных.

Из-за нахлынувших воспоминаний о любимой Северной Венеции я не сразу заметил маленькую фигурку, которая появилась в конце коридора. Я не мог разобрать внешний вид стоявшего в отдалении человечка, увидев лишь силуэт. Это был вне всякого сомнения ребенок, только очень лохматый. Внезапно человечек поднял руку, в которой неизвестно откуда взялась керосиновая лампа. Ее желтый огонек осветил лишь половину его лица. Мотнув головой, мальчик развернулся и завернул за угол. Пожав плечами, я медленно проследовал по коридору, то и дело осматриваясь. Оказалось, далеко не весь проход был обклеен пожелтевшими обоями. Местами виднелась крошащаяся штукатурка, иной раз даже обнажавшая кирпичную кладку. Но больше всего меня поразило наличие нескольких эстампов, сюжеты которых имели религиозное содержание.

Наконец, я дошел до конца коридора и остановился в очередном проеме без двери. Передо мной открылась сумеречная комнатка. Близкие ко мне два ее угла были завалены грудой строительного мусора. Наискось от меня находилось единственное окно, забитое грубыми широкими досками. Простояв еще с полминуты на поскрипывающем пороге, я зашел в помещение. Надо сказать, что я не обратил внимания на отсутствие в нем маленького человека. Предположу, виной тому была нерассмотренная мной часть интерьера. А полюбоваться и правда было чем. В некотором отдалении от входа расположился громоздкий лакированный комод с выдвижными ящичками. Ее пыльная поверхность была заставлена предметами разной эпохи. Здесь были и грязный позолоченный подсвечник, и инкрустированное драгоценностями яйцо «Фаберже», и даже покоящаяся на небольшом постаменте модель советского искусственного спутника. С комодом соседствовало и изящное пианино девятнадцатого века, надпись на котором свидетельствовала о том, что оно было создано в Лейпциге. Открытая крышка являла сведения не только об изготовителе, но и об отсутствии части клавиш.

Внезапно я снова ощутил на себе чей-то пристальный взгляд. В дверном проеме стоял мальчик и с любопытством посматривал на меня, все также держа при себе керосиновую лампу. Взглянув на него, я вновь почувствовал легкое беспокойство. Лицо мальчика, прежде белое, теперь отдавало неприятной восковой желтизной. Казалось, что еще немного, и его плоть расплавится окончательно, явив вечную усмешку голого черепа.

Маленький обитатель пустого дома простер руку, указав на темный угол, где я с удивлением обнаружил внушительных размеров напольные часы. Впрочем, как показало время, это было не последнее изумление. На пожелтевшем циферблате отсутствовали цифры. Вместо них значились какие-то даты.

Неожиданно я услышал металлический скрежет, за которым последовал скрип, который исходил от поворачивающейся часовой стрелки. Остановившись на какой-то дате, часы вдруг стали бить. Причем их звон был настолько мощным, что сравнился бы с церковными колоколами. Первый удар оглушил меня настолько, что даже вызвал легкое головокружение, которое усилилось со вторым ударом. Не выдержав, я повалился на грязный деревянный пол, схватившись за голову. Третий удар довершил мой отход в бессознательное состояние.

Когда же я очнулся, я не сразу понял, где нахожусь. Мало-помалу проникавший из широко раскрытого окна свет развеял мои страхи о том, что я ушел в небытие. Осторожно поднявшись, я понял, что никаких последствий от потери сознания не чувствую, чему искренне обрадовался. Прохладный вечерний воздух приободрил меня окончательно. Вдохнув его свежесть, я улыбнулся. Должно быть, я пролежал в этом доме несколько часов. Явно виной этому была нестерпимая жара, из-за которой меня сморило. Приключившуюся со мной фантасмагорию я списал на буйную фантазию. И как только я уверился в своем предположении, мой мозг посетила яркая мысль – я нахожусь не в той комнате, куда ранее пришел. Более того, на мне была не та одежда, в которой я приехал в этот городок. Не было при мне и синей наплечной сумки, где лежали деньги, телефон и обратный билет на поезд. От волнения я заметался по каморке, не зная, что предпринять. Неожиданно возникшее передо мной зеркало сильно напугало меня, вместе с тем позволив оценить облик. На фоне черного фрака резко выделялась белоснежная манишка. Туловище плотно облегал темно-синий жилет. Шею стягивал широкий платок. Верхом моей невесть откуда взявшейся респектабельности стали черные брюки, сильно сжимавшие талию.

Пока я пытался выяснить причину перемены во внешнем обличье, до моего уха донеслось ржание коней и всплеск воды. Я кинулся к окну и обомлел – мимо дома проехала рессорная бричка. Ее большие колеса угодили в небольшую яму с лужей, расплескав ее на брусчатку. Те немногие прохожие, что встречались в несколько поздний час, были одеты тоже по устаревшим модным канонам. Один из них имел при себе лестницу, при помощи которой взобрался на фонарный столб.

Я протер глаза. То ли я помешался от июльской жары, то ли все жители городка устроили фестиваль, посвященный имперскому периоду нашей истории. И все же в моей голове закралось сомнение в том, что за то время, пока я пребывал в бессознательном состоянии, кто-то успел организовать дело по уничтожению асфальтированной дороги, снести стоящий напротив новый дом и возвести другой на старинный манер, повесив табличку «Торговый дом купца такой-то гильдии».

Шорох позади меня заставил обернуться. В дверях стоял мальчик с керосиновой лампой. Его облик тоже претерпел изменения. Белокурые волосы были зачесаны назад, вместо рубища на нем сидел идеальный костюм. Жестом он попросил следовать за собой. Мне не оставалось ничего другого, как покорно пойти за ним. Все то время, пока мы шли, я с некоторым страхом отмечал изменения. Коридор был оклеен новой шпалерой. Вместо эстампов висели полноценные картины. Я смотрел и не верил своим глазам. Когда же мы подошли к лестнице, я отчетливо услышал звуки пианино на втором этаже. Все это окончательно лишило меня терпения. Схватив странного паренька за плечо, я выпалил:

– Ответь, что же, черт возьми, происходит?

Ничего не сказав, он цепко схватил меня за кисть. От прикосновения у меня зашевелились волосы на голове – рука моего сопроводителя была холодной как лед. Да и силы в мальчике было больше, чем положено человеку в его возрасте. Впрочем, мне уже не верилось, что это был человек. Его тонкие и удивительно длинные пальцы сжали мою руку, подобно клещам. Мертвая хватка ослабила мою волю, которая уступила место покорности.

Существо повело меня на второй этаж. С каждой новой искусно отделанной ступенью музыка слышалась все более отчетливо. Вскоре мы оказались возле дверей, на которые мой сопроводитель шел, не сбавляя шага. Я не стал ему перечить, при этом воображая, какой переполох вызовет наше бесцеремонное появление и сколько объяснений потребуется, чтобы угодить всем вопрошающим. Но произошло непредвиденное – мы прошли сквозь двери, оказавшись по ту сторону. Слепящий свет от барочной люстры заставил меня зажмуриться. Привыкнув после коридорного сумрака к освещению, я с раскрытым ртом стал рассматривать эту часть необыкновенного дома. Очевидно, я попал в гостиную, стены которой были отделаны обоями вишневого цвета. Торцом к третьему от меня окну стоял знакомый мне инструмент – Лейпцигское фортепиано, на котором виртуозно играл плотного телосложения мужчина с пышными седыми бакенбардами. За его мясистыми пальцами, ловко перебиравшимися с одной клавиши на другую, наблюдали дамы, одетые по писку моды 1860 года. Они сидели за овальным столом, покрытом бархатной скатертью. Компанию им составили мужчины средних лет. Возле окон стояли молодые люди, скрестив руки на груди.

Когда музыка прекратилась, все присутствующие одобрительно захлопали.

– Чем собираетесь парировать, господа? – улыбаясь, произнес мужчина, поглядывая на молодежь.

– Бетховеном, ваше степенство! Сонатой номер девять для скрипки и фортепиано!

Ответом были изумленные вздохи. Зазвенела скрипка, затем мягко вступило пианино. Вновь пронзительно зазвучала скрипка, чуть громче ей вторило пианино. Между инструментами завязалась «борьба», то угасавшая, то разгоравшаяся с новой силой. Получасовой концерт, который дали молодые люди, пролетел очень быстро. Я был настолько заворожен гениальной музыкой, что не сразу заметил появление в гостиной еще одного человека. Невесть откуда появившийся мальчик с потухшей керосиновой лампой обратил мое внимание с двух молодых людей на девочку, чей наряд говорил о том, что она работает в этом богатом доме прислугой. Она несла тяжелый поднос с пузатым фарфоровым чайником и маленькими чашечками, каждая из которых стояла на блюдце. Миленькое личико девицы краснело от тяжести ноши и сильного волнения. Ее появление почти никто не заметил, если не брать в расчет меня с мальчиком и одну стареющую даму, которая с явным неудовольствием поглядела на нее. Такое отношение удивило меня, окончательно заставив отвлечься от людей из высшего сословия, весело проводивших летний вечер. Затаив дыхание, я стал смотреть, как девочка под пристальным надзором дамы разливала чай. Чутье мне подсказывало, что должна произойти неприятность, которая тут же случилась. Из-под крышки чайника вылилось немного чаю. На личике девушки отразился испуг, а на узком морщинистом лице дамы – злое торжество. Девица засуетилась, пытаясь исправить оплошность, чем заслужила от дамы – очевидно, хозяйки дома, – звонкую пощечину. Эта сцена не укрылась от грузного мужчины с пышными усами, который тихо произнес девочке:

– Осторожнее, Куляша, не надо торопиться.

Внезапно я снова ощутил на левой руке цепкую хватку мальчика с лампой. Памятуя о перенесённом в коридоре впечатлении, я подчинился. Мы покинули гостиную точно так же, как в ней появились, проникнув сквозь двери. Пройдя по очередному коридору, мы вышли на украшенный балясинами балкон. Перед нами предстал внутренний дворик богатых владельцев, утопавший в зелени. В листьях яблонь шелестел ветерок, трепля спелые плоды. Ветви возвышались над клумбой, от которой исходил головокружительный аромат. Вдохнув полной грудью смешение запахов, я устремил взгляд на почти потухший горизонт. Вместо угрюмых высоток я увидел множество каменных и полукаменных двухэтажных строений. Вдалеке виднелась краснокирпичная водонапорная башня. Отчетливо проглядывалась окраина городка, которую заполонили избушки. Каждая улочка была как на ладони. Разглядывая вечерний городской пейзаж, я размышлял. Нет, решил я наконец, все происходящее не могло быть плодом моего больного воображения. Я действительно попал в прошлое, из которого мне никак не выбраться без той силы, которая меня туда втянула. Я косо посмотрел на мальчика, который неожиданно кивнул. Это изумило меня. Похоже, мой таинственный сопроводитель умел читать мысли. Впрочем, едва ли это действительно заслуживало удивления, учитывая то, с какой легкостью он переместил нас через столетия. Но зачем ему это понадобилось? И кем он мог быть? Ожившим славянским мифом, покровителем дома? Вряд ли он был обыкновенным домовым, раз обладал способностью уходить в прошлое. Подумав об этом, я снова косо взглянул на мальчика. И вновь получил одобрительный кивок.

Я взял смелость рассуждать дальше. Не припомню, чтобы домовые могли перемещаться во времени. В этом деле ему помог какой-то предмет… В этот момент ко мне вернулся фрагмент последнего перед потерей сознания воспоминания, заставив меня необычайно взволноваться. Точно, это были часы! Те самые странные напольные часы. И как только меня осенила эта догадка, на весь дом прогремел часовой бой. Его мощные вибрации оглушили меня, а затем и вовсе ввергли в беспамятство.

Очнулся я вновь в темноте, чувствуя сильную сырость. Сводчатый низкий потолок подсказал мне, что я нахожусь в подвале. Поднявшись, я обнаружил, что от моего дорогого костюма не осталось и следа. На мне свободно висела ситцевая рубаха, несколько узковатыми оказались порты. Кожаные сапоги были тяжеловаты. Помятый картуз я обнаружил валявшимся возле стены. Мрак разрешали скупые полосы света, исходившие из больших щелей, очевидно, предназначавшихся для ссыпки овощей.

Внезапно я услышал громкие мужские голоса, доносившиеся с улицы. Это отвлекло меня от поиска выхода из подвала. Сориентировавшись, я подбежал к арочному полуподвальному оконцу, благодаря которому мне открылась страшная картина внутреннего дворика. От цветника не осталось и следа, вместо пары яблонь осталась одна. Напротив дома я увидел шеренгу солдат, подле которых штыками вверх находились винтовки Мосина. Возглавивший подразделение командир громко произнес:

–  Приказом Верховного правителя России…

И далее стал перечислять имена осужденных.

– … за все вышеназванные преступления вы подвергаетесь смертной казни расстрелянием!

Грянул дробный выстрел. И вдруг, прямо передо мной, упал какой-то человек. Я отпрянул от оконца. Поскользнувшись, я упал. Подступившая ко мне дурнота заставила закрыть глаза. И в этот момент раздался удар часов, за которым последовал окрик, который меня тем поразил, что оказался совсем рядом. С ужасом я открыл глаза и посмотрел в глубь подвала. Помещение вдруг озарил красный свет. Из ниоткуда появились призраки людей, чьи головы венчали островерхие буденовки.

– По врагам революции пли!

От безотчетного страха я забился в угол, закрыв лицо руками. Мою истерику прекратило прикосновение неизвестного. Убрав грязные руки, я увидел перед собой серьезное лицо мальчика-домового. Он подал мне руку, за которую я ухватился. В этот момент мы взмыли в воздух, проникнув сквозь сводчатый подвальный и богато украшенные потолки трехэтажного дома. Не выдержав, я отчаянно закричал. Полет прекратился столь же быстро, сколь и начался. Мы повисли в воздухе, в котором вольготно чувствовал себя лишь домовой. Я же пребывал в напряжении. Существо что-то прошипело, чем привлекло мое внимание, затем простерло над городом неестественно длинную руку. Городок действительно преобразился. На горизонте появились трубы заводов, испускавшие столбы дыма в плотную серую небесную завесу. Избушки на окраине города исчезли, а вместо них из-под земли выросли белоснежные нарядные сталинские дома. Проходившая перед моими глазами история городка завораживала. Не каждому смертному выпадал шанс увидеть подобное. Осматривая пейзаж, я вдруг увидел, как из глубины свинцовых туч камнем вниз летело нечто продолговатое и металлическое. Его падение сопровождалось свистом. Как только оно достигло земли, прогремел взрыв, разрушив водонапорную башню, обломки которой задели близлежащие избы, вышибив стекла. И тут я отчетливо услышал в небесах гром моторов. Облака рассеялись, обнаружив ряд самолетов, на которых был нарисован черный крест с белой каймой. Из открытых люков десятки бомб с режущим уши свистом падали на городок.

Мой гид по историческим событиям стал активно размахивать руками, указывая то на дом, над которым мы повисли, то на гибнущий внизу под снарядами нацистов город. Мое недоуменное лицо вызывало в нем бессильную злобу, которая заставляла его жестикулировать с ещё большим ожесточением. Стараясь понять, чего он от меня хочет, я в который раз проследил за направлением его рук. Как только происходил взрыв, мальчик резким движением указывал на дом, откуда мы поднялись в воздух. Приглядевшись, я вдруг понял, что хотел от меня добиться домовой. По какой-то неясной причине ни одна из бомб не коснулась нашего здания, хотя окружавшие его дома оказались наполовину или на треть разрушенными. Зато, когда под холмом какая-нибудь постройка разлеталась в щепки, на его фасаде проступала ветвистая трещина, удивительно похожая на шрам. Едва домовой увидел мое озаренное лицо, он довольно оскалился и отпустил руку. В следующее мгновение силы гравитации обрели власть над моим телом, и я, истошно крича, полетел вниз. Ожидая удара, я сжался. Однако жесткого соприкосновения с крышей не произошло.

Я очнулся на полу, мокрый от пота, в той самой комнате с часами. В голове пульсировала невыносимая боль. Даже в полумраке я увидел, что на мне вновь оказалась одежда, в которой я приехал в городок, только слегка грязная. В некотором отдалении от меня лежала наплечная сумка. Меня знобило; кое-как встав на ноги, я заковылял к выходу из затхлого помещения. По пути мне никто не встретился. Иначе и быть не могло – ведь дом заброшен.

Осенью того же года я вновь приехал в городок, но уже по просьбе моего знакомого. От него я узнал, что в июле, именно в день города, старинный дом на холме был снесен. И по странному совпадению тогда же в историческом архиве произошел небывалый пожар, который уничтожил все документы. Ходил даже слух, что огонь, охвативший моментально все здание, был настолько силен, что пожарные не смогли с ним совладать до тех пор, пока все не сгорело дотла. По словам некоторых очевидцев, во время пожара из здания доносился страшный крик ребенка. Когда же пожарные ходили по пепелищу, уничтожая оставшиеся очаги возгорания, один из них заметил обугленный трупик с неестественно большой головой и длинными руками. Запечатлеть на фотоаппарат эту ужасную находку не удалось – порыв ветра рассеял прах, смешав его с золой.

За все время, пока мой знакомый рассказывал, я не мог не отметить болезненную желтизну его лица, которая была особенно неприятной из-за худобы. Подобное я заметил и у других жителей города, правда, на них вместо грусти застыло радостное выражение…

Напоследок он вручил мне небольшую коробку.

– Знаешь, мне тут на днях пришла странная посылка, – произнес мой знакомый, – В ней не указан отправитель. Тут всего пара вещей, но тебя, как историка, они должны заинтересовать.

И он достал из глубин коробки то, что теперь стоит у меня на полке – инкрустированное яйцо «Фаберже» и покоящаяся на небольшом постаменте модель советского искусственного спутника.