Сегодня, вчера, и... Книга I Часть II глава 17

17. Ах, эта свадьба, свадьба... 

     – Ну, когда же, наконец, Алексей Максимович, ты проведешь себе телефон?  К тебе ехать – будто тянуть лотерейный билет. Никогда не знаешь, повезет тебе, или нет, застанешь ли ваше высочество дома, аль нет?..
     Отворив, на звонок, входную дверь квартиры, Ершов тут же отхватил порцию шуточной, укоризны. На лестничной площадке, держа под руку Антонину, добродушно лыбился Ленька Кобза.
     – Ты уж извини, – предупредить о своем визите не представлялось возможным, поэтому мы уж так. Так сказать – экспромтом...
     – Да проходите, черти полосатые, нечего кочевряжиться. Я гостям всегда рад, уж вы-то знаете точно...
     Ершов провел друзей в свою комнату.
     – Мы, Алексей Максимович, вот по какому пово... – Ленька запнулся, вынимая бутылку шампанского из пакета, – увидев за журнальным столиком незнакомую ему девушку.
     – Познакомьтесь, это Людмила, моя невеста, – безо всяких уверток, представил свою гостью Ершов. – Откупоривай пузырь, мой юный друг, сейчас принесу фужеры.
     За шампанским быстро улетучилось чувство неловкости первых минут, и гости общались между собой как давние знакомые. Ленька был приятно удивлен, узнав, что они с Людмилой трудятся на одном заводе. В виде комплимента он выразил сожаление, что они ни разу не пересеклись с такой милой девушкой, за что был «удостоен» недвусмысленным взглядом Антонины. Не замечая этих мимических нюансов, Людмила с восторгом распространялась о масштабах её авиационного завода:
     – Территория действительно громадная, по которой между цехами ходят маршрутные автобусы. Можно проработать всю жизнь и ни разу не встретиться с одним и тем же человеком... – подытожила она.
     Не забывая подливать шампанское, Ершов ненавязчиво вкручивал гостям, громадье своих литературных идей. Достигнутое и желаемое – почти всегда скакали у него в одной упряжке, и он порой сам, не различая между ними разницы, беззастенчиво погонял, обеих лошадок разом. В творческом союзе начинающих поэтов, якобы были уже одобрены его последние стихи и рекомендованы к печати. Хотя на самом деле; он только ещё бился над доведением их, до более совершенного состояния ритма и рифмы.
     – ...Ближайшими днями заеду в издательство газеты «Вечерний Ташкент» – покажу главному редактору недавно законченный рассказ... Его рабочее название, пока, «Клятва Гиппократа», а может быть назову «Милосердие души...». Сюжет, прямо скажу, и тривиальный, и нет: в общем, действие происходит в горах, – в живописном месте близь Чарвака, куда небольшая компания приезжают отдохнуть. Там, между ними, и местным хулиганьем, происходит заварушка. Тем, видите ли, – подавай городских девчонок... Ребята достойно бились, хотя местных было почти полкишлака, не меньше... Во время драки тяжело ранят одного из приезжих, парню пробили камнем голову. Местная сволота, видя, что дело принимает криминальный оборот, разбегаются... Помощи было ждать не откуда. Кругом только темень и горы... ни поселения, ни захудалого домишки, а о больнице даже и не помышляй. Среди компании оказалась студентка медучилища, она, откинув все свои страхи, смело принялась за врачевание... Ладно, друзья, я вам весь сюжет пересказывать не буду, прочтете в «Вечерке», тем более, сам чувствую, что рассказ ещё немного сыроват...
     – Любопытно, непременно нужно будет почитать, про милосердную коллегу... – поведя головой, произнесла Антонина. – Есть всё-таки в тебе Лёша, и в твоих повествованиях, какая-то обволакивающая магия романтизма...
     – Сюжет Тосенька навеян гуманнейшей профессией медсестер, и их готовностью, всегда прийти на помощь страждущему... – не без лукавства, намекнул Алексей гостье, на эпизод ведомый только им двоим.
     Порой Ершову доставляло удовольствие, эквилибрировать на остром лезвии чувственной стези. Антонина в этом жанре искусства нисколько не уступала Алексею, и его подковырка ничуть её не смутила, чему свидетельствовали её растворенные настежь, бесстыжие глаза, и ироничная ухмылка, вещавшие красноречивее всяких слов: «Погоди, погоди милок...».
     Обменявшись с медичкой любезностями, Ершов продолжил сентиментальную тему:
     – В самом деле, знаете сколько сердечности и участия я получал от сестричек милосердия, когда в силу определенных обстоятельств, попадал в их заботливые руки. Поэтому, считаю своим долгом – выразить им свою благодарность и признательность...
     Людмила, кое-что слышала, от самого Алексея, об участии медсестёр в его судьбе, и не преминула исподволь черкануть повествователя ревниво-укоризненным взглядом. Ершов, разумеется, никоим образом не собирался расстраивать девушку, и обняв её прошептал:
     – Теперь, Людочка, только ты одна – кумир всех моих помыслов и чаяний... – Алексей поднял бокал. – Предлагаю за любовь и согласие!
     – Согласен, всенепременно! – откликнулся Кобза, салютуя своим бокалом. – Пригубив он продолжил: – Я уже серьёзно начинаю опасаться, Алексей Максимович, ещё немного такого душевного общения, и мы окончательно забудем, зачем к тебе пожаловали. Так вот, – мой славный дружище, в грядущую пятницу мы с моей Антониной, сочетаемся законным браком и приглашаем вас с Людочкой на нашу, – так сказать, свадьбу.
     – Лихо! Поздравляю! Долго вы, однако, созревали. Похоже, все трения устранены? И теперь только мир да любовь!
     Антонина иронично скривила губки.
     – Ох, уж, чего не ведаю, – того не ведаю... – Кобза взглянул в сторону невесты. – Но как говорится – жребий брошен... В общем, в пятницу, к пяти-шести вечера, как вам будет удобно, – подгребайте, мы ждем вас в доме родителей Антонины. Надеюсь, адрес, Алексей Максимович, тебе напоминать не нужно? – Ленька хитровато подмигнул.
     – Со временем, – ты, конечно, прав дружище, здесь уж как получится. Людмила трудится на заводе, а там сами понимаете, – режим...   
     В пятницу Ершов, при полном параде – костюме и галстуке нарисовался в мастерской.
     – Ого! – удивленно бросил Тахир, увидев своего коллегу. – Ты никак женишься Алексей Максимович?.. – хитровато лыбился он. – А мы тут, ни сном, ни духом... На свадьбу приехал нас пригласить?
     – Да, Тахир Умарович, свадьба, – только не моя, а моего близкого друга. С работы, сразу поеду туда, вот и прикинулся соответствующе.
     – Что ж, ты Леха, ради такого случая мог бы вообще не выходить... мы люди понятливые...
     – Мне всё равно ещё подругу свою, с работы встречать, так что нет резона зря терять время. Сколько успею поработаю.
     – Счастливчик! Э-эх, мне бы с тобой на свадебку..., а то может быть, возьмешь?.. – Повесив масленичную улыбку вопрошал коллега.
     – На свою свадьбу, – точно, без всяких возражений, – отшучивался Алексей переодеваясь. – Ну, а здесь я, к сожалению, не распоряжаюсь. Прости брат...
     Ершов поджидал Людмилу, на ставшем уже почти традиционном месте – на остановке у сквера. Рядом, с воспарившей в небо, белым лебедем, гостиницы «Узбекистан». Он давненько заглядывался на это достраивающееся сооружение, лелея мечту работать в нем художником-оформителем: «В центре города, отель интурист с ресторанами и барами, со швейцаром на входе, отсекающим простых смертных от небожителей...» Ему казалось, имея столь солидное положение, он повергнет в пыль заносчивость некоторых своих знакомых. А недостатком тщеславия Ершов не страдал – с некоторых пор честолюбие становилось его путеводной звездой.
     – Оторвал ты, Ершов, кралю! Прям завидую, самому себе, – невольно прошептал Алексей, выведенный из мечтательности приближением Людмилы.
     Подойдя, Люда поцеловала Алексея, затем смущенно повела плечиками, словно говоря: ну вот я... Что дальше?
     – Как прикажете, мадмуазель, так мы и распорядимся нашим досугом... – упредил её вопрос Алексей. – Но, как мне кажется, сегодня мы были приглашены на свадьбу. Впрочем, решайте сами, любое ваше желание приму как ниспосланную милость.
     – Прекрасно помню Лешенька, только боюсь, что там я буду чувствовать себя неловко, ведь я никого не знаю.
     – Со мной!? – не удержался от восклицания Ершов. – К тому же, и жених, и невеста тебя приглашали лично.
     – А твоя Люда Хмелевская, ведь она наверняка тоже будет там?
     – Всё в прошлом, дорогая!
     – Могу быть уверенной?
     – Как в себе!.. – как обычно, Ершов обошел клятвенные заверения.
     – В таком случае Леша, заедем ко мне домой: мне необходимо ополоснуться, переодеться, и предупредить родителей, чтобы не переживали.
     – Во! Славная идея, я как раз оставлю у тебя этот чертов «дипломат», не переться же с ним на свадьбу. – К случаю, не преминул щегольнуть Алексей своим авторитетным атрибутом.
     Пока Людмила занималась собой, Ершов сгонял за цветами.
     Заверив Марию Дмитриевну, что всё будет в полнейшем порядке, парочка комфортно, таксомотором, рванула на улицу Корнилова.
     Свадьба уже гудела во всю: поздравив поцелуем невесту, пожав руку жениха и вручив подарочный конверт, Ершов с Людмилой проследовали на отведенные им места – рядом с Салаватом; исполняющим обязанности дружки жениха.
     – А ты говорила, что никого знакомых, – улыбнулся Алексей Людмиле, расшаркиваясь с приятелем. – Наливай, дружок, выпьем за здоровье молодых! 
     Пока Салават суетился, Ершов исподволь блуждал по гостям – родители виновников торжества сидели вряд – по левую руку от невесты. За ними, постоянно вскакивая с места, словно кукла-неваляшка, сидела сестра матери Антонины – Раиса, взявшая на себя роль тамады. Раскрасневшаяся, с неизменной улыбкой, она сыпала прибаутки в адрес молодоженов, рьяно призывая гостей к активности. Было много молодежи, особенно девушек – бывших сокурсниц и коллег Татьяны. За главным, Т-образным столом, все гости не помещались, поэтому в смежной комнате был накрыт еще один стол и организовано место для танцев. Из динамиков рвалась музыка, перебивая характерный застолью гам...
     – Да, не выглядывай ты никого, – ткнул в бок Алексея Салават. Пробиваясь сквозь гомон, он доверительно добавил: – «Её» нет, и не будет...
     – С чего ты взял, что я выглядываю именно «её»?
     – Лешенька, неприлично оставлять девушку без внимания, – тронула за плечо Алексея Людмила. Успеешь наговориться со своим Салаватом. Подай мне, пожалуйста, вот этот салатик, – Людмила указала глазами, – и кусочек курочки...
     Спохватившись, Алексей извинился. Тут же поспешив выполнить просьбу подруги, и как признание своей оплошности, долил в бокал шампанского. Его суетливость не ускользнула от зорких глаз Раисы. Ершов даже не ведал, что Раиса располагает о нем такими обширными сведениями и был чрезвычайно удивлен, когда она представила его застолью:
     – Слово для поздравления имеет, – Раиска уперлась в Ершова не допускаемым возражений взглядом, – авторитетнейший друг нашего жениха и давний друг нашей невесты, Алексей Максимович Ершов – художник, поэт, писатель... Словом...
     «Ты хоть свадебного генерала-то из меня не делай...» – возмущался мысленно Алексей, однако душа скакала, подхлестываемая честолюбием. От волнения он уже не соображал, какие дифирамбы вложил в свой спич. После сказанного чокнулся с молодоженами и, опорожнив рюмку, проорал, – как он считал, несуразное: «Горько!..» Стол откликнулся многоголосьем на его восклицание.
     – Вот так, Леха, уходит мой гарем с молотка!.. – шутил Салават, наполняя рюмки.
     –Так, что ты там пел про «неё» ?.. – как-бы не выражая особого интереса, вернулся Ершов к прерванной теме.
     – Хм, с тобой всё ясно, – хмыкнул понимающе Салават. – Ленька сказал, что она, не придет. «Ни-в-какую!..», – узнав, что ты будешь не один. – Пользуясь местоимением, в адрес Людмилы Хмелевской, толковал дружка.
     Выпив ещё несколько здравиц за молодых, Ершов, ладненько воспрянув духом, пустился с Людмилой танцевать. Молодежь ломалась в экстазе, подскакивая козликами, люди степеннее переминались в медленном танце. Алексей и Людмила принимали сторону, и одних, и других – всё зависело от ритма мелодии. Салават хороводил с молодежью. Друзья пересекались лишь за столом, выпить чарку за сказанное молодым, ну и самим выкрикнуть душевное пожелания. 
     Поздравления, выпивка и застолье, музыка и танцы – всё вскоре перемешалось в единый пульсирующий кавардак.
     Чествуя новобрачных, Ершов сердечно обнимал жениха, а невесту целовал гораздо страстнее, чем позволяла пристойность. Приплясывал и кружил со сторонними девчонками – сестрами милосердия, стараясь незаметно, исподтишка, кокетничать. Поймав ревнивый взгляд Людмилы, блудливым котом подкатывался к ней и шептал, шептал ей слова признательности:
     – Ты моя Рыбонька, я люблю только тебя, ты моя единственная, которой я грезил всю жизнь, и вот, наконец, обрел...
     Людмила таяла от его слов. И только раз напускно надув губки, кивнула в сторону девиц и произнесла:
     – А эти?..
     – Не обращай внимания, это отголоски молодости, мои невинные шалости...
     – А как бы тебе понравилось, если бы и я, вот так?..
     Гнев, взбудораженный алкоголем, застлал разум Ершова. Он ясно увидел картину давно минувших лет, когда Хмелевская тоже сделала это...
     – Иди, попробуй!.. – негодующе бросил он.
     – Не сердись, я пошутила, – заискивающе, с осознанием вины, Людмила потянулась с поцелуем к Алексею.
     Но Ершова уже понесло... Готовность Людмилы к всепрощению только подстегивала его самолюбие. Ему нужна была отдушина, а вернее жертва, на которой можно было сорвать свое давнишнее оскорбление.
     – Со мной однажды, уже так пошутили! – выкрикнул он. Отстранил девушку и через толпу танцующих направился к столу.
     Лоснящийся лицом, Салават угодливо встретил его рюмочкой...
     – Ты что такой возбуждённый? Нефуфей, старик, отхлебни водочки, и всё будет ништяк...
     – Не рано ли она мне права качает?.. – мотнул Ершов головой в сторону Людмилы. – Пусть приостынет, – пока она мне ещё не жена.    
     Алексей высказал другу причину своего возмущения.
     – Ох, и хитрая же ты бестия. Ох, и хитер мушкетёр...
     – Не понял!?
     – Чего ты не понял? Всё ты понял, и всё просчитал. Уж я-то тебя знаю. Решил наведаться по старым адресам?
     – Да брось ты, – невпопад возражал Ершов, до пупа расколотый разоблачением друга.
     Пробежавшись по лицам гостей и не обнаружив Людмилу, Алексей вышел во двор. Там её тоже не было. «Она что думает, я пущусь за ней вдогонку?  Ага, жди дорогая! Хватит, –уже набегался за вами...» 
     Лишь полутораметровый забор разделял двор Антонины и Людмилы Хмелевской. «...И, пусть ты будешь трижды прав, Салават Халидович...» Ершов перемахнул через ограду...
     В пристройке горел свет. Постучавшись, Алексей толкнул дверь. Людмила сидела за письменным столом. Настольная лампа выхватывала книгу и её лицо, обращённое на Ершова. Угловато вырисованное контрастной графикой лампы, оно не выказывало удивления. Похоже, этот визит не был для неё неожиданностью.
     – Фу, Чапа!.. – прикрикнула она на насторожившуюся собачонку. – Свои! Хм, свои... А свои ли?..
     – Конечно же, я свой, Чапушка!.. – Алексей развязно подошел к Людмиле и, обняв, приник к её губам.
     – Оставь, оставь! – несколько театрально сопротивлялась Людмила. – Вечный предатель... Ты здесь, у меня, а как же твоя невеста? – бравурно, с видом победительницы выговаривала Хмелевская, тая от жарких поцелуев Алексея   
     – Быть невестой, это ещё не значит быть женой... – бесстыдно нашептывал Ершов. – Я же всегда любил только тебя... я и сейчас – люблю...
     Захваченные оба порывом страсти они не заметили, как переместились на девичью кушетку хозяйки. Алексей, увлеченный любовной игрой, дал волю губам и рукам... Он ещё никогда так не блуждал по сокровенным местам её пьянящего тела... Тонул губами на груди, осыпая её поцелуями... «Откуда такая покладистость и вседозволенность?..»  – постукивала, откуда-то взявшаяся, беспокойная мысль, в забубенную головушку Алексея. – «Стоп! Остановись, Ершов, разберись в своих чувствах... Негоже бросать под танк, чувства доверившихся тебе судеб...»
     – Ого! Мне пора, – как-бы выказывая рассеянность вдруг спохватился Алексей. – Я выскочил на минутку, мне нужно ещё проводить домой девчонку, я обещал её родителям, что сдам на руки, – врал Ершов, зная, что Людмила уже давно ушла.
     Ему нужен был предлог, чтобы без ненужных вопросов и сантиментов распрощаться с Хмелевской. Он решительно распахнул дверь и ступил во двор...
     – Леша, остановись! Я же люблю тебя, глупый!..
     Ершов сделал вид, что не слышит её, он даже не обернулся, чтобы, упаси боже, не совершить непоправимое. Мысленно он уже находился там, где был Салават, с неизменной рюмкой водки, и куча девиц, – пламенеющих к нему желанием...
     Там действительно всё было так, как рисовал себе Алексей: водка, Салават, обжиманцы и поцелуи с девчонками... Ершов на всю отпустил тормоза. Поезд похоти и разврата мчал его на всех парах, игнорируя недавние, предупреждающие сигналы «семафора» ... Нелегко было совладать с соблазнами, сулившими плотские наслаждения.
     Эротический сон с ласками женских персей переходил в реальность.
     – Рыбонька, это ты?.. – нежно нашептывая Ершов, раскрыл глаза.
     Как оказалось, говоря в полголоса ласковые слова, он наглаживал волосатую грудь Шурика. Тот исподволь, одним глазом следил за действиями Алексея, готовый пресечь его чувственные фантазии, если они зайдут слишком далеко.
     – Фу ты черт, – выругался Алексей, придя в себя. – Где я, черт побери?
     – У нас дома, – отозвался Александр. – Как ты только добрался, в таком состоянии? Ты всю ночь только и твердил: «Рыбонька, где ты?.. Я люблю тебя, только тебя...»
     – А кстати, где она? Доехала, всё нормально? – обеспокоенно принялся вопрошать Ершов, припоминая обрывки вчерашнего разгула, где доминантой всплывало исчезновение Людмилы.
     – Нормально, если, не считая того, что ты бросил её среди чужих людей... И ещё, притащил с собой какого-то котёнка, сунул ей под одеяло и завалился со мной на диван.
     – Шура, прости подлеца...
     – Хм, – хмыкнул Кныш, – прощенья теперь нужно просить не у меня.
     – Ладно, дружбан, я продерну, пока народ спит. Совестно, – честное слово...
     – Дело твоё мужик...
     Ополоснув лицо и подхватив, «дипломат», в сопровождении Шурика, Алексей прошел в прихожую к выходу.
     – Э-эх, ты, зятёк..., а я так тебе верила... – напутствовала Мария Дмитриевна Алексея, выглянув из двери своей комнаты.
     «Всё, всё, Ершов, нужно в корне менять свою жизнь – довольно твоих безответственных загулов...» – казнил себя Алексей дорогой к дому. «Может быть, рвануть куда-нибудь в Клайпеду; от себя, и от всех разом...» Его гипертрофическое чувство независимости, иногда влекло его черт знает куда, и могло сотворить что-нибудь бесшабашное и непоправимое. «Ни в коем случае не дай себя вновь обуздать, – ты уже проходил эти науки. Поставить себя в зависимость от женщины – да, никогда!.. Выдержи Ершов паузу, – настоящею любовь, разлука только укрепляет и закаливает... Не дёргайся, от себя всё равно никуда не убежишь, а здесь у тебя вроде как всё налаживается – творческая работа и обретающая конкретные контуры стезя к образованию. Погоди, не руби с кондачка, дров наломать ты всегда успеешь...» 
     Одержимый идей всё поменять и сразу, Ершов перво-наперво, решил проехал в гостиницу «Узбекистан», он давно вынашивал надежду каким-то боком зацепиться в этом престижном заведении. Назвавшись в отделе кадров художником, – он предложил свои услуги. Но как оказалось, отдел кадров подобные вопросы не решал, так как в штатном расписании единица художника не была предусмотрена. Зато там-же, ему посоветовали обратиться к начальнику строительства.
     Начальник строительства отеля, Кривошеев Василий Борисович, показался Ершову очень деловым и вникающим человеком. Он выслушал предложение Алексея с интересом, и что-то прикинув в плане возможных оформительских работ, попросил его заглянуть к нему попозже, – через месяц-полтора, ближе к завершению отделочных работ. К великой радости просителя, начальник записал в блокнот его имя и фамилию, и как понял Алексей, тем самым поставил его дело на особый контроль.
     Ершов ни с кем не обмолвился ни словом, даже не поделился своими планами и, с Тахиром, дабы не спугнуть, отметившую его своим вниманием Фортуну. Также продолжал работать в Бектимире, хотя работа уже выпадала с некоторыми перебоями, и зарплата становилась всё более незначительной. При таком раскладе, Алексей появлялся в мастерской Камраули от случая к случаю, но как правило, Жорик разводил руками ссылаясь на сезонный штиль. Зато, круги от бурно отпразднованной, Ленькиной свадьбы, нет-нет, да и образовывались на глади, его вроде как начавшейся, относительно спокойной жизни.
     Чтобы шиковать – особых средств у Ершова уже не было и он, как и прочие смертные, чаще прибегал к услугам общественного транспорта. Однажды автобусом, с пересадкой на сквере, он, добирался до Бектимира, – справиться на счет работёнки у Тахира. Иногда, минуя Камраули, Мирумаров и сам находил себе заказы, или заказы находили его.
     Час утреннего пика давно миновал, и Алексей ехал полупустым автобусом сидя на сидении задней площадки, напротив двери. Раздумывать ему было о чем, и он был полностью погружен в свои не очень радужные мысли. На одной из остановок в автобус вошли две молоденькие девчушки. Одна из них мило улыбаясь, подсела к Алексею, совершенно бесцеремонно, как будто именно здесь у неё была назначена с ним встреча.
     – Привет Лешка! – эмоционально поздоровалась она, и чмокнула его в щёку.
     Ершов, вылупившись из скорлупы своих мыслей, растерянно одарил её блуждающим и туповатым взглядом.
     – Ты что, не узнаешь? Это я Лена, а это Светик... – указала она на подругу.
     Алексей понимал, что из ума он ещё вроде-бы не выжил, а вот напиться до беспамятства, он мог только на Ленкиной свадьбе.
     – А-а-а... Ленчик! – быстро вырулил Ершов в нужное русло. – Как же, конечно, помню!.. И тебя и Светика... – сестрички милосердные. Я тут просто немного призадумался, поэтому не сразу «въехал» ... Свадебку отметили, что надо!.. – погнал Алексей, нащупав твердую почву под ногами. – Нужно как-то встретится...
     – Я же тебе телефон, и свой домашний адрес оставила. Ты своими поцелуями заверил, что на следующий день обязательно позвонишь.
     – Совсем засуетился Леночка, да и номер телефона видать где-то в кармане костюма лежит... – Алексей глянул в окно автобуса. – Прости. Вот и сейчас пора бежать... моя остановка. Я непременно позвоню. Давай... «Мне ещё только этого не хватало...» Ершов поспешил покинуть автобус. Сейчас ему было не до девиц, да и финансы пели свои заунывные романсы...
     Большей частью малогабаритные работы, типа небольших плакатов или праздничных транспарантов, Алексей и Тахир разрисовывали у Мирумарова во дворе, или же, если погода была не очень, ютились у него в мастерской. Во время работы, друзья, о чем только не болтали, вспоминая самые потешные истории и курьёзные жизненные ситуации. Помалкивал Ершов только о своем намерении устроиться художником в гостиницу «Узбекистан», ему не хотелось бежать впереди паровоза, да и дело было не совсем ясным. Зато эпизодами, Ленькиной свадьбы, делился щедро, особенно её последствиями. Когда он рассказал Тахиру случай происшедший с ним в автобусе, друг чуть не зашелся икотой от смеха, такой уморительной показалась ему сценка.
     – ...И ты значит, ни ту, ни другую, совершенно не помнишь? – вволю отсмеявшись вопрошал Тахир, – Неужели так бывает?..
     – А вот представь себе, бывает...
     – Как жаль, что меня с тобой не было, уж я бы не растерялся... Их, – твоих сестер милосердия, как раз было двое, мы бы враз организовали поездочку на Ташморе... Э-эх... Леха, Леха, запорол такое славное рандеву...
     – Ты погоди, – перебил Алексей стенания сожаления коллеги. – Ты думаешь, этими девахами всё закончилось?.. Ага, жди... Забрел я вскоре после этого случая в ЦУМ, мне нужно было в отдел канцтоваров. Приостановился я значит возле прилавка витрины, ну и высматриваю карандаши нужной марки... Вдруг меня сзади кто-то обхватывает, и с возгласами: «Леха! Леха!» прижимает к себе. Скажу тебе честно, прижимает вполне ощутимо, совершенно не жалея сил... Я оборачиваюсь, смотрю совсем незнакомая красавица, а дальше происходит как в каком-то ужасном дежавю: – «Ты, что не помнишь?..» – «А-а-а.. на свадьбе, у Леньке...» – тычу я на удачу в накатанную колею, а сам думаю: – «Когда же будет конец этим наваждениям...»
     – И снова, без всякого продолжения?! – давясь смехом, удивленно восклицал Тахир.
     – Кажется, что-то брякнул о встрече, но это было исключительно для того, чтобы только побыстрее отвязаться. Таких провалов и завалов у меня ещё в жизни не бывало Тахирчик, – комично кривясь, поражался самому себе Алексей.
     – Нет, нет, Леха! Тебе непременно нужно отдохнуть! – задорно смеялся Тахир. – И, настоятельно рекомендую, – без всяких баб! У тебя диагноз – пресыщение женской лаской. Всё бросаем, и завтра же едем на денёк к Ахмаду на Ташморе. Необходимые продукты я возьму, ты прихвати две бутылочки водки. Сам понимаешь – одна Ахмаду и одна нам, а там уж как получится...
     Предложение Тахира пришлось Алексею по душе: устав от ожидания стабильной работы и амурных передряг он с удовольствием согласился. Как оказалось – совершенно не напрасно. Бархатный сезон ташкентского моря как нельзя, кстати, пришелся приятелям по душе: вволю наплескавшись и сделав большущий круг морем, на катере, к вечеру они чувствовали себя бодрыми и жизнерадостными. По крайней мере, Ершов – так точно.
     На вечернем застолье у Ахмада, организованным стихийно с моряками морской школы ташкентского ДОСААФ, Алексей познакомился с замом начальника школы, по политической части – капитаном второго ранга, Владимиром Ильичом Митиным. Школа готовила курсантов – комендоров военно-морского флота, а на Ташморе у них была своя учебная база с катерами и лодками. В приватной беседе, разговорившись, Митин, предложил Ершову работать у них в морской школе, художником-оформителем, – в Ташкенте.
     – Будем Алексей двигать патриотическую наглядную агитацию, по воспитанию курсантов. Работать будешь непосредственно под моим руководством. Время твоей занятости определим: мне, чтобы ты, за просто так, посиживать штаны тоже не нужно... Как у тебя с образованием?
     – Пока только изостудия... – для солидности ввернул Ершов.
     – Не густо... Ладно, этот вопрос мы как-то решим. В общем приходи.
     – Спасибо, Владимир Ильич, – поблагодарил Алексей капитана второго ранга. – Но пока конкретного ответа я вам дать не могу. Необходимо утрясти кое-какие дела... – предложение было весьма заманчиво, но Ершов пока не знал, чем обернутся его наметки в гостинице.
     – Вот видишь, как, кстати, мы проветрились! – оптимистично похлопал Тахир по плечу друга. – Теперь у тебя будет альтернатива. Рад за тебя, – становишься значимым. Я тебе ещё, когда говорил: «Камраули приходят и уходят, а диплом – документ на всю жизнь...» Учись, учись, Алексей!
     В один из дней, Тахир не скрывая радости, сообщил Ершову о подвернувшейся небольшой халтурке.
     – Только Леха, условие, об этом не должен знать Камраули, смотри не проговорись.
     – Я кажется с ним, особо и не откровенничаю. Но твою оговорку к сведению приму.
     – Одна мая родственница, хозяйка кафе в Паркенте, попросила сделать несколько небольших витражей из натурального стекла.
     – Ого! Я такие видел в Риге, только не знал, как их делают...
     – Ничего сложного, я тебя научу. Аванс хозяйка дала, включая деньги, и на приобретение материалов. Завтра поедем на скульптурный комбинат и разживемся цветными стеклами, а остальное дело техники. Тахир достал деньги и отсчитал сотню. Держи Леха, это тебе для поддержки штанов, полный расчет по окончании работы.
     – Ух ты, спасибо Тахирчик! Я сейчас как раз на мели.
     Работа с новым материалом, поглотила Ершова с потрохами. Теперь, по шаблону, он кроил стеклорезом цветные стеклышки и выкладывал из них декоративные натюрморты. Время неслось вскачь, Алексей даже частенько оставался ночевать у Тахира. Когда швы между стекол были заполнены черным цементом и витражи практически были готовы, восхищениям творению своих рук, у Алексея не было предела.
     – Ничем не хуже, чем в Риге...
     – А ты, говорил, не управишься. Человек может многое, нужно только иметь желание, – назидательно, но без тени апломба подметил Тахир.          
     Незаметно промелькнул обусловленный срок визита в гостиницу. Ершов не без волнения, вновь предстал перед начальником строительства. Василий Борисович, свое слово держал, и зачислил Алексея в штат, но с испытательным сроком, на должность, менеджера по рекламе. Должность, о которой Ершов не имел ни малейшего представления.
     – Начнем мы Алексей Максимович с элементарных табличек для кабинетов, – Василий Борисович игриво глянул на оформителя. – А конкретно, с моего кабинета – табличка должна быть четкой, читабельной и оригинальной.
     На русском и английском языках, директор написал текст и вручил бумагу Алексею.
     – Теперь иди в технический отдел выберешь материал. Там у них начальник, некий Иван Николаевич, – если будет артачиться скажи, что от моего имени, пусть они вырежут основу, из того, что тебе понравится. Как табличка будет готова, – ко мне, вот тогда и определим твою дальнейшую судьбу в нашем учреждении.
     У технарей, из предоставленного ему материала, Ершов выбрал органическое стекло молочного цвета. Ему вырезали нужный размер, и Алексей отправился домой сдавать свой экзамен на профпригодность. Работа была кропотливой; автор решил с левой стороны, посередине таблички поместить небольшую фирменную эмблему «Intourist», а от неё, через разделительную полосу расположить текст – занимаемой должности и фамилии владельца кабинета. Сверху по-английски, а снизу по-русски. На бумаге, плотно приклеенной мылом к стеклу, он нанес разметку. Когда все детали были вырезаны, и удалены ненужные элементы, он заштамповал открытые места густой краской синего цвета. Оказывается, навыки, полученные, и случайно подсмотренные, у Виталика, ему тоже пригодились, и более чем кстати. Освободив табличку от трафарета и тщательно отмыв её, он был вполне удовлетворен своим творением, такой ювелирной работы, он, кажется, ещё не делал.
     – Ого! Отлично! – воскликнул Василий Борисович, когда Ершов вручил ему готовую табличку. – Очень стильно и аккуратно, даже фирменную эмблему интуриста со всеми её мелочами, сумел изобразить. Молодец, нет слов. Я распоряжусь, в отделе кадров, чтобы тебя зачислили на работу, по совместительству, без всякой трудовой книжки. Зарплаты у нас не ахти, поэтому будешь работать три раза в неделю, дни выберешь на своё усмотрение. Будешь подчиняться только мне. Теперь марш, иди занимать свою мастерскую. Поднимешься на четырнадцатый этаж, скажешь горничный, чтобы дала тебе ключ от подсобного помещения.
     У Алексея чуть не подкосились ноги, когда он ступил в свои владения: у окна с выходом на лоджию стоял длинный, – типа тумбы, – отделанный темным фанерином, стол. В него был вмонтирован, работающий во всех режимах централизованный кондиционер. Вдоль стены диван. У стола стул и на тумбочке настольная лампа.
     – Это же самый настоящий жилой номер! – не удержался от восклицания Алексей.
     – Так оно и есть, – подтвердила горничная. – Только кровать поменяли на диван. 
     Проведя небольшой инструктаж, горничная вручила Ершову ключ с прикрепленным к нему довольно внушительным брелоком с тесненным на нем номером комнаты.
     – Уходя ключ, будите сдавать дежурной по этажу. Через стену расположен служебный лифт. Спускаться на административный этаж и в подвальное помещения технических служб, удобнее пользоваться им.
     Душевно поблагодарив горничную, Ершов принялся обживаться и планировать, как удобнее организовывать своё рабочее место. Он, а иначе просто не назовёшь, сходу влюбился в свою мастерскую. Однако нужно было делом оправдывать, оказанную ему столь высокую честь и такие комфортные условия. Алексей, воспользовавшись служебным лифтом, отправился к своему шефу, чтобы выразить признательность за участие, и определить первоочередные задачи по своей оформительской деятельности.
     – Давай, так, Алексей Максимович, мы сейчас продолжим изготовление дверных табличек для всей администрации гостиницы. За материалом, как и раньше, обращайся к начальнику службы технического ремонта. Кстати, он тебе и будет проставлять «восьмерки» за рабочие дни, но это пусть тебя не волнует, это простая формальность. Он в курсе нашей договоренности. В общем, скажешь Ивану Николаевичу, чтобы он дал распоряжение своим подчиненным и пусть они накроят тебе оргстекло необходимого размера. В отделе кадров возьмешь перечень кабинетов административного этажа; потом у гидов-переводчиков переведёшь текста на английский язык, и-и, с богом, Алексей Максимович. Чтобы не было никаких проволочек и заминок, – наставлял Василий Борисович, – говори всем, что ты мой заместитель по рекламной части. Здесь, видишь ли, очень много амбициозного и заносчивого люда, поэтому ты веди себя как начальник, а не какой-нибудь рохля, ни у кого ничего не выпрашивай, а требуй – разрешаю, где необходимо пользуйся моим именем, вот тогда у тебя всё сладится.
     Ершов, как и должно, неукоснительно принял слова директора к сведению.
     Свободным временем он ещё иногда заглядывать в шарашку к Камраули, но там с работой были большие перебои, сказывался несезон. Благо, если иногда выпадали вывески для базаров. Скудные гонорары, всё больше принимали форму подачек: «Дал, падлюка наживку, а теперь эксплуатирует по полной...» 
     Видя такую ситуацию, и нецелесообразность длинных разъездов, Алексей без всякого сожаления написал заявление об увольнении. Больше, пожалуй, об этом сожалели; Тахир, и сам Камраули.
     – Зря ты, конечно, так... Дела вот-вот наладятся, – агитировал его Жорик.
     – Ездить далеко, – обрубил Ершов.
     – Имей в виду, если что, можешь делать работу на дому.
     – Поглядим...
     Махинации Камраули раскрылись при расчете, когда Ершов заглянул в ведомости по своей заработной плате. Циферки маячили от пятисот рублей до семисот, а где-то и выше... Подле каждой суммы значилась подпись Ершова. Алексей онемел от неожиданности: вот значит, чего означали, его плутовские ужимки: мол, распишись на стенке...
     «Дать по жбану» – было первой мыслью Алексея. Но получив благодаря дутым суммам приличный расчет, Ершов поостыл: «...И потом, в чем его винить? Вознаграждение устраивало его до определенной поры, а откуда эти исчисления – не моё собачье дело... Он же мне протянул руку помощи, когда я остался без работы. Значит больше выходит добра... Ладно, живи, Жорик Камраули...»
     За окном четырнадцатого этажа гостиницы «Узбекистан» робко кружили первые эфемерные снежинки, некоторые залетали на балкон, но тут же таяли. Заканчивалась середина декабря. Ершов уверенно осваивался в отеле «Интурист», навел нужные контакты, касающиеся своей трудовых обязательств, знал с кем решать возлагаемые на него задачи. Был вполне авторитетен, и многие обращались к нему на вы, и по имени и отчеству. В мастерской у него было комфортно и уютно, сотрудники гостиницы наведывались к нему крайне редко, да и то исключительно по делу; так, что от работы его ничего не отвлекало. Гостей, для праздного времяпровождения он пока не приглашал. Сам же, в течение дня, а чаще ближе к вечеру, мог себе позволить присесть в кафе «Экспресс», за чашечкой кофе, или заглянуть в ресторан, чтобы выпить бутылочку чешского пива... Такими минутами Ершов чувствовал себя солидным и значимым, всецело захваченный эйфорией своего положения. Казалось, всё складывалось замечательно, но сердце частенько щемила тоска, он прекрасно осознавал, что виновником своего душевного разлада был он сам. Ведь это он, без всяких на то объяснений, оставил одну и другую; своих подруг. И чтобы, идти к кому-то мириться, ему мешало самолюбие. Преклониться перед женщиной, да не в жизнь!.. Да он и сам, до сих пор не определил, – к кому он благоволит больше, и к кому питает подлинные чувства... У него даже возникла совершенно дикая идея умчаться на Новый год в Сарыагач – на встречу со своей давней и светлой юностью. Алексею наивно казалось, что время там было остановлено навсегда, и он всегда мог попасть в желанный период. Заглянув мысленно, к своим гостеприимным родственникам, он прошелся с Ольгой – подругой кузины, по улочкам воинской части. Вечером оказался в сказочной феерии, празднично убранного Дома офицеров. Там, как всегда, царила, кружа голову, Людмила Решетникова...
   Однако реально взглянув на вещи, Алексей оставил всякие фантасмагории, и мысли о поездке, – сохранив прошлое, как трепетные грёзы...            
     Обе Людмилы – Кныш и Хмелевская, о себе, ничем знать не давали, а Ершову так хотелось похвастаться своей новой работой, а особенно этим шикарным и внушительным заведением, в котором он теперь трудился. Преступив как-то гордыню, он, купил охапку роз, и направился загладить свой проступок к Людмиле Кныш, перед ней, как считал Алексей, он – был виноват в гораздо большей степени.
     Потому как она его встретила, Ершов заключил, что Людмила сама всё это время изнывала в неведении, и с нетерпением ждала разрешения столь затянувшейся размолвки. Навязываться самой, ей претило девичье самоуважение, да и боязнь стороннего порицания и пересуда, тоже высилось своеобразным барьером.
     – Прошу тебя, не делай так больше Лешенька, – всхлипывала она, не то от радости, не то от печали, глядя на Алексея полными слез глазами. – Ты не знаешь, чего я только не передумала... Я, умру без тебя, – так и знай...
     Алексей прильнул к лицу Людмилы, и мокрый от её слёз целуя, нашептывал:
     – Никогда, никогда, больше я не обижу, и никогда не оставлю тебя... 
     Но заверениям, – «никогда» Алексей сам верил, весьма и весьма относительно. Он вкусил уже прелесть свободной и независимой любви и теперь больше урезонивал себя, чем увещал подругу.
     Ко времени возвращения Людмилы с работы, Алексей высматривал её на автобусной остановке, по улице Карла Маркса, только теперь уже с высоты четырнадцатого этажа, самой шикарной гостиницы Ташкента. Людмила, выйдя из автобуса, запрокидывала голову и искала между сливающихся воедино, линий этажей, силуэт Алексея. Если же этаж хранил безмолвие Людмила пересаживалась на автобус и ехала домой. Но когда всё складывалось, и Алексей был на месте, они, увидев друг друга, принимались усиленно махать руками. Затем Ершов спускался вниз, к входу в гостиницу, и они вместе, направлялись или домой, или мимо почтительно кивающего Алексею швейцара, проходили в отель. Словом, всё зависело от занятости Алексея. Если оставались, какие-то недоделки по работе, то они центральными, скоростными лифтами поднимались к нему в мастерскую. Но чаще, сложившимися встречами, они располагались за барной стойкой кафе-экспресс, где Ершов изображая завсегдатая – делово распоряжался:
     – Ну-ка, Мариночка, сделай нам пару чашечек кофейка, а мне капни в чашечку коньяка... 
     Он хорошо помнил наставления шефа – Василия Борисовича, и своего статуса не ронял. Однажды он даже повёл Людмилу в бар для иностранцев. Её восторги радовали Алексея вдвойне: от восхищений подруги, и от осознания своей значимости в таком «крутом» мирке. Доступ в бар, предоставлялся исключительно иностранцам. Но у Ершова, с некоторых пор, появились привилегии, и от случая к случаю, он этим пользовался. Людмиле, он объяснил своё такое исключительное положение, тем что, дескать, иногда оказывает бармену услуги в плане работы, но он решительно умалчивал обстоятельства, при которых возникли их столь любезные отношения. Потому, что исток этой истории, всё ещё имел продолжение. И, это было тайной, и тайной не только его...
     Заверяя в любви Людмилу, он имел одновременно тайную интрижку, сам не понимая, для чего, и главное, зачем?.. Этот закулисный флирт Ершов хранил, как зеницу ока, вернее, как кощей своё бессмертие... Ближайшем времени, он намеревался покончить с этой страстью, не ведущим, ни к чему, кроме лишних проблем. Тем более, он почти поклялся Людмиле, что больше никогда в жизни не доставит ей никаких огорчений. Но острота жизненных ситуаций, а может просто, всепоглощающее желание любви, почти всегда брала верх над разумом. И пока, – всё оставалось на пока...      
     Оставив Сарыагач – грёзой, Новый год Ершов решил отметить у себя дома, пригласив всю свою сложившуюся дюжую компанию: и Людмилу, и Шурика, и даже а-ля Сашу... По известным причинам в неё не входили только Валерия и Костюшко.
     Отношения Ершова и сестры Шурика обретали всё более конкретный характер.
     – А я тебе говорила ковбой, – пошучивала а-ля Саша, – никуда ты от своего шурина не денешься... Крепко, крепко, он тебя прищучил... Ершов совершенно на неё не обижался, он только снисходительно лыбился в ответ, будучи совершенно уверен, что это, ещё большой вопрос – кто, кого «прищучил».
     Минула зима, снова распахнула свои ласковые объятия весна. Казалось, Алексей обрел полную идиллию. Всё складывалось, как он хотел: клёвая работа в солидном заведении, плюс кое-какие подработки, включая и конторку Камраули. Ко всему прочему – любящая и красивая невеста – без пяти минут жена. Дело оставалось за малым: поступить в институт...
     Но, как оказалось, – так да не так, очередной сумятице всё же нашлось место в забубенной головушке Ершова. Замешательство явилась оттуда, откуда он меньше всего его ожидал. Как-то раз, возвращаясь поздно домой, Алексей обнаружил в почтовом ящике конверт без штемпеля со знакомым автографом. Послание бесспорно было от Людмилы Хмелевской.
     – Хм, – усмехнулся он. – Ты подруга, мастерица ворошить былое, – никогда не знаешь, что и когда от тебя ожидать... 
     Ершов врал себе, – его чувства к Хмелевкой, всё ещё трогали его. Какая-то трепетная волна, от предстоящей встречи с былым, всё же всколыхнула его сердце.
     Поднявшись в квартиру, он традиционно закурил сигарету и не без волнения, распечатал конверт.         
      
             Моё почтение, монсеньёр!
     Мне надоело думать. Решила всё высказать, а вернее написать. Но не потому, что бумага всё выдержит, а потому, что, то, что написано пером – не вырубишь топором. Все, что я напишу сейчас, – истинная, правда. Да, Алексей, я тебя люблю. Но говорю это не для того, чтобы ты пришел. Да я и сама не пошевельну больше и пальцем, чтобы мы были вместе.
     Знаешь, так много надо сказать, мысли путаются в голове. Поэтому не удивляйся, если я буду перескакивать с одного на другое.  Во-первых, опять о Салавате. Тебе плохо от того, что он меня целовал? Да, он меня целовал! Но не я ведь ему на шею кинулась, не я его просила. А ты сам то? Разве ты не целовал Татьяну Седову, Елизавету, Решетникову Людмилу, другую Людмилу и многих, многих других? Я ведь всех не знаю, поэтому не могу перечислить. Ведь ты же их целовал, так ведь? И отзывался о них не ахти, как хорошо. Ну что же с того, что меня целовал Салават?  Я же к нему совершенно равнодушна, относилась как к другу. И всё. Ты же видишь, что я многим нравлюсь... И, если с каждым я буду резка, у меня останутся лишь враги. Поэтому всегда я стараюсь сохранить дружеские отношения. Я тебя всегда уважала и хотела видеть тебя в числе своих друзей. Я хотела полюбить тебя. И вот оно случилось. Сейчас я живу большой любовью, пусть даже безответной. Я это заслужила.  Я чувствую себя духовно богатой и знаю, что живу не просто так. Мне сейчас хочется быть лучше, добрее, отзывчивее. Не знаю, долго ли это продлится.
      И вот еще что. Ты обиделся, когда Боря сказал, что ты о себе высокого мнения. Да, это действительно так. Ты прелесть, но зарос грязью. И тебя надо отмывать. Может быть, Люда сможет это сделать. И я буду молить бога, чтобы это было именно так. Хочу пожелать тебе счастья в семейной жизни.
     Ну, а теперь об измене, которую ты видишь в том, что ко мне, случалось, приходил кто-то... Однако зачастую ты проводил время с другими (надеюсь, ты понимаешь, что я подразумеваю под фразой «проводить время»). Твоя жизнь распутна. Как ты этого не понимаешь? При этом, ты хочешь обидеть меня... По твоим словам, если любишь, несомненно, надо бережно относиться друг к другу. А ты парень и моя честь в твоих руках.
     Интересно, твоя Люда до тебя была девочкой? Когда вы поженитесь, ты не раз ей напомнишь о чести. Да, я о ней хорошего мнения, но как я поняла, ваши отношения вышли из рамок. Я буду рада ошибиться. Если ты собираешься жениться, тогда зачем ты хотел обесчестить меня? Ведь если бы это произошло, я бы повесилась или утопилась. У меня ещё ни с кем не было ничего подобного, а ты уже побывал в «Японской комнате». Подумай сам, есть ли за что тебя любить, ведь ты же погряз в разврате…
     Но я всё равно тебя люблю. И моя любовь меня возвысит, а не опустит на дно. Ладно, хватит о плохом. Лучше поговорим о твоем будущем. Я очень прошу тебя: иди учиться. Ты же талант, но этот талант надо обогащать. Можешь не слушать меня, но когда-нибудь поймешь, что я была права...

Что ж... Прощай, моё прошлое.

     «...Это всё отголоски Лёнькиной свадьбы, – круги её последствий ощущаются до сих пор...» – заключил Алексей, прочтя письмо. – «Вот и пришло время, что ты призналась мне в любви; как гласно, так и на бумаге. Нет, не думай, я не ухмыляюсь самодовольно, выиграв какую-то затаённую битву, – нет, я с женщинами не воюю. Мне единственно, что остается непонятным: – ты не любила меня чистым и светлым душою – юношу, а теперь признаёшься в любви –ветряному, погрязшему в разврате эгоисту, – в преддверии его женитьбы... Я знаю, это твой крик отчаяния, нечто подобное когда-то испытал и я... Не нужно унижений, и тем более, унизительных писем – пусть всё остаётся, как ты справедливо говоришь: – «В нашем прекрасном прошлом». Если ты помнишь я считал и считаю себя фаталистом, так что пусть оно – как будет, – так и будет...»
     Алексей подошел к книжному шкафу, достал томик Брет Гарта. Хроникой воспоминаний вновь отозвался трепетно хранимый фетиш... Встряхнувшись от грез, Алексей захлопнул книгу и жестко произнес:
     – Что ж, прощай...