Исповедь старого следопыта

Памяти Карла Мая, подарившего миру Виннету и Шеттерхэнда

   

    Он ждал меня на веранде своего бревенчатого дома, затерянного в лесах среди прерий. Олд Шеттерхэнд - так звали его здесь, на Диком Западе. Для меня же, скромного летописца из Саксонии, он был просто старым другом, с которым мы переписывались много лет.
- Долго же вы добирались, друг Май, - произнёс он, и его голос, обычно твёрдый как кремень, сегодня звучал иначе. Глуше. - Но я рад, что вы здесь. Мне нужно кое-что рассказать вам. То, что не попало ни в один ваш дневник.
   Я сел напротив, достав блокнот и карандаш. Старый охотник усмехнулся краем губ.
- Спрячьте, Карл. Это не для записей. Вернее это для одной-единственной записи, которую вы сделаете потом, когда я закончу. Для себя. Для правды.
 Он снял шляпу, положил её на колени и долго смотрел на горизонт, где небо встречалось с бескрайней равниной.
- Все знают историю про то, как мы с Виннету стали братьями. Про плен, про испытание, про кровь. Красивая история. Правильная. Для книг она хороша.
  Он перевёл взгляд на меня, и я увидел в его глазах ту самую глубину, которую тщетно пытаются передать художники, рисующие Великие Равнины.
- Но до того как мы стали братьями по духу, мы встретились однажды. И длилась та встреча не дольше вздоха раненого бизона. Мы обменялись парой слов, как два незнакомца на большой воде, чьи лодки случайно столкнулись бортами.
  Шеттерхэнд замолчал, и в тишине я услышал, как где-то далеко прокричал ястреб.
- А через час начался ад. Тот самый ад, после которого не становятся врагами. После которого либо умирают, либо становятся братьями навсегда.
  Он повернулся ко мне всем корпусом.
- Вы будете первым, кто узнает эту историю целиком, Карл. Не для того, чтобы напечатать её в своих книгах про индейцев. А для того, чтобы знать: никакая дружба не рождается просто так. За самую крепкую всегда платят самой высокой ценой.
  Старый охотник набил трубку, раскурил её и, глядя на сизый дым, поднимающийся к потолку веранды, начал свой рассказ. Рассказ о том, как в одном из зелёных уголков Америки, на празднике, который должен был стать днём мира, началась война. И как посреди этой бойни два человека, едва успевших узнать имена друг друга, спасли не просто жизни - они спасли ту самую великую дружбу, о которой теперь слагают легенды.
  А я, Карл Май, скромный саксонский писатель, приготовился записывать. Не для печати, для памяти. Чтобы когда-нибудь, когда старого следопыта не станет, мир узнал правду.

    Человек, который не искал встречи.

    В тот год я ещё не был Шеттерхэндом. Звали меня просто Карл, и от своего тёзки-писателя я отличался примерно так же, как волк отличается от собаки, а горный ручей от воды в городском фонтане. Он сидит в уютном кабинете, попыхивает трубкой и записывает истории, которые ему рассказывают другие. А я эти истории живу. Жил. Кровью, потом, мозолями на руках и бессонными ночами, когда приходится выбирать: замёрзнуть, или сгореть, умереть от голода, или съесть то, что ещё вчера было твоим другом. Впрочем, это я уже потом научился так красиво говорить. Тогда я просто молчал и делал дело.
  В Америку я попал не за славой и не за золотом - золота у меня всё равно никогда не водилось дольше одного вечера. В Германии мне стало тесно. Не в карманах - там было пусто, как в церкви в будний день, а в душе. Леса, по которым я бродил мальчишкой, стали слишком малы. Я знал в них каждую тропу, каждый ручей, каждый камень, за которым можно спрятаться от отцовского ремня. Здесь, за океаном, леса были такими, что можно было идти неделю и не встретить ни одной живой души. Или встретить и тогда уже не идти дальше никогда.
  Пароход вонял так, что первое время меня тошнило даже от собственных мыслей. Трюм, где мы ехали, напоминал бочку с селёдкой, которую забыли вымыть после того, как селёдка сдохла. Люди вокруг кашляли, молились, ругались и умирали - коих зашивали в парусину и бросали за борт, и это было единственное зрелище, ради которого стоило подниматься на палубу.
  Когда я ступил на американскую землю, у меня не было ничего, кроме одежды, ножа и чувства, что теперь я пропаду, или выживу и никто мне не поможет.

  Как я стал охотником.

  Я не становился охотником специально. Просто однажды я понял, что хлеб в лавке надо покупать, а деньги брать неоткуда. Работа на ферме закончилась тем, что фермер попытался меня надуть с оплатой, а я попытался объяснить ему, что это плохая идея, кулаками. Фермер был крупный, но медленный, а я был злой и голодный - это сочетание посильнее всяких мускулов. После этого пришлось уходить в лес. Подальше от шерифа, который, как назло, оказался двоюродным братом того фермера.
  В лесу я встретил старого следопыта. Он был пьян, грязен и вооружён до зубов. Я подумал:"Вот человек, который знает, как здесь выжить". Он подумал:"Вот дурак, которого можно обобрать". Мы оба ошиблись.
  Старик учил меня читать следы, различать птиц по голосам, находить воду и не паниковать, когда кажется, что заблудился навеки. Я учил его не пить хотя бы через день. Ничему не научил - он замёрз через две зимы, заснув в сугробе после особенно удачной охоты на бизонов. Бизонов он, правда, не убил, а вот виски нашёл отличное. Я похоронил его там же, в лесу, и забрал его карабин. Хорошее было ружьё. Я назвал его "Старуха" - за характер. Оно любило стрелять чуть левее того места, куда я целился, но зато никогда не подводило в самый нужный момент.

  Как пахнет праздник, который станет смертью

  В то утро я проснулся от того, что замёрз. Костер погас ещё затемно, а одеяло было тонким, как совесть торговца лошадьми. Я встал, размялся, пожевал вчерашнего мяса и пошёл по следу оленя. След был свежий. Олень прихрамывал на заднюю ногу, значит, далеко не уйдёт. Я шёл не спеша, прислушиваясь к лесу, втягивая носом утренний воздух, в котором мешались запахи прелой листвы, сосновой смолы и близкой воды. И вдруг, другой запах. Дым. Но не тот, от костра охотника, или одинокого траппера. Там, впереди, пахло большим костром. Много дров, много людей. И ещё - жареным мясом. Много мяса. Я насторожился. Лес кончился внезапно, как будто кто-то ножом отрезал деревья. Передо мной лежала долина, а в ней - лагерь.
  Я лёг в траву и стал смотреть. Лагерь был большим. Стояли палатки - не индейские типи из шкур, а армейские, брезентовые, какие возят с собой солдаты. Между ними суетились люди в синих мундирах. Но главное было не это. Главное - индейцы. Их было много. Сотни. Я видел разные племена - по причёскам, по раскраске, по тому, как сидели на лошадях те, кто ещё не спешился. Сиу, шайенны, команчи... И апачи. Я узнал их по осанке - даже спешившись, без оружия, они держались так, будто готовы в любой момент превратить голые руки в смертельное оружие.
  Оружие. Я похолодел. Их разоружили. Всех до единого. В стороне от лагеря, под навесом, охраняемым солдатами, лежали горы карабинов, копий, томагавков, ножей, луков. Индейцы были безоружны.
- В знак доверия, - прошептал я и сплюнул.
Этому "доверию" я уже научился. Белые люди любят говорить о доверии, когда готовят западню.
  Почему я не ушёл? Я мог уйти. Должен был уйти. Олень давно ушёл - ему хватило ума не соваться в эту мышеловку. Я мог развернуться, уйти в лес и забыть про эту долину, как забывают про дурной сон. Но что-то меня держало. Любопытство? Нет. Любопытство я вытравил из себя ещё в первую зиму, когда оно чуть не стоило мне жизни - полез посмотреть, что за зверь шуршит в кустах, а это оказался гремучник.
Злость? Тоже нет. Какое мне дело до индейцев? Они мне ничего плохого не сделали. Хорошего тоже. Мы были чужими.
  И всё-таки я не уходил. Я смотрел на этот лагерь, на эту показную дружбу, на улыбающихся офицеров, которые хлопали вождей по плечам, и внутри у меня росло чувство, которое я тогда не умел назвать. Потом, много лет спустя, Виннету научил меня одному слову на своём языке. Оно значило примерно "предчувствие беды, когда ты ещё не знаешь, какой именно, но уже чувствуешь запах крови".
 Я слез с пригорка, отряхнул колени и пошёл в лагерь.

  Как меня встретили.

  Меня заметили сразу. Двое солдат у входа в лагерь переглянулись, и один положил руку на кобуру.
- Стой, кто идёт?
- Охотник, - ответил я. - Заблудился.
- Заблудился он, - хмыкнул второй. - Прямо к празднику заблудился.
- Не знал, что тут веселье.
- Ладно, проходи.
Солдат ткнул пальцем в моё ружьё:
- Оружие сдай.
Я заколебался. "Старуха" - так я звал свой карабин - была со мной в десятках переделок. Она спасала мне жизнь, кормила меня. Отдать её в чужие руки...
- Давай-давай, не задерживай, - солдат протянул руку. - Здесь все без оружия. Праздник мира.
- Праздник мира. Я сплюнул, но ружьё отдал. Солдат отнёс его к куче другого оружия: горы карабинов, копий, томагавков, ножей, сваленных под навесом в стороне от лагеря. Охраняли это добро двое часовых, но охраняли лениво, вполглаза. Кому придёт в голову красть оружие с праздника?
  Я вошёл в лагерь пустой, как только что родившийся. И сразу почувствовал себя голым. Внутри лагерь гудел, как растревоженный улей. Индейцы сидели группами, ели мясо, пили что-то из мисок. Белые сновали между ними с бутылками, подливали, угощали. Кто-то уже покачивался, кто-то пел - не то молитвы, не то просто так.
  Я сел с краю, там, где было поменьше народу, и стал наблюдать. Я сидел и смотрел, как индейцы едят. Они ели жадно - видно было, что многие давно не видели такого угощения. Кто-то пил вино, кто-то отказывался, и тогда белые начинали уговаривать, хлопать по плечам, смеяться. И вдруг я почувствовал взгляд. Это трудно объяснить словами. Просто в какой-то момент понимаешь: на тебя смотрят. Не просто скользнули глазами, а смотрят пристально, изучающе, как будто читают по лицу всю твою жизнь. Я поднял голову.
  Он сидел отдельно от других. Не с вождями, не с воинами - чуть в стороне, на небольшом возвышении, откуда было видно всё. Молодой. Моложе меня, пожалуй. Но в осанке чувствовалась порода, которая не даётся годами, а даётся кровью. Длинные чёрные волосы перехвачены ремешком. Орлиный профиль. Глаза чёрные, глубокие, спокойные.
 Спокойные - это самое страшное. Когда вокруг пьянка, суета, чужие люди, а он сидит и смотрит так, будто видит тебя насквозь и знает что-то, чего не знаешь ты.
  Апач. Я понял это не по одежде - одежда была праздничная, не отличишь. По тому, как держались другие рядом с ним. Даже вожди других племён косились на него с уважением, смешанным с опаской. Как будто рядом сидел не молодой воин, а старый шаман. Он не пил. Вино стояло перед ним нетронутым, и в глазах была та ясность, какая бывает только у тех, кто привык видеть правду, какой бы горькой она ни была. Наши взгляды встретились.
  Он смотрел на меня долго. Секунд десять, наверное. За это время можно успеть испугаться, рассердиться, отвернуться. Я не отвернулся. Я смотрел в ответ спокойно, как смотрят на опасного зверя, с которым не хочешь драться, но и бежать не собираешься. Потом он кивнул. Чуть-чуть, одними глазами. Это не было приглашением. Это было:"Я тебя заметил. Ты не такой, как все. Подойди, если хочешь". Я встал и подошёл.
- Ты не похож на остальных, - сказал он по-английски. С акцентом, но чисто. Видно, учился у белых.
- Ты тоже, - ответил я.
Он ждал, что я скажу ещё что-то. Я молчал.
- Ты не боишься? - спросил он.
- Чего?
- Меня. Моих воинов. Всего этого.
- Боюсь, - честно ответил я. - Но бояться и показывать страх - разные вещи.
Он усмехнулся. Чуть-чуть, одними уголками губ. Но в глазах мелькнуло что-то тёплое.
- На каком языке ты думаешь? - вдруг спросил он.
Вопрос был неожиданный. Я задумался.
- По-немецки, наверное. Хотя уже путаю. Бывает, проснусь и минуту соображаю, где я и кто вокруг.
- Хороший знак, - сказал он. - Когда человек перестаёт помнить, на каком языке он родился, значит, он стал частью этой земли.
Я промолчал. Мне показалось, он говорит не со мной, а с кем-то внутри себя.
- Виннету, - сказал он, коснувшись рукой груди.
- Карл, - ответил я. - Но здесь меня зовут иначе. Пока не скажу как.
- Ты гордый, белый. Это опасно.
- Я знаю.
  Больше мы не сказали друг другу ни слова. Я кивнул, он кивнул в ответ. Я вернулся на своё место, он остался на своём. Но я знал: теперь он меня запомнил. И я его тоже.

   Пир перед пропастью

   Я сидел на краю человеческого муравейника и смотрел. Вокруг кипела жизнь - такая шумная, пёстрая, суетливая, что у меня уже через полчаса начала болеть голова. Индейцы разных племён сидели группами, и каждая группа держалась особняком, хотя все были на виду. Сиу - те, что с гордо поднятыми головами и в орлиных перьях, - расположились справа от длинного стола. Шайенны, чьи воины славились своей отчаянной храбростью, заняли место ближе к реке. Команчи, лучшие наездники равнин, не слезали с лошадей даже здесь, хотя оружие у них отобрали. Кони стояли рядком, и воины сидели в сёдлах, как вкопанные. Апачей было меньше всех. Они держались особняком, чуть в стороне от остальных, и Виннету был среди них самый молодой, но, как я успел заметить, именно к нему обращались другие апачи, когда хотели что-то спросить, или решить.
  Между всеми этими людьми сновали белые. Солдаты в синих мундирах, какие-то штатские в сюртуках и котелках, несколько человек в дорогих костюмах, явно начальники. Они улыбались, хлопали индейцев по плечам, подливали вино, подкладывали еду. Суетились.
  Слишком суетились. Я видел таких раньше. Торговцы, которые сначала улыбаются, а потом обсчитывают. Агенты по делам индейцев, которые обещают горы золота, а привозят только пустые обещания и одеяла, заражённые оспой. Здесь было то же самое, только в больших масштабах.
  Запахи мешались в один тяжёлый, сладковато-кислый ком. Пахло жареным мясом - его готовили прямо здесь, на вертелах, и жир капал в огонь, шипел и дымил. Пахло кукурузными лепёшками, пресными и сытными. Пахло табаком - индейцы курили трубки, передавая их по кругу, и дым вился над головами сизыми змейками. И поверх всего этого резкий, приторный запах вина. Его было много. Бочки стояли в ряд, и солдаты черпали оттуда ковшами, разливали в кружки, в миски, в тыквенные бутылки - во что придётся. Вино лилось рекой.
  Кто-то из индейцев уже покачивался. Кто-то пел - не военные песни, а что-то тягучее, пьяное, нестройное. Кто-то просто сидел, уставившись в одну точку, и губы его беззвучно шевелились. Я смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает злость. Не на индейцев, на тех, кто это устроил.
- Хорошо сидишь, - раздалось сбоку.
Я повернул голову. Рядом, прямо на траву, тяжело опустился пожилой индеец. По раскраске и одежде - сиу. Лицо в морщинах, волосы с проседью, но руки крепкие, жилистые и взгляд  цепкий, несмотря на годы.
- Место не занято, - ответил я.
- Место занято, — усмехнулся он. - Ты сидишь. Я сижу. Значит, место занято двоими. Ты не против?
Я покачал головой. Он достал трубку, раскурил её, протянул мне. Я взял. Так полагалось - если сидишь рядом с индейцем и он предлагает трубку, отказываться нельзя. Обидится.
Мы покурили молча. Потом он сказал:
- Ты не похож на остальных белых.
- Я знаю.
- Ты уже это говорил сегодня? - он усмехнулся.
- Говорил. Одному апачу. Молодому.
- А, Виннету, - старик кивнул, как будто это имя было у всех на слуху. - Хороший воин. Сын Инчу-Чуны. Отец его  мудрый вождь. Сын будет ещё мудрее, если доживёт.
- А что ему может помешать дожить? - спросил я, глядя прямо в глаза старику.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом перевёл глаза на суетящихся белых, на бочки с вином, на солдат, которые стояли чуть поодаль, положив руки на ружья.
- Ты умный, белый, - сказал он тихо. - Сам видишь.
- Вижу.
- И молчишь.
- А что я могу сказать?
Он тяжело вздохнул, забрал у меня трубку, затянулся сам.
- Ничего. И я ничего. Мы все здесь гости. А гости не указывают хозяевам.
Он поднялся, кряхтя, и ушёл, не попрощавшись. Я остался сидеть, и внутри у меня всё похолодело от его слов.

  Кулуарные переговоры (чего не видят индейцы)

А теперь я расскажу вам то, что видел только я. Потому что индейцы сидели за столами, ели, пили, разговаривали. А я сидел с краю и мог незаметно наблюдать за тем, что происходит за их спинами.
  Там, в стороне от праздника, стояла большая армейская палатка. Обычная, брезентовая, каких много. Но к этой палатке то и дело подходили люди. Не солдаты - начальники. Входили внутрь, выходили, и лица у них становились всё более довольными. Я присмотрелся внимательнее.
  Вход в палатку охраняли двое. Не простые солдаты, по выправке видно, сержанты. Один высокий, рыжий, с обветренным лицом. Другой пониже, но такой широкий в плечах, что казался квадратным. Они стояли навытяжку и провожали глазами каждого, кто входил. Я сделал вид, что поправляю мокасин, и незаметно подвинулся ближе. Ветер дул в мою сторону, и я мог слышать обрывки разговоров.
- ...все готово, полковник...
- ...сигнал дадим, когда большинство...
- ...оружейный склад в лощине, вон за теми деревьями...
- ...пусть нажрутся сначала, тогда и...
Дальше я не расслышал - кто-то громко захохотал за моей спиной, заглушая слова. Но и того, что я услышал, хватило. Оружейный склад. В лощине. За деревьями.
  Я осторожно оглянулся. Туда, куда показывал говоривший, и действительно, метрах в трёхстах от лагеря, за полосой кустарника, виднелась ложбинка. Если там спрятано оружие... Значит, бойня готовилась заранее. Значит, этот "праздник мира" был ловушкой с самого начала.
  Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Что делать? Вскочить, закричать? Меня пристрелят раньше, чем я успею открыть рот. Уйти в лес и забыть? Но как забыть, когда здесь начнётся такое, отчего земля станет красной?
  В этот момент из палатки вышел человек. Не военный - штатский, в длинном сюртуке и цилиндре. Лицо холёное, сытое, с бакенбардами. Он остановился, оглядел лагерь, и на губах его появилась улыбка. Такая улыбка бывает у кота, который наелся сметаны и смотрит на мышь, зная, что мышь уже в мышеловке. Он подозвал одного из сержантов, что-то тихо сказал ему. Сержант кивнул и быстрым шагом направился к группе солдат, которые стояли чуть поодаль. Те засуетились, начали перестраиваться, проверять амуницию.
Я понял: скоро. Очень скоро.
 А индейцы пировали. Я смотрел на них и думал: видят ли они то, что вижу я? Чувствуют ли опасность? Или вино и угощения затуманили им головы настолько, что они уже ничего не замечают?
  Вот группа сиу. Их человек двадцать. Сидят плотным кругом, в центре - старый вождь с длинными седыми косами, украшенными медными подвесками. Он что-то рассказывает, жестикулирует, и молодые воины слушают его раскрыв рты. Перед каждым миска с мясом и кружка с вином. Кто-то пьёт жадно, запрокидывая голову. Кто-то только пригубливает.
  Вот шайенны. Эти держатся настороженнее. Их вождь молодой, с пронзительным взглядом, почти не притрагивается к еде. Он смотрит по сторонам, и я вижу, как его рука то и дело тянется к поясу, где должна висеть трубка мира, или нож. Но пояса пусты. Он хмурится, но молчит.
  Вот команчи. Эти вообще не слезают с лошадей. Им приносят еду прямо туда, они едят в сёдлах, и кони под ними перебирают ногами, нервничают - чувствуют что-то, чего не чувствуют люди.
  А вот апачи. Виннету сидит на своём месте, и перед ним по-прежнему нетронутая кружка. Воины вокруг него, человек десять, тоже не пьют. Я вижу, как они переглядываются, как обмениваются короткими фразами, почти беззвучно. Один из них, пожилой с глубоким шрамом через всю щёку, что-то тихо говорит Виннету, и тот кивает. Потом Виннету поднимает глаза и смотрит прямо на меня. Я не отворачиваюсь. Я смотрю в ответ и медленно, очень медленно, чтобы никто не заметил, качаю головой. Один раз. В сторону - туда, где стоит палатка, где суетятся солдаты, где в лощине спрятано оружие. Виннету смотрит. Потом его взгляд скользит в ту сторону, куда я показал. Возвращается ко мне. И в его глазах я читаю:"Я понял". Больше он на меня не смотрит. Но я знаю - он предупреждён. И теперь всё зависит от того, успеет ли он что-то сделать.
  Последние минуты тишины. А пир шёл своим чередом. Кто-то из индейцев уже начал танцевать - не военный танец, а так, пьяный, шатающийся. Белые хлопали в ладоши, подбадривали, подливали ещё. Кто-то пел заунывно, протяжно, как поют над умершими. Странная песня для праздника.
Кто-то просто лежал на траве, раскинув руки, и смотрел в небо. Глаза у него были открыты, но ничего не видели.
  Солнце поднималось всё выше. Становилось жарко. Мухи роем вились над объедками. Где-то заржала лошадь, и ей ответил жеребёнок. Я сидел и считал про себя. До чего? Сам не знал. Просто считал, чтобы не сорваться, не вскочить, не закричать.
Раз. Два. Три. Солдаты перестраиваются. Четыре. Пять. Шесть. Вон тот, с рыжими усами, поправляет ремень. Семь. Восемь. Девять. В палатку вошли ещё трое. Десять.
И вдруг - крик. Он раздался со стороны сиу. Кто-то из молодых воинов схватился за горло, упал на колени и захрипел. Лицо его посинело, изо рта пошла пена.
- Отрава! - заорал кто-то по-английски. - В вине отрава!
  И началось.
Я не успел даже вскочить. Всё произошло в одну секунду и растянулось на вечность.
Индейцы, которые пили вино, начали падать. Кто-то хрипел, кто-то бился в судорогах, кто-то просто обмяк и замер навсегда. Те, кто не пил, вскакивали, хватались за ножи, которых не было, и тут же падали под пулями. Солдаты стреляли не целясь. Они просто построились в две шеренги и палили в толпу. Бах! Бах! Бах! Как на учениях в мишени.
  Крики. Стоны. Ржание лошадей, которые вставали на дыбы, топтали упавших. Запах пороха, резкий, удушливый, перебивающий даже запах крови.
  Я видел, как старый сиу, с которым мы курили трубку, пытался прикрыть собой молодого воина. Они упали вместе - оба мёртвые, даже не успев добежать до оружия.
Видел, как команч на лошади влетел в толпу солдат, сбил троих, но четвёртый выстрелил в упор, и конь рухнул, придавив всадника.
Видел, как шайеннский вождь - тот, что не пил и всё время оглядывался успел метнуть нож, единственное, что у него осталось. Нож вонзился в горло сержанту, и тот упал, зажимая рану руками. И среди всего этого - Виннету. Он не бежал. Он шёл. Спокойно, как будто вокруг не стреляли, не умирали, не кричали. Он шёл к тому месту, где лежало оружие. Я понял его замысел: прорваться к ружьям, дать своим хоть что-то, чем можно защищаться. Но солдаты тоже это поняли. Трое отделились от шеренги и побежали наперерез. Я рванул туда же. Не думал. Не выбирал. Ноги сами понесли.
  Я врезался в крайнего солдата плечом, сбил его с ног, вырвал ружьё. Второй развернулся ко мне, но я уже стрелял - прямо в живот, даже не целясь. Третий успел выстрелить, но пуля прошла мимо, и я ударил его прикладом в висок Повернулся. Виннету стоял в двух шагах. Он смотрел на меня, и в глазах его не было удивления. Только понимание.
- Бежим! - крикнул я. - За мной!
И мы побежали. Прочь от этого ада, прочь от криков и выстрелов, в лес, где можно спрятаться, где можно выжить.
  Виннету бежал, прижимая руку к боку. Я видел, как между пальцев сочится кровь. Он был ранен. Тяжело. Но он бежал. И я бежал рядом.

   Двое в лесу

   Лес встретил нас тишиной. Сначала мы бежали. Вернее, бежал я, а Виннету падал, поднимался, снова падал. Кровь хлестала сквозь пальцы, заливая землю. Я тащил его, перекинув руку через плечо, и чувствовал, как горячая липкая влага пропитывает мою рубаху. Потом он упал и не встал. Я стоял над ним, слушал, как где-то позади всё ещё трещат выстрелы, кричат люди, ржут обезумевшие лошади. Потом выстрелы стали реже. Потом стихли совсем. Тишина. Такая тишина, которая хуже любого крика.
 Я опустился на колени рядом с Виннету. Глаза его были закрыты, лицо белое, как выделанная кожа. Я расстегнул его рубаху и увидел рану. Пуля вошла под ребра и вышла, кажется, с другой стороны - сквозное. Плохо. Такие раны, или убивают сразу, или заставляют мучиться перед смертью.
- Эй, - сказал я. - Ты меня слышишь? Эй, вождь.
Он не отвечал. Я огляделся. Лес стоял стеной. Где мы? Куда бежали? Я не знал. Помнил только одно: надо спрятаться, пока не начали прочёсывать лес. Я взвалил его на спину. Он был лёгким - легче, чем должен быть мужчина. Видно, война и голод сделали своё дело. Я пошёл. Не разбирая дороги, просто прочь от этого места, прочь от запаха крови и пороха.
  Пещера
 Я нашёл её случайно. Просто споткнулся о корень, покачнулся, и увидел в склоне оврага чёрный провал. Маленький, почти незаметный. Я протиснулся внутрь, таща Виннету за собой. Пещера оказалась неглубокой, но сухой. Пахло зверем - может, медведь зимовал, может, пума. Но зверя не было, только старые кости в углу.
  Я уложил Виннету на землю, на подстилку из сухих листьев, которые нагрёб руками. Сел рядом и перевёл дух. И тут только понял: я спас его. Этого апача, которого видел первый раз в жизни. Этого вождя, с которым обменялся парой фраз. Я вытащил его из бойни и теперь сижу над ним в чужой пещере, в чужом лесу, и не знаю, что делать дальше.
- Глупо, - сказал я вслух. - Глупо и безнадёжно.
Виннету застонал. Глаза его открылись - мутные, невидящие.
- Где... - прошептал он.
- Тихо, - сказал я. - Мы в лесу. Ты ранен.
Он попытался приподняться, но силы оставили его.
- Мои... воины...
- Молчи. Твои воины или мертвы, или ещё бегут. Ты им сейчас не поможешь. А себе помоги - лежи смирно.
Он закрыл глаза. Я подумал: умрёт сейчас. Но он дышал - тяжело, с хрипом, но дышал.
  Я вышел из пещеры. Надо было найти воду, травы, хоть что-то. Луна уже поднялась, и в её свете лес казался чужим, враждебным. Где-то ухнула сова. Где-то заплакал койот, или мне показалось? Я нашёл ручей. Набрал воды в шапку. Нарвал каких-то листьев, которые помнил ещё со времён старого следопыта. Вернулся в пещеру.
  Виннету лежал не двигаясь. Я промыл рану - он даже не вздрогнул, только зубы сжал. Потом приложил листья, перевязал разорванной рубахой.
- Ты сильный, - прошептал он, не открывая глаз. - Белый... сильный...
- Молчи, тебе говорят.
- Я не умру, - сказал он вдруг, и голос его прозвучал твёрдо. - Я не могу умереть. Мои люди... мой отец... я должен...
Он замолчал, и я понял: он потерял сознание окончательно.
  Я сидел рядом всю ночь. Слушал его дыхание. Слушал, как за стеной пещеры шумит лес. Думал о том, что случилось сегодня. И вдруг понял: я ненавижу их. Тех, кто устроил этот праздник. Тех, кто улыбался и поил отравленным вином. Тех, кто стрелял в безоружных. Я никогда не думал, что способен на такую ненависть.

  Утро.

Виннету очнулся на рассвете.
Я сидел у входа в пещеру, смотрел, как розовеет небо. Обернулся - он смотрел на меня.
- Воды, - сказал он.
Я поднёс шапку. Он пил медленно, с трудом. Потом откинулся на листья.
- Сколько?
- Одна ночь.
- Мои...
- Не знаю. Я не выходил.
Он замолчал. Лежал, глядя в каменный потолок. Потом сказал:
- Ты спас меня. Зачем?
- Сам не знаю, - честно ответил я.
Он чуть улыбнулся - в первый раз. Слабо, одними глазами.
- Ты странный, белый.
- Я знаю.
- Ты не похож на других.
- Это ты уже говорил.
- Я буду говорить это каждый день, - сказал он. - Если доживу.
- Доживёшь, - ответил я. - Я не для того тащил тебя через лес, чтобы ты тут помер.
Он закрыл глаза, и на лице его было что-то похожее на покой.
  Я вышел наружу. Лес стоял зелёный, спокойный. Где-то пела птица. Где-то журчал ручей. Где-то далеко, в долине, наверное, уже хоронили мёртвых.
Я пошёл искать еду. Трофейный карабин остался в пещере - патронов в нем не было.
  Я пошёл вниз по ручью. Здесь, у воды, всегда есть живность. На влажной земле я увидел кроличьи следы, совсем свежие. Уходили в заросли шиповника. Я достал нож. Хороший нож, немецкий. Из пояса я вытянул тонкий кожаный ремешок. На таких носят ножны. Связал петлю, другую, третью - получился простой силок. Поставить его на тропе  дело пяти минут. Главное, чтобы веточка, которая держит петлю, была тонкой и зверёк не заметил подвоха. Я поставил три силка в разных местах. Теперь оставалось ждать. Но ждать просто так глупо. Я пошёл дальше вдоль ручья. В одном месте вода расширялась, образуя тихий омуток. Я замер. В воде, у самого дна, стояла рыба. Большая, с ладонь, тёмная спина - форель, кажется. Я осторожно вырезал длинную прямую ветку орешника. Ножом заострил конец, расщепил его крест-накрест, чтобы получилось жало с четырьмя зубьями. Острога. Разделся и вошёл в воду. Холодная - дыхание перехватило. Но я стоял неподвижно, привыкая, и смотрел на рыбу. Она не двигалась. Стояла против течения, чуть шевеля плавниками. Я поднял острогу медленно-медленно, как учил меня старый следопыт. "Рыба видит движение, но не понимает, что это опасность, если ты часть воды. Стань водой".
Я стал водой.
  Удар! Острога вошла в воду, и я почувствовал глухой толчок. Попал. Рыба билась на остроге и я выкинул её на берег.
Один кролик всё-таки попался в силок, пока я возился с острогой.
  Я вернулся в пещеру. Виннету лежал всё так же с закрытыми глазами. Но когда я вошёл, он открыл их и посмотрел на меня.
- Ты принёс еду, - прошептал он.
- Принёс. Сейчас сварю бульон.
- Ты настоящий охотник, белый.

  Я развёл костёр у входа в пещеру, чтобы дым тянуло наружу, а не внутрь к Виннету. Пламя взметнулось, жадно хватая сухие ветки, и сразу стало теплее.
Рыбу и кролика надо было варить. Бульон - единственное, что мог проглотить раненый. Но в чём?
  Котелка у меня не было. Ни миски, ни кружки. Я сидел и тупо смотрел на огонь, и вдруг вспомнил, как старый следопыт учил меня одному фокусу.
- Белый человек без посуды - мёртвый человек, - смеялся он, бывало, наливая себе очередную порцию виски. - А индеец без посуды - просто голодный, пока не вспомнит, что у него есть шкура и камни.
  Я встал и пошёл к ручью. Там, на отмели, я набрал десяток круглых голышей - размером с кулак, гладких, речных. Вернулся к костру, бросил камни прямо в угли. Пусть греются. Сам взялся за кролика.
  Шкуру снял аккуратно - пригодится. Мясо порезал на мелкие куски, кости порубил ножом, чтобы варились быстрее. Рыбу выпотрошил, отрезал головы и хвосты - их тоже в бульон, навар будет гуще. Теперь главное.
  Из сырой кожи, которую я только что снял с кролика, можно сделать мешок. Натянуть её на четыре палки, вбитые в землю вокруг ямки, — получится что-то вроде котла. Воду налить и кидать туда горячие камни. Камни шипят, остывают, их вылавливаешь палками, бросаешь новые. Вода закипает, мясо варится. Медленно, но верно.
 Я так и сделал. Натянул шкуру над ямкой, налил шапкой воды из ручья, бросил туда мясо и кости. Потом палкой выкатил из углей первый камень. Осторожно, чтобы не прожечь шкуру, опустил его в воду. Вода зашипела, закипела белым ключом, поднимая пар. Камень остыл, я выловил его, бросил следующий. Так, камень за камнем, я довёл воду до кипения и держал её горячей, пока мясо не разварилось. К утру у меня был мутный, жирный, пахнущий дымом бульон. Но как накормить Виннету?
Я огляделся. Фляги нет. Кружки нет. Шапка не годится - кожаная, бульон её пропитает, да и нести ко рту неудобно.
 Виннету приоткрыл глаза и смотрел на меня.
 Я снял с пояса нож. Вырезал из берёсты кусок коры - чистой, гладкой. Свернул её конусом, закрепил щепкой, как делают дети, когда хотят напиться из ручья. Получился ковшик. Ненадёжный, но на один раз хватит. Осторожно, ложкой из коры, я зачерпнул бульон из шкуры-котла и поднёс к губам Виннету.
Он пил медленно, с трудом, но пил. Бульон стекал по подбородку, но самое главное - он глотал.
- Хорошо, - прошептал он, откидываясь на подстилку. - Ты... ты умеешь.
- Ещё бы, - усмехнулся я. - Старый пьяница научил.
Виннету закрыл глаза, и на лице его появилось что-то похожее на покой.
  Я сидел у костра и думал: вот так, камень за камнем, ложка за ложкой, мы вытащим его с того света. Потому что нет такой силы, которая победит человека, если рядом есть те, кто готов кидать в огонь камни, чтобы согреть его бульоном.

    Испытание

    Дни потянулись медленно. Виннету метался в жару. Рана воспалилась и я каждое утро думал: сегодня умрёт. Но он не умирал. Он цеплялся за жизнь, как цепляются за скалу сорвавшиеся в пропасть - ногтями, зубами, последним дыханием.
  Я уходил на охоту с рассветом, возвращался к вечеру, приносил то кролика, то птицу. Варил бульон, поил его с ладони. Менял повязки, промывал рану, молился сам не знаю кому. Богу, которому учила мать? Духам леса, о которых рассказывал старый следопыт? Просто так, в пустоту?
  Однажды, когда я менял повязку, Виннету пришёл в себя. Лежал тихо, смотрел, как я возюкаюсь с тряпками.
- Твои руки, - сказал он вдруг. - Они умеют лечить.
- Не умеют, - буркнул я. - Просто не хочу, чтоб ты сдох.
- Зачем?
- Опять ты за своё. Сказал же - не знаю.
Он помолчал. Потом спросил:
- Ты веришь в Великого Духа?
Я задумался. Странный вопрос. Белые обычно спрашивают:"Ты веришь в Бога?" А он спросил по-своему.
- Не знаю, - ответил я. - Наверное, верю. Во что-то. В то, что не зря всё это.
- Ты спас меня не зря, - сказал Виннету. - Я знаю.
Он закрыл глаза и снова уснул. А я сидел и думал: откуда он знает? Откуда такая уверенность? Потом я понял: он говорит не про себя. Он говорит про нас. Про то, что будет после.

   На седьмую ночь он впервые смог сидеть. Мы развели маленький костёр в глубине пещеры. Виннету сидел, прислонившись к стене, и смотрел на огонь.
- Мой отец, - сказал он вдруг. - Инчу-Чуна. Он мудрый вождь. Он учил меня, что мужчина должен знать три вещи.
Я молчал, ждал.
- Знать, когда говорить. Знать, когда молчать. И знать, когда умирать.
- А жить когда? - спросил я.
Он посмотрел на меня.
- Жить - всегда. Жить - это и есть всё остальное время.
Мы долго молчали. Огонь потрескивал, бросал тени на стены.
- Тот праздник, - сказал я. - Они готовили его давно. Я видел, где они прятали оружие. Видел, как переговаривались. Я пытался тебе показать.
- Я видел, - кивнул Виннету. - Я понял. Но было поздно. Мои воины... они уже пили.
- Почему они пили?
- Вожди других племён уговаривали. Говорили: белые друзья, надо пить за мир. А мои... они молодые. Хотели показать, что не боятся.
Он замолчал. Потом добавил тихо:
- Многие умрут. Может быть, все.
- Ты жив.
- Да. Потому что ты есть.
Я не знал, что на это ответить. Просто сидел и смотрел в огонь.
Виннету заговорил снова:
- Мой народ верит, что если человек спас тебе жизнь, ты принадлежишь ему до конца дней. Это закон.
- Я не индеец, - сказал я. - У меня другие законы.
- Я знаю. Но я буду чтить свой закон, даже если ты не хочешь.
Он протянул руку и коснулся моего плеча.
- Ты мой брат, белый. С этого дня и навсегда. Я, Виннету, сын Инчу-Чуна - вождя апачей, говорю тебе это.
Я смотрел на него и видел: он не бредит. Он говорит серьёзно. И что-то перевернулось у меня внутри.
- Меня зовут Карл, - сказал я. - Но здесь меня называют Шеттерхэнд. Скорострельная рука. За меткость.
- Шеттерхэнд, - повторил он, пробуя имя на вкус. - Хорошее имя. Ты будешь моим братом Шеттерхэндом.
Он протянул руку. Я взял её. И в этот момент я понял: всё, что было раньше, кончилось. Начинается что-то новое. Что-то, чему я ещё не знаю имени.

    ЧАСТЬ 2
 
    Возвращение

    Мы пробыли в пещере двенадцать дней. На тринадцатый Виннету сказал:
- Пора.
Он встал сам. Впервые без моей помощи. Стоял, чуть покачиваясь, держась рукой за стену, но стоял. Глаза его смотрели туда, где за стенами пещеры лежал мир.
- Ты ещё слаб, - сказал я.
- Слабых добивают, - ответил он. - Я пойду.
Я не спорил. Спорить с Виннету я научился много позже и понял, что это бесполезно.
  Мы вышли на рассвете. Лес встретил нас тишиной. Не той мирной тишиной, которая бывает в хороший день, а настороженной, затаившейся. Птицы молчали. Звери не шуршали в кустах. Даже ветер, казалось, обходил это место стороной.
- Здесь была смерть, - тихо сказал Виннету. - Лес помнит.
Мы пошли туда, откуда пришли. В долину, где двенадцать дней назад был праздник, а стала могила.
  Мы вышли на опушку к вечеру. Я думал, что готов ко всему. Я ошибался. Долина лежала перед нами мёртвая. Трава, ещё недавно зелёная, почернела от крови. Тела лежали всюду там, где их застала смерть. Индейцы. Белые. Лошади. Всё вместе, в одной куче. Никто не убирал. Никто не хоронил. Просто бросили.
  Виннету остановился. Я видел, как побелели его пальцы, сжимающие посох.
- Не смотри, - сказал я глупо. - Не надо.
- Я должен, - ответил он.
Он пошёл вперёд медленно, как старик. Между телами. Между мёртвыми лицами, которые когда-то были его воинами, его друзьями, его народом. Я шёл следом и смотрел, чтобы он не упал. Он нашёл их. Троих. Они лежали чуть в стороне, там, где в первый день сидели апачи. Двое молодые, почти мальчишки. Один тот самый, со шрамом через всю щёку, который шептал ему что-то перед началом. Виннету опустился на колени. Долго смотрел.
- Они не пили, - сказал он тихо. - Они слушали меня. Они не пили вино. Их просто убили.
Я молчал. Что тут скажешь?
- Их надо похоронить, - сказал он. - По закону. Чтобы души могли уйти.
- Ты не сможешь, - ответил я. - Ты еле стоишь.
- Я смогу.
Мы копали всю ночь. Я - руками и ножом, он - сидя рядом и отбрасывая землю, потому что стоять уже не мог. К рассвету мы вырыли одну могилу. Большую, общую. По-индейски - лицом к восходящему солнцу. Виннету что-то шептал на своём языке, пока мы укладывали тела. Я не понимал слов, но понимал: это молитва. Прощание. Клятва.
 Когда всё кончилось, он сел на землю и долго молчал. Потом сказал:
- Там, - он показал на восток, - моё племя. Они не знают, что случилось. Они ждут вестей.
- Ты не дойдёшь, - сказал я.
- Дойду. Или умру по дороге. Но я должен сказать им.
Я вздохнул.
- Ладно. Пошли.
  Когда мы уже собирались уходить, я вдруг остановился.
- Подожди.
- Что?
- Моё ружьё. Я отдал его солдатам. Там, под навесом.
Мы пошли туда. Но то, что под ним лежало... Кто-то из индейцев, видно, успел добежать до оружия перед смертью. Карабины валялись вперемешку с телами.
Я копался в этой куче, отбрасывая в сторону чужие ружья, и боялся, что не найду. Что "Старуху" унесли солдаты. И вдруг - знакомое ложе, знакомая царапина на прикладе, оставленная медвежьим когтем два года назад. Я прижал ружьё к груди, как ребёнка.
- Цела, - прошептал я. - Живая.
Виннету подошёл, посмотрел.
- Хорошее ружьё, - сказал он. - Старое, но верное. Я вижу.
- Ты видишь?
- Оно пахнет тобой. И кровью. Много крови. Ты много убивал из него?
- Только тех, кто заслужил, - ответил я.
Он кивнул.
- Пойдём. Нам пора.
Мы ушли из долины. За спиной осталась мёртвая земля. Впереди неизвестность.

   Тропа к племени

   Мы шли три дня. Виннету шёл впереди, я - следом, прикрывая спину. Он знал эти места, как я когда-то знал свой немецкий лес. Каждый ручей, каждый холм, каждое дерево что-то значили для него.
- Здесь я охотился с отцом, когда мне было десять зим. Здесь мы хоронили моего дядю. Здесь я впервые убил врага. Он говорил, я слушал. Понимал, что это не просто рассказы. Это прощание с прошлым. С тем миром, который рухнул в один день.
  На третий день мы увидели дым.
- Это они, - сказал Виннету, и в голосе его впервые за много дней появилась жизнь. - Стой здесь. Я пойду один.
- Почему?
- Потому что если они увидят белого сразу, могут стрелять. Я скажу им. Потом позову.
Он ушёл. Я остался сидеть под деревом, положив ружьё на колени. Ждал долго. Уже думал, что всё, не вышло, что-то случилось. Но потом из-за деревьев вышел Виннету, а с ним несколько воинов. Они смотрели на меня. Без враждебности, но и без радости. Просто смотрели.
- Идём, - сказал Виннету. - Они ждут.

  Лагерь апачей

  Их было меньше, чем я думал. Человек сорок, не больше. Женщины, дети, старики. Воинов от силы пятнадцать. Они сидели у костров, смотрели на меня, и в глазах у каждого была одна и та же мысль:"Ты белый. Зачем ты здесь?"
  Виннету говорил долго. Я не понимал языка, но догадывался: он рассказывал то, что случилось. О пире, об отравленном вине, о расстреле, о том, как я вытащил его. Когда он кончил, наступила тишина. Потом одна из женщин закричала. Завыла, как воют по мёртвым. И сразу другие подхватили. Виннету стоял среди них бледный, еле живой, но прямой, как копьё. Потом подошёл старик. Самый старый, какого я там видел. Морщины на лице, как кора на дереве, волосы белые, глаза выцветшие, но острые.
- Ты, - сказал он на плохом английском. - Подойди.
Я подошёл.
Он взял меня за подбородок, повернул лицо к свету костра. Долго смотрел.
- Ты спас моего внука, - сказал он. - Зачем?
Я устал отвечать на этот вопрос.
- Затем, что он человек, - ответил я. - Затем, что его хотели убить ни за что. Затем, что я не мог пройти мимо.
Старик смотрел ещё долго. Потом кивнул.
- Хорошо, - сказал он. - Ты останешься. Будешь гостем. А там посмотрим.
Он отпустил меня и ушёл в темноту.
  Виннету подошёл ко мне.
- Это мой дед, - сказал он. - Инчу-Чуна вождь, его здесь нет. Дед решает, пока отец не вернётся.
- А где твой отец?
Виннету посмотрел на восток.
- На совете вождей. С другими племенами. Он не знает, что случилось.
- Надо послать весть.
- Уже послали. Завтра узнает.
Он помолчал.
- А послезавтра мы начнём собирать воинов.
- Для чего?
Виннету посмотрел на меня. В глазах его горел тот огонь, который я уже видел однажды в долине, перед тем как началась бойня.
- Для мести, - сказал он. - Мы не оставим это просто так.

   Военный совет

   Три дня лагерь гудел, как растревоженный улей. Женщины сушили мясо, чинили одежду, точили ножи. Мужчины проверяли оружие. Дети, обычно шумные и весёлые, притихли и жались к матерям. Даже собаки, кажется, чувствовали: что-то грядёт.
Мы сидели у костра, и я смотрел, как догорают угли. Виннету молчал, уставившись в огонь. А на рассвете в лагерь въехали всадники.
  Я увидел их издали. Впереди высокий, прямой, даже издалека чувствовалась власть. С ним было ещё человек двадцать воинов - усталых, злых, с оружием наготове. Виннету вскочил.
- Отец! - крикнул он и побежал навстречу.
Инчу-Чуна спрыгнул с коня и обнял сына. Они стояли так долго, а потом старый вождь подошёл к костру, сел на почётное место и только тогда заметил меня.
- Это тот белый, что спас тебя? - спросил он.
- Да, отец.
Инчу-Чуна кивнул и жестом велел мне сесть рядом. А через час прибыли первые гонцы. Пятеро. Усталые кони, запылённые лица, но в осанке гордость, которую не согнуть ни дорогой, ни усталостью.
- Шайенны, - сказал Виннету, всматриваясь. - И с ними... да, это сиу.
Он встал, и я встал рядом. Воины спешились. Старший широкоплечий, с двумя орлиными перьями в волосах подошёл к Инчу-Чуне, который уже ждал у центрального костра.
- Я Белый Бык, вождь шайеннов, - сказал он. - Мои воины пьют воду из одной реки с апачами. Мы пришли говорить.
Инчу-Чуна кивнул.
- Садитесь. Будем говорить.

    Костёр вождей

    К вечеру собралось человек двадцать. Я сидел в тени, у самого края круга. Виннету рядом с отцом. Напротив - вожди других племён. Шайенны, сиу, арапахо, даже несколько команчей, хотя те обычно держались особняком. Костер горел ярко, бросая свет на суровые лица.
  Инчу-Чуна заговорил первым. Он говорил долго, не спеша, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. Он рассказал о празднике. О вине. О расстреле. О том, как его сын чудом остался жив благодаря белому охотнику, который сидит сейчас в тени. Когда он кончил, наступила тишина. Потом поднялся Белый Бык.
- Мои воины тоже были там, - сказал он глухо. - Из двадцати вернулось трое. Остальные лежат в той долине.
- Наших тоже, - отозвался кто-то из сиу. - Тридцать воинов. Лучшие охотники. Отцы, мужья, сыновья. Все мертвы.
- Команчи потеряли сорок, - раздался голос из темноты. - Они не пришли сегодня. Некому приходить.
Снова тишина. Только треск костра.
- Это не первый раз, - заговорил старый шаман сиу, которого звали Сидящий Бык. - На востоке, у Большой Воды, белые уже делали так. Приходили с миром, приносили подарки, поили огненной водой. А когда наши воины падали, убивали их.
- Мы знаем, - кивнул Инчу-Чуна. - Поэтому мы позвали вас. В одиночку нас раздавят. Вместе — мы сила.
- Вместе, - повторил Белый Бык. - Легко сказать. Мои люди воевали с твоими ещё прошлым летом. У нас кровь на руках.
- Было, - ответил Инчу-Чуна. - Но тогда мы дрались за бизонов, за воду, за охотничьи угодья. Теперь белые убивают нас не за землю - они убивают нас за то, что мы есть. Это другое.
- Он прав, - сказал Сидящий Бык. - Когда волки дерутся за добычу, это одно. Когда приходит охотник и хочет убить всех волков звери объединяются.
- Мы не звери, - резко ответил молодой воин сиу. - Мы люди.
- Для них мы звери, - тихо сказал Виннету.
Все повернулись к нему. Он сидел, прямой как стрела, и глаза его горели в свете костра.
- Я видел, как они смотрели на нас на том празднике. Как смотрят на скот, который ведут на бойню. Мы для них не люди. Мы помеха. Мы грязь, которую надо стереть с лица земли.
- Ты молод, чтобы так говорить, - сказал Белый Бык. Но в голосе его не было насмешки, только уважение.
- Я молод, - ответил Виннету. - Но я видел смерть. И я знаю, если мы не объединимся сейчас, наши дети не увидят ничего.
Снова тишина. Потом Сидящий Бык поднялся. Он был стар, очень стар - ему могло быть сто зим, а может, и больше. Но голос его звучал твёрдо.
- У апачей мудрый вождь и смелый сын, - сказал он. - Сиу будут с ними. Мы отдаём свои голоса за союз.
- Шайенны тоже, - после долгой паузы сказал Белый Бык. - Но если кто-то из вас ударит мне в спину...
- Не ударит, - перебил Инчу-Чуна. - Мы воины, а не трусы. На этой войне спины прикрывают, а не подставляют под нож.
Один за другим вожди поднимались и давали слово. К утру союз был заключён.
  Я сидел в тени и смотрел на них, и думал: вот так рождаются империи. И вот так они умирают. Только не знал ещё, какая из этих двух историй ждёт нас впереди.
  Когда совет уже заканчивался, Инчу-Чуна поднял руку, призывая к тишине.
- Ещё одно, - сказал он. - Ты, белый. Иди сюда.
Я вышел из тени и встал рядом с ним.
- Этот человек спас моего сына, - сказал Инчу-Чуна. - Он белый, но он не враг. Он рассказал нам то, чего мы не видели. И он пересказал то, что я подслушал у палатки. Про оружейный склад в лощине. Про приказ стрелять. Про то, что праздник был западней с самого начала.
Когда он кончил, Белый Бык ударил кулаком по земле.
- Значит, это не просто солдаты. Это приказ сверху. Из Вашингтона.
- Да, - кивнул Инчу-Чуна. - Мы воюем не с кучкой негодяев. Мы воюем с теми, кто сидит в больших домах и считает наши жизни дешевле бизоньих шкур.
- И что нам делать? - спросил кто-то.
- Воевать, - ответил Инчу-Чуна. - Но знать, что враг не здесь, не в этих солдатах. Враг — там, откуда приходят приказы.
Он посмотрел на меня.
- Ты, белый. Ты знаешь, как они думают. Что они сделают дальше?
Я задумался.
- Они пошлют ещё солдат. Много. Они не успокоятся, пока вы не будете загнаны в резервации, или убиты.
- Значит, война будет долгой, - тихо сказал Виннету.
- Долгой, - подтвердил я. - И жестокой.
Инчу-Чуна кивнул.
- Тогда готовьтесь. Мы выступаем через три дня.

    Первая кровь

    Мы выступили через три дня. Три сотни воинов - лучших из лучших. Шайенны, сиу, арапахо, команчи, апачи. Те, кто ещё вчера смотрели друг на друга волком, сегодня сидели у одного костра, точили ножи и проверяли тетиву.
  Я шёл рядом с Виннету. Он почти оправился от раны, только иногда морщился, когда делал резкое движение.
- Ты не должен идти, - сказал я ему. - Ты ещё слаб.
- Я должен, - ответил он.- Люди подумают, что я трус.
- Пусть думают, что хотят. Живой вождь лучше мёртвого.
Он усмехнулся.
- Ты говоришь как белый. Индеец так не скажет.
- Может, потому что я и есть белый, - буркнул я. - И хочу, чтоб ты дожил до того дня, когда эта война кончится.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
- Ты правда думаешь, что она кончится?
Я промолчал. Потому что не знал ответа.

   Форт

   Мы вышли к форту на рассвете. Он стоял на холме, обнесённый частоколом, с башнями по углам, где маячили часовые. Внизу, у подножия, паслись лошади - штук пятьдесят, не меньше. Возле коновязи курили солдаты.
- Там человек сто, - тихо сказал Белый Бык, который уже успел разведать. - Может, сто двадцать. Спят, не ждут.
- Откуда знаешь, что не ждут? - спросил я.
- Если бы ждали, часовых было бы втрое больше. А они дремлют на постах. Видно, думают, мы будем год собираться с духом.
Инчу-Чуна кивнул.

- Ударим на рассвете. Сначала кони - чтобы не ушли. Потом сам форт.
- А белые женщины и дети? - спросил я.
Все повернулись ко мне. В глазах у многих было недоумение, у некоторых злость.
- Какие дети? - переспросил Белый Бык. - Это форт. Там солдаты.
- Я видел, - ответил я. - Когда мы подходили, у ворот стояла женщина с ведром и двое ребятишек возились в пыли.
Инчу-Чуна смотрел на меня долго. Потом сказал:
- Ты хочешь, чтобы мы их не трогали?
- Да, - ответил я. - Потому что если вы их тронете, вы станете такими же, как те, кто устроил праздник.
Кто-то из молодых воинов возмущённо зашипел. Но старые вожди молчали.
- Он прав, - сказал вдруг Сидящий Бык. - Мы воины. Мы не убиваем женщин и детей. Так учили наши отцы.
- Но они убили наших! - выкрикнул молодой сиу. - На празднике были женщины! Их тоже расстреляли!
- Значит, мы будем лучше, - твёрдо ответил Сидящий Бык. - Иначе зачем мы воюем? Чтобы стать такими же, как они?
Спор длился ещё полчаса. Но в конце концов решили: женщин и детей не трогать, если они не будут стрелять.
Я смотрел на Виннету. Он молчал, но в глазах его я читал благодарность.

   Атака

  Они ударили, когда солнце только показалось из-за края земли. Это было страшно и красиво одновременно. Три сотни всадников вылетели из леса, как одна огромная стрела. Крики от которых кровь стыла в жилах. Топот копыт, как гром. Пыль тучей, закрывшей небо.
Я бежал рядом с Виннету. Не на коне - коня у меня не было, да я и не умел так драться, как они. Я бежал с ружьём наперевес, и сердце колотилось где-то в горле.
  Солдаты заметили нас слишком поздно. Часовой на башне успел выстрелить один раз в воздух и тут же упал, сражённый стрелой.
Кони - первая цель, заметались, заржали, но воины уже были среди них. Некоторые солдаты пытались вскочить в сёдла, но падали, сбитые с ног. Я видел, как молодой шайенн налетел на офицера, который только выбежал из казармы, спросонья натягивая штаны. Одним ударом томагавка всё кончилось. Видел, как двое солдат успели схватить ружья и выстрелили почти в упор. Один воин упал, второй зашатался, но удержался в седле.
  Видел, как Виннету - мой Виннету, который ещё неделю назад не мог стоять без помощи, рубился с каким-то здоровенным сержантом. Сержант был сильнее, но Виннету быстрее. Удар, ещё удар, и сержант осел на землю.
  А потом всё кончилось так же внезапно, как началось.
  Я стоял посреди форта, сжимая ружьё, и не верил своим глазам. Солдаты лежали всюду. Живых почти не было. Тех, кто сдавался, воины не трогали - стаскивали в кучу, связывали, но не убивали.
  Женщина с детьми сидела у стены, закрыв их собой. Над ней стоял молодой команч с занесённым ножом. Я рванул туда, но Виннету опередил меня.
- Не тронь, - сказал он. Голос его звучал тихо, но в нём была такая сила, что команч опустил руку.
- Это враги, - прошипел он.
- Это женщина и дети, - ответил Виннету. - Мы дали слово.
Команч сплюнул, но отошёл.
Женщина смотрела на нас огромными глазами. Дети плакали, уткнувшись ей в подол.
- Уходите, - сказал я им по-английски. - Уходите отсюда и не возвращайтесь.
Она не сразу поняла. Потом схватила детей и побежала к воротам, прочь, в прерию, куда глаза глядят.
Виннету смотрел им вслед.
- Ты прав, - сказал он тихо. - Мы должны быть лучше. Иначе всё это зря.
Я положил руку ему на плечо.
- Это только начало, брат.
- Знаю, - ответил он. - Идём. Там наши считают потери.

   ЧАСТЬ 3

   Лагерь

   После того боя мы не возвращались в стойбище ещё два месяца. Мы шли по прерии, как тень. Нападали на обозы, жгли форты, освобождали пленных. С каждым днём воинов становилось больше - к нам присоединялись те, кто раньше сидел по своим стойбищам и боялся.
Апачи, шайенны, сиу, команчи, арапахо - все шли вместе. Впервые в истории.
Инчу-Чуна стал главным вождём союза. Белый Бык - его правой рукой. А Виннету... Виннету становился тем, кого потом назовут легендой.0Я видел это каждый день.
  Видел, как он говорит с воинами и они слушают, хотя он молод. Видел, как дерётся и враги падают перед ним. Видел, как сидит у костра с отцом и старыми вождями, и те кивают его словам.
  Однажды ночью, когда мы сидели вдвоём, я спросил:
- Ты боишься?
Он долго молчал. Потом ответил:
- Каждый день.
- И что ты делаешь?
- Иду дальше.
Больше я не спрашивал.

   Быт

   Лагерь жил своей жизнью. Женщины ставили типи - высокие, просторные, расписанные узорами, в которых каждый завиток что-то значил. Дети бегали между кострами, играли в войну - кто кого убьёт первым. Старики сидели в тени, курили трубки и вспоминали старые времена, когда бизонов было столько, что земля дрожала от топота.
  Я учился жить по-индейски. Спать под открытым небом, когда звёзды такие близкие, что кажется - рукой достать. Есть мясо, приправленное только дымом костра и солью, которую мы выпаривали из соляных источников. Пить воду из ручья, пригоршней, и чувствовать, как она холодом разбегается по телу.
  Виннету учил меня языку апачей. Трудно, слова не лезли в голову. Но я старался,  потому что хотел понимать.
- Ты хорошо учишься, - сказал он однажды.
- Плохо, - ответил я на его языке. Он рассмеялся первый раз за всё время.
- Вождь должен говорить правду, - сказал он сквозь смех. - А правда в том, что ты говоришь как ребёнок, у которого во рту каша.
- Зато ты понимаешь.
- Понимаю, - кивнул он. - Потому что я хочу понимать.

  Однажды мы сидели у костра, и кто-то из воинов спросил:
- Белый, а как тебя зовут по-настоящему?
- Карл, - ответил я.
Они попробовали выговорить - Карл, Карл... Получалось смешно, язык не поворачивался.
- Трудно, - сказал индеец - У тебя есть другое имя?
Я задумался. Вспомнил, как старый следопыт, когда я впервые подстрелил оленя на бегу, сказал: "Ну у тебя и рука, парень! Прямо разящая!"
- Шеттерхэнд, - сказал я. - Разящая рука.
Воины переглянулись. Белый Бык кивнул.
- Хорошее имя. Ты и правда стреляешь быстро. Я видел.
С тех пор меня так и звали. Сначала только воины, потом все в племени. А потом это имя разнеслось по всей прерии.
Олд Шеттерхэнд. Разящая рука.

   Серебряное ружьё

   Той ночью Виннету не спал. Я сидел рядом, тоже не смыкая глаз, и смотрел, как догорает костёр.
- Пойдём, - сказал он вдруг.
- Куда?
- К отцу. Он должен кое-что мне отдать.
Мы пошли к палатке Инчу-Чуны. Старый вождь не спал. Он сидел у своего костра, курил трубку и смотрел на звёзды.
- Ты пришёл за ним, сын? - спросил он, не оборачиваясь.
- Да, отец.
Инчу-Чуна кивнул и сделал знак рукой. Виннету вошёл в тири. Когда он вышел, в руках у него было ружьё. Я ахнул. Ничего подобного я не видел никогда.
  Длинноствольное, тонкое, изящное и всё оно сверкало серебром. Ствол, ложа, приклад - всюду были вделаны серебряные пластины с узорами. На прикладе орёл, расправивший крылья. На стволе бизоны, волки, воины.
- Красиво, - выдохнул я.
- Это не просто красиво, - сказал Инчу-Чуна. - Это история.
И он рассказал.
- Давно, когда мой дед был молод, к нам пришёл белый. Не такой, как другие. Он не хотел нашей земли, не хотел нашей смерти. Он хотел учиться. Мой дед взял его в воины. Они стали братьями.
Старый вождь замолчал, раскуривая потухшую трубку.
- Этот белый был кузнецом. Лучшим из тех, кого видели прерии. Он умел делать такие вещи, каких никто не умел. Когда мой дед спас ему жизнь в бою, белый сказал: "Я сделаю тебе ружьё. Такое, какого нет ни у кого. Оно будет твоим талисманом, твоей защитой, твоей душой".
  Он делал его три года. Сам нашёл серебро в горах, сам выплавил, сам ковал. Каждый узор на этом ружье что-то значит. Орёл - храбрость. Бизон - сила. Волк - верность. Воины - память о предках.
Инчу-Чуна протянул руку, и Виннету дал ему ружьё. Старый вождь погладил ствол, как гладят любимого коня.
- Это ружьё никогда не подводило. Оно бьёт дальше и точнее любого другого. Пуля, выпущенная из него, всегда находит цель. Но главное не в этом.
- А в чём? - спросил я.
- В том, что оно напоминает: белые и индейцы могут быть братьями. Тот, кто сделал это ружьё, был белым. Тот, кто им владел, был краснокожим. Но они были одним целым.
Он вернул ружьё сыну.
- Теперь оно твоё, Виннету. Береги его. Оно будет беречь тебя.
Виннету взял ружьё. В свете костра серебро горело, как живой огонь.
- У него есть имя? - спросил я.
- Нет, - ответил Инчу-Чуна. - Имени у него нет. Но когда враги видели его, они кричали: "Серебряное ружьё! Спасайся!" Может, это и есть имя.
  Так Виннету стал тем, кого потом боялись и уважали на всей территории от Миссури до Рио-Гранде.

   Хататитла («Молния»)

   Однажды, когда мы возвращались после стычки с солдатами, я увидел коня. Он стоял отдельно от всех, на холме, и смотрел на нас. Чёрный, как ночь, без единого пятнышка. Грива длинная, хвост до земли, глаза умные - такие умные, что казалось, он сейчас заговорит.
- Кто это? - спросил я у Виннету.
Он посмотрел туда и улыбнулся - редкость в последнее время.

- Это Хататитла («Молния»). Конь, которого никто не может поймать.
- Почему?
- Потому что он сам выбирает хозяина.
Я засмеялся. Лошадь и выбирает? Но Виннету смотрел серьёзно.

- Хататитла не простой конь. Он из табуна, который принадлежал великому вождю команчей. Говорят, в этом коне живёт дух воина, погибшего в бою. Он умнее многих людей и хитрее.
- И он просто бродит по прерии?
- Да. Иногда подходит к лагерю, смотрит, уходит. Никто не может его поймать. Те, кто пробовал, либо падали с седла, либо конь просто исчезал, как дым.
Я смотрел на чёрного красавца и чувствовал что-то странное. Он смотрел на меня и мне казалось, что я его понимаю.
  На следующий день я пошёл к холму один. Хататитла стоял на том же месте, будто ждал. Я подошёл близко - он не убежал. Протянул руку - он понюхал её. Потом ткнулся мордой в плечо и тихо заржал. Я вскочил на него, ухватившись голыми руками за гриву. Без седла, без уздечки мы понеслись.
  Это был полёт. Ветер в лицо, земля под копытами, и чувство, что ты и конь одно целое. Он слушался малейшего движения, поворота корпуса, даже мысли.
  Когда я вернулся в лагерь, Виннету смотрел на меня с открытым ртом.
- Ты... ты поймал Хататитлу?
- Он сам пришёл, - ответил я, слезая с коня. - Наверное, дух воина решил, что я свой.
Виннету рассмеялся.
- Теперь я точно знаю: ты не простой белый. Ты - брат.
  С того дня Хататитла был со мной всегда. Он понимал меня без слов. В бою защищал, в дороге нёс так, что ветер свистел в ушах. В минуты грусти просто стоял рядом и смотрел своими умными глазами.
- У него тоже есть история, - сказал однажды Виннету. - Когда-то он принадлежал великому шаману. Тот говорил, что в этом коне живёт душа человека, который не успел прожить свою жизнь до конца. Ищет того, кто поможет ему дожить.
- Нашёл, - ответил я, гладя чёрную гриву. - Мы теперь одна команда.

   Потери

   Но не всё было мирно. На второй месяц к нам пришла беда. Мы напали на большой обоз - возов пятьдесят, не меньше. Думали, лёгкая добыча. А там оказались солдаты. Много. Засада.
  Бой был страшный. Я стрелял, перезаряжал, снова стрелял, и вокруг меня падали люди и наши, и чужие. Крики, пыль, кровь, пороховой дым - всё смешалось в одно.
Когда всё кончилось, мы потеряли тридцать воинов.
  Тридцать. Лучших. Среди них был племянник Инчу-Чуны. Молодой, красивый, смелый. Его принесли на носилках, и женщины завыли - страшно, пронзительно, так, что у меня сердце зашлось. Инчу-Чуна стоял над телом и молчал. Долго. Потом повернулся и ушёл в свою палатку. Виннету смотрел ему вслед. Я подошёл, положил руку ему на плечо.
- Ты как?
- Я жив, — ответил он. - А мой брат нет.
- Прости, - сказал я.
- Не ты стрелял, - ответил он. - Они стреляли.
Я промолчал. Потому что знал - он прав.

   Похороны

   Их хоронили на рассвете. Тела завернули в бизоньи шкуры, уложили на высокие помосты лицом к восходящему солнцу. Вокруг клали вещи, которые могли пригодиться в ином мире: оружие, трубки, амулеты.
Шаман пел. Женщины плакали. Мужчины стояли молча, сжимая рукоятки ножей.
Когда всё кончилось, Инчу-Чуна подошёл к сыну.
- Ты должен стать сильнее, - сказал он. - Ради него.
- Я стану, - ответил Виннету.
Я не сомневался, что он станет.

    Вождь

    Время шло. Мы воевали, отдыхали, снова воевали. Я уже перестал считать дни. Жил, как живут звери - сегодняшним днём, сегодняшней охотой, сегодняшней битвой.
Виннету менялся. Не внешне - внешне он оставался таким же молодым, стройным, быстрым. Но внутри... внутри что-то происходило.
Он стал меньше смеяться. Больше молчать. Дольше сидеть у костра, глядя в огонь.
Однажды я спросил его:
- О чём ты думаешь?
- О том, что будет после, - ответил он.
- После чего?
- После войны. Мы победим, или проиграем, но война кончится, а люди останутся. Им надо будет жить дальше.
Я удивился. Никто из воинов не думал о том, что будет "после". Они жили сегодняшним днём.
- Ты думаешь, как вождь, - сказал я.
- Я и есть вождь, - ответил он. - Мой отец стареет. Скоро эта ноша ляжет на меня.
Я посмотрел на Инчу-Чуну. Действительно, старый вождь сдал за эти месяцы. Сгорбился, поседел ещё больше. Война брала своё.
- Ты справишься, - сказал я.
- Ты останешься со мной?
Вопрос был неожиданным. Я задумался.
- Я белый, - сказал я. - Моё место... я не знаю, где моё место.
- Твоё место там, где ты нужен, - ответил Виннету. - Ты нужен мне.
Я молчал долго. Потом кивнул.
- Хорошо. Я останусь.
И остался.

   Последняя битва Инчу-Чуны

   Она случилась через полгода после того разговора. Большой отряд солдат шёл через наши земли. Мы решили дать бой - последний, решающий.
  Инчу-Чуна сам повёл воинов в атаку. Я видел, как он сидел на коне - прямой, гордый, как орёл. Вокруг свистели пули, падали люди, а он скакал вперёд, увлекая за собой всех. А потом пуля все же нашла его. Он упал с коня, и Виннету закричал так, как кричат только один раз в жизни - когда теряют самого родного.
  Мы выиграли тот бой. Но радости не было. Инчу-Чуна умер у нас на руках, глядя в небо.
- Теперь ты вождь, - прошептал он сыну. - Будь мудрым. Будь сильным. И помни: мы не звери.
Виннету сидел над телом отца всю ночь. Я был рядом.
На рассвете он встал и посмотрел на восток.
- Я буду мстить, - сказал он тихо. - Но я буду делать это по-своему. Так, как учил отец.
С этого дня начался тот Виннету, которого вы знаете.

   Дорога к миру

   Годы шли. Мы дрались, умирали, хоронили, снова дрались. Но постепенно... постепенно мы начали понимать, что так нельзя, потому что врагов было слишком много. Потому что за каждым убитым солдатом приходили десять новых. Потому что женщины рожали детей, а дети умирали от голода, потому что бизонов почти не осталось.
 Виннету сделал то, что мог только он. Он пошёл к белым с миром. Это случилось через три года после смерти Инчу-Чуны. Мы пришли в форт вдвоём, без оружия, без воинов, без охраны.
  Солдаты смотрели на нас как на привидений. Индейцы, которые приходят с миром? Такое редко бывало. Нас провели к начальнику форта. Полковник, седой, с усталыми глазами. Он смотрел на Виннету долго, потом спросил:
- Ты тот самый Виннету?
- Да.
- Тот, кто сжёг три форта и убил пятьсот моих солдат?
- Я воевал, - ответил Виннету. - Теперь я пришёл говорить.
Полковник удивился.
- О чём?
- О мире. Мы устали воевать. Вы устали воевать. Давайте кончать.
  Переговоры длились три дня. Виннету говорил твёрдо, но без злости. Он требовал земли для своего народа, права охотиться, права жить по своим законам.
Полковник слушал, кивал, спорил, уступал. На четвёртый день подписали договор.

   Возвращение

   Когда мы вышли из форта, я спросил:
- Ты думаешь, они выполнят?
Виннету посмотрел на закат.
- Нет, - ответил он. - Но теперь все будут знать: мы хотели мира. Мы сделали всё, что могли.
- А дальше?
- А дальше будем жить пока можно.
Мы сели на коней и поехали домой.


 
  Эпилог (возвращение к прологу)

- Вот так мы и стали братьями, - закончил старый охотник. - Не на поле боя, не в поединке, а в пещере, среди крови и гноя. И оставались ими до самого конца.
Я, Карл Май, сидел молча. В голове не укладывалось: столько лет войны, крови, потерь и всё ради маленького клочка земли на котором можно жить.
- А что было потом? - спросил я. - После договора?
- Потом? - Шеттерхэнд усмехнулся. - Потом было много всего. Новые войны, новые договоры, новые смерти. Виннету погиб через много лет от пули, как и его отец. Но перед смертью он успел сказать мне одну вещь.
- Какую?
- Он сказал: "Мы сделали всё, что могли. Пусть другие сделают лучше".
Старый охотник поднялся.
- А теперь идите, друг мой. Я устал. И спасибо, что выслушали.
  Я вышел в ночь. Надо мной сияли звёзды - те же самые, что видели Виннету и Шеттерхэнд много лет назад. И мне показалось, что где-то там, среди них, смеётся молодой апач, который стал легендой.
А я, Карл Май, вернулся в Саксонию и записал эту историю. Не для печати, для себя. Чтобы помнить: настоящая дружба не знает ни цвета кожи, ни границ, ни времени.

Конец фильма.