Триединство 2ч. Глава 3. Как все изменилось

 Небо, затянутое красноватым туманом, казалось низким, давящим и сжимающим. Оно безразлично и извечно стояло над проклятым миром, медное и жаркое, иссушающее жизнь и соки – безжалостная сила природы, взъярившаяся на людей. Ветер не нёс прохлады, лишь разгонял сушь горячим потоком воздуха, поднимал в воздух земную пыль и пепел. От скал поднималось марево, искажающее пространство вокруг, а почва, изрезанная многоугольниками трещин, отслаивалась крупными пластами. И даже среди этой безнадёжности пейзажа где-то в потаённых уголках теплилась жизнь: то ящерка, до того гревшаяся на камне, юркнет в тень, то мелкая притаившаяся мышь совершит краткий забег в безопасное место. В тени пещеры из камня сочилась вода, переходившая в маленький ручей, который обрывался в выдолбленной ямке, из которой удобно черпать. Вкус был противным, жёг непонятным привкусом, но всё же наполнял организм необходимой влагой, правда, совершенно не избавляя от жажды, терзавшей глотку и язык.
 Терион, скинув сюртук, умостился на камень, и, спрятанный со всех сторон от посторонних глаз, задумался. Последнее известие выбило его из колеи, на время он потерял самообладание, и теперь ему предстояло крепко задуматься над дальнейшими действиями. Лес молчал, предоставляя ему самому разбираться с последствиями собственной невнимательности, и, видимо, недостатка авторитета. До этого никто из мелких тварей не осмеливался пойти против его указаний. «Видимо, кто-то его надоумил. Я даже подозреваю, кто именно, но пока не имею права на обвинения», – думал он, мысленно обвиняя Пира. Терион знал его характер, огненный, палящий, не щадивший никого и решавший быстро, таким был и мир вокруг.
 Он не стал оборачиваться, когда в поток его мыслей ворвался периодичный звук босой поступи, щёлканье костяных костей по камню. Тяжёлое, горячее дыханье, наполненное смрадом перебродившей крови, сначала оказалось в районе затылка, затем сбоку; лицо, скрытое разукрашенным черепом выжидающе и интенсивно глядело на Териона, а тело подалось вперёд, подхлёстываемое желанием что-то сказать. Но вожак не начинал разговора. Тогда первым заговорил другой:
 – Думаешь? – бессмысленно спросил Комос, казалось бы, про очевидную вещь.
 – Думаю, – утвердительно, без особого энтузиазма, кивнул Терион.
 – А я знаю, о чём ты думаешь! – с ребячливой провокацией он растягивал, почти напевая, слова.
 – Да ну!..
 Терион произнес это без единой эмоции, с потаённой агрессией, с намёком, чтобы Комос ушёл. В его помощи не было никакой надобности. Вожак мог и сам решить все проблемы, связанные с его стаей, без этого развязного подобия Посланника.
 – О, вижу твоё недоверие, но, поверь, я точно знаю, что нужно делать! Аккуратно приструнить Пира, придавить его, как вшу, ногтем. А ещё нужно снова напустить мистики на образ Леса, на образ Посланника. Да, мы из плоти и крови, нас можно убить, но, мои дорогие селяне, мы всё ещё сильны, всё ещё наполнены магией, всё ещё несём волю вашего божества. И, Терион, я знаю как это сделать. Я чувствую азарт, понимаешь? Моя кровь бурлит и кипятится, я хочу посмотреть на это зрелище, первым наблюдать, как разыграется мой план. Ты же знаешь меня, Терион, когда я в таком состоянии!.. Я могу всё, приятель. Всё могу!
 – Ты – пьяница, развратник и попросту шут. Но тогда Лес выбрал тебя из всех, продлил жизнь, наделил правом на силы. И я не склонен спорить с Его волей, ты знаешь это. И, если ты Посланник, то равен мне, – проговорил он, с тяжестью выпуская из горла слова, – а потому я не могу тебя принижать. Ты проницателен, тоже понял всё про Пира, который считает меня не достойным. Но, если я дам тебе свободу действий, то чем же мне отплатишь ты? Что происходит в твоей голове?
 – Ха! Да я тебя обожаю. Взял на себя ответственность, позволяешь развлекаться... ну, а если серьёзно, то ты достойный вожак. Чтобы, когда мы подчиним тот мир, построить себе новую жизнь, нужно, как ни странно, уметь строить. Ты сохранил в себе остатки человечности, которой больше нет ни во мне, ни в Моросе, ни, тем более, в Пире. Он всё разрушит, и мы снова останемся, одни в выжженной пустыне. А ты... можешь восхищаться даже таким пейзажем и страдать при виде того, как прекрасен тот мир, и как ужасен и ничтожен ты сам. Я твой верный соратник.
 – Хорошо, я допущу это. Иди и сделай так, как считаешь нужным. Я не верю большей части твоих слов, но ты и вправду любишь развлекаться, а Пир тебе этого не позволит. Так что иди, развлекись с теми людьми.
 – О, не сомневайся в этом! Я точно развлекусь.
 Обещание Комоса, сказанное с бахвальной беспечностью, таило в себе злобу, мрачную насмешку в ожидании жестокого веселья. Терион посмотрел ему вслед, и снова в тихой задумчивости уставился вдаль, на неровную линию горизонта, тонущую в жарком мареве. «Мой верный соратник, говоришь?.. Таких соратников нужно держать от себя как можно дальше. Ну что ж, иди, я в первый раз вижу тебя таким заинтересованным в нашем деле. Не сомневаюсь, что ты выкрутишься из такого положения,» – так размышлял Терион, ведя воображаемый монолог с самим собой. Теперь, можно позволить себе расслабиться, впервые за долгое время, предоставляя неожиданному помощнику разбираться с проблемой.

***

Приоткрывая свои заплывшие жиром веки, Андрюша уставился на деревянный потолок. Он, ёрзая на постели, ощутил под матрасом натяжение сетки из пружин, прогнувшейся под весом. Приподнявшись, утопая в мягком, толстом и большом одеяле, он приподнял своё туловище, облокотившись на подушку. Это явно была не квартира, в которой они остановились, скорее одноэтажный деревянный домик, с чердачком под остроугольной крышей.
 Скрипя половицами, в поле зрения появилась женщина. Рада, насколько Андрюша смог запомнить её имя. Та самая, из магазина.
 – Так ты проснулся. Вчера ты упал в обморок, до квартиры тебя бы не донесли, вот, у меня положили, пока не проснёшься, – проговорила она, глядя куда-то вбок.
 Рада, одетая в простое синее платье чуть ниже колена и чёрные колготки, стояла с одним накрашенным глазом. С правой стороны была стрелка и тени, а с левой просто стрелка, губы же не были затронуты совсем. Женщина явно собиралась на выход, но пробуждение Андрея принудило её остановиться. Андрюша молча поглядел на неё, с молчаливым неудовлетворением, он ещё помнил вчерашнюю стычку и дулся, как ребёнок. Он сел, опустив ноги на холодный пол.
 – На столе я тебе завтрак оставила, поешь, а как придёшь в себя, то иди домой. Твоя мама очень о тебе беспокоилась, насилу выпроводили её отсюда.
Женщина торопилась, взмахнула рукой в сторону стола, как бы невзначай, а потом снова уселась около окна, уместив своё лицо в отражении зеркальца, стоявшего на подоконнике, продолжила краситься. Андрюша, осоловелый от вчерашнего дня и недавнего пробуждения, поплёлся к столу, и, сев на стул, всунул в себя несколько блинов. Лёгкая тошнота преследовала его со вчерашнего обморока, и у него, что удивительно, не было привычного аппетита, даже это небольшое количество еды он запихнул в себя с трудом, запив их кофе.
 Ничего не сказав, он подошёл к двери, у которой нашёл свою обувь, надел кроссовки и вышел из дома. Пройдя несколько шагов к калитке, он открыл щеколду и вышел на улицу. Посмотрев направо, он увидел лавочку, на которой вчера сидел, неприятные воспоминания ударили в голову, пробив дыру, и вливаясь в неё под мощным напором. Лавочка, тяжёлое дыхание, шелест травы, стук когтей, бег, палка, убийство. Его затошнило.
 Он поплёлся домой, обессилевший, выжатый, точно половая тряпка. Кое-как, шаркая по асфальту обовью, точно старик, который не может приподнимать ноги при ходьбе, он доплёлся до трёхэтажного кирпичного дома, поднялся до второго этажа, сместив весь свой вес на перила, и ввалился в квартиру. Под охи и вздохи матери, он прошёл в свою комнату, упал на диван, уткнувшись лицом в подушку и притворился, что заснул. Тогда Любовь вышла из его комнаты, и тихо, на цыпочках, ушла к себе, чтобы не беспокоить своего сыночка.
 Тогда, Андрюша, тихо встал и снова достал чужой дневник. Ему нужно было развеяться и успокоиться.
 Запись 4. За это время произошло многое. Родители вывезли меня из ПГТ в скором времени после того случая с Клинскими. Думаю, на это есть объективная и важная причина, но мне ничего не сказали. Так, я оказался в деревне, с родными бабушкой и дедушкой по линии мамы.
 Их дом мил и уютен, наполнен безделушками, фотографиями и прочим. Есть домашние животные. К тому же, я заметил между ними любовь друг к другу, взаимопонимание, поддержку, меня это очень тронуло, ведь между родителями я такого не видел. И их любовь перекинулась и на меня, они видели меня в первый раз, но я им очень полюбился.
 После приезда, следующим ранним утром, я и дед поехали на рыбалку. Там, чуть погодя, я захотел искупаться, но дед мне запретил. Я пытался дознаться причин, и он молча отвёл меня к кресту, сказав, что бабушка всё объяснит.
 Затем, я начал ходить в школу, и по аналогии с предыдущим местом, попытался узурпировать власть, в чём провалился. Ребята меня возненавидели. Благо, я вовремя узнал от бабушки о концепции смирения, постепенно менялся к лучшему. Мои прошлые размышления о разрешении насилия для избранных теперь кажутся мне полной чушью. Я – действительно дурак.
 Бабушка рассказала мне про тот крест. Про то, как глупость и ограниченность предводителя стайки мальчишек, стала причиной их смерти. А затем, мести после смерти. И я подумал, что Антон очень на него похож, что он тоже может привести Сашу, Женю и Руслана к плохому концу. Я считаю Антона плохим лидером, он слишком полагается на силу и её авторитет, ведёт себя, как хулиган – это слишком сильно перекликается со здешней историей. Рано или поздно всё кончится плохо. Я предчувствую это.
 Я хочу попробовать изменить свою жизнь, вдали от деспотизма Леса. А потому бросаю этот дневник, который слишком ассоциируется с моим прошлым, с ПГТ и Лесом.
 Андрея посмешило это поспешное заявление, поскольку на следующей странице была новая запись. Ручка иного цвета, чуть изменившийся почерк, но это точно был Глеб.
 Запись 5. Как иронично и забавно. Мой род идёт от волхвов Леса. Я заблудился, как ягнёнок. От своего стада ушёл в другое, стал членом иной паствы, но гены, род всегда будет со мной. А потому мне надо вернуться, я рад, что возвращаюсь. Снова под тень той же листвы, тех же деревьев, подпирающих чёрный небосвод. Бабушка с дедом заблудились, сбежали, но я не такой. Я не слаб, я не побегу, я не прогнусь. Я заслужу своё место среди деревьев!
 Андрюша закрыл тетрадку и убрал её на место. Эта вечная смена мнений начинала его утомлять, ему надоело делать поблажки только потому, что автор этих записей подросток, чьё мировоззрение переживает кардинальные изменения на постоянной основе. Он лёг, заложив руки за голову, нечаянно проведя ладонью по начинающейся залысине, недовольно поморщился. Вчерашнее убийство не выходило у него из головы, мужчина начинал верить в силу Леса, в явления, которые нельзя объяснить рационально, и ему это не нравилось. Андрей всегда считал себя материалистом, далёким от эзотерики и мистики, даже не слишком близким к эмпатии, но теперь его мир, перекрытый слоями его мнений и предубеждений, отслаивался, оголяя его. Одетый, укрытый одеялом, с каждой секундой он чувствовал себя всё более нагим, стыд и страх охватили его, будто бы он стоял на площади, полной людей, и все снимали его на телефон и показывали пальцем. Мир оказался не таким простым и прозаичным, каким его представлял мужчина, всю жизнь проживший как маленький мальчик. И, казалось бы, хорошо пронести детство через всю жизнь. Но хорошо это только в случае, когда твоя душа невинна, когда ты удивляешься окружающему, как в первый раз, когда тебя ещё может ухватить и унести искренняя весёлость, но при этом ты можешь существовать в мире взрослых, с его налогами, нуждой в деньгах и глупыми правилами. Андрюша же, наоборот, имел душу чёрствую, озлобленную, утопал в желчи, когда видел чужой успех, но при этом терялся в бюрократии, за свою жизнь отработал суммарно лет пять на простеньких работах, на «халтурках», боялся идти в поликлинику один. По-простому говоря, он был тем ещё инфантильным человеком, эталоном инфантильности, скуфом.
 Он вновь провалился в сон, беспокойный, принуждающий ворочаться с боку на бок, обливаясь холодным, болезненный потом. Снилась ему Лесная глушь, деревья, подпирающий небо, шелест листьев, стоны веток, скрип стволов. Они общались меж собой на неясном, пугающем и таинственном языке. А где-то на краю сознания уже скрёб страх, трещало в рёбрах от ощущения, что за ним наблюдают. И Андрей, точно юла вертелся, оборачивался, и чёрные тени с горящими глазами, карикатурные помеси человека с волком, всегда оказывались на периферии зрения, неуловимые, но ощутимые. А в руках у него был один заточенный сук, тоненький, как спичка, даже сильный ветер мог сломать его пополам. И вдруг – рык! Всё вокруг бросилось на него: кустарники пытались выколоть глаза, деревья хлестали ветками, тени разрывали зубами, когтили плоть. И вот, нет больше человека, но и нет ему покоя. Расхватали кости – сделали из них оружие, растрепали мясо – набили им впалые животы, расплескали кровь – напились ею, вынули жилы – иссушили, обратив в верёвки, истончили душу – и держат её в рабстве. Нет спасения, но и смерти тоже нет.
 Без крика проснулся Андрей, распахнув глаза и рывком сев. Он положил руку на грудь, чувствуя, как часто вздымается она, как глубоко внутри быстро колотится сердце. Мужчина посмотрел на влажную наволочку, простынь, провёл по лбу пятернёй и ощутил испарину. Весь вспотевший, он поспешил распахнуть окно. Открыл, а в лицо ему ударил прохладный ветерок, а в глаза бросилась стоявшая в отдалении стена Леса. Андрей отшатнулся от окна, пройдя пару неуверенных, шатких шагов к двери, не отводя взгляд от деревьев, затем обернулся, рывком выбежал за дверь и прижался к ней спиной, его глазки нервно бегали, цепляясь за привычные вещи, пытаясь ухватить нечто, что поможет успокоить разум, затормозить бегущие мысли. Отдышался, замедлил сердцебиение, остановил вспыхивающие образы в своей голове. И тогда, сквозь пелену, застилающую его слух, прорвался разговор двух женщин. Андрей узнал голоса и зашёл на кухню, где сидели Любовь и Рада. Краткое молчание, только муха билась в окно с жужжанием.
 – Здравствуй, – сказала женщина, которую он имел честь спасти вчера.
 – Ну, привет, – не зная, что сказать, проговорил он.
 Было неловко и неестественно, даже муха, будто стушевавшись, решила умолкнуть и села на стекло.
 – Знаешь, я забыла поблагодарить тебя... спасибо, Андрей.
 – Да, это было не вежливо с твоей стороны...
 Мужчина решил немного отомстить за стычку в магазине, уколов её короткой фразой, впрочем, не сильно. Почему-то, после спасения, он не особо злился на неё. Андрей смотрел прямо, уверенно, ясным взглядом, не юлил, не насмехался, не был снисходителен. Любовь удивилась этому, поскольку привыкла к отношению своего сына к ней и к другим, к женщинам и людям, как их делил её любимый Андрюша. А потому его человеческое отношение не осталось без её внимания, внутренним чутьём обнаружила перемену, материнским сердцем ощутила то, чего он сам пока не понял, изменение, проявившиеся в нём после спасения чужой жизни. Она кротко улыбнулась, а затем засуетилась, похожая на маленькую беспокойную пташку.
 – Ой, а вам сейчас чая поставлю. Вот и конфеточек не зря купила, оказывается! Ты садись, Андрюша, садись, что встал в проходе, в ногах правды нет.
 Андрей сел за стол. Рада осмотрела его ещё раз, увидела мокрый воротник майки, влажные волосы вокруг лба и висков, и поняла, что с ним было. Представила, как он мечется по постели, обуреваемый кошмарными видениями, как мучится, не в силах проснутся, и пожалела его, как жалеют детей. И почувствовала вину от того, что в её дом стучалось существо, её хотело оно убить, и что из-за неё Андрей видел дурные сны, обливаясь холодным потом.
 Чувство жалости и вины – надёжный путь в женское, жалеющее, сострадательное, кровоточащее сердце. И Андрей занял в нём своё место, как котёнок, нуждающийся в помощи, как щенок, которого нечаянно пнули, а потом с трудом, испугавшегося, выманивают из угла.
Подоспел чай, Любовь услужливо разлила его по кружкам и села за стол, незаметна и тиха сделалась она, будто и нет её в комнате. Медленно, вечно натыкаясь на тупики и острые углы, пошёл разговор, сначала краткими фразами, затем более длинными предложениями и, наконец, целыми рассказами. Так и поболтали.
 – Ты приходи ко мне в гости, я после семи свободна всегда, – сказала Рада, когда пришло время уходить.
 – Ты только не забудь приготовить чего-нибудь вкусного, может, и приду.
 – Вкуснее меня всё равно не приготовит, – вставила своё слово Любовь.
   С тем и разошлись.

***

Сеня-мышонок, ставший для всей Арсением Павловичем, стоял посреди крупной комнаты, освещённой единственной лампочкой, внимательно смотрел на стол. На прочном, добротно вытесанном столе лежал труп, его свернувшаяся кровь успела пару раз капнуть на пол и впитаться в него. Отдалённо похожее на Посланников, в волчьей шкуре, деградировавшее до животного человекоподобное существо безжизненно раскинуло свои руки и ноги, свёрнутая ударом челюсть по-дурацки насмехалась над присутствующими, а в черепе зияла дыра. Сеня совещался, шёпотом, с другими людьми, чьё слово имеет вес, кого в ПГТ уважают. Таким был седой старик Валерий, деятельный работник лесопилки Влад, с которым считались ни чуть не меньше, чем с Арсением Павловичем – директором лесопилки, и Руслан, примерный семьянин, товарищ каждому, кто сам будет не прочь иметь товарища. Владислав курил уже третью сигарету, засыпав пол пеплом; не то что бы он был заядлым курильщиком, так, время от времени затягивался, но ситуация представлялась ему слишком стрессовой, била по нервам, расшатанным в работе с Лесом.
 – Ну и, что делать будем?.. – послышался голос Арсения, тихий, чуть дрожащий от подташнивания и кома в горле, вызванных вонью разложения, смешанной с сигаретным дымом.
 Воздух был густ, сладок и крепок, звуки задерживались, повисали, и медленно, как пёрышко, падали на пол. Так и слова Арсения, попав в этот кисель, долго оставались без ответа, каждый раздумывал в тишине настолько долго, что он решил уточнить:
 – Это был не риторический вопрос. Я жду ответа и предложений, – твёрдо отчеканил он, используя свой привычный тон начальника.
 – Ишь ты, пиявка! Присосался!.. Дай подумать, тут время нужно, – за всех ответил Валерий, и продолжил пощупывать свою бородку в размышлениях, иногда, в рассеянности, выдёргивая волос или два.
 – Индюк тоже думал, да в суп попал, – бросил Арсений, но затем замолчал, давая время подумать.
  Так и постояли ещё некоторое время. Уже пятая сигарета пригрела пальцы Влада, когда он с уверенностью произнёс:
 – Перестрелять их надо, как собак. Каждого Посланника, каждую тварь – и дело с концом! Надоели, сил никаких нет. Устал бояться, по Лесу ходить, оборачиваясь. Всю душу вынули, сволочи, авось когда тварей все перестреляем, уймётся и Лес, заживём хоть, как люди!
 И столько выражения, столько чувства, рвущегося наружу было в его словах, что становилось ясно – умаялся человек, больше не может. Покоя ищет, волосы на голове рвёт он от страстного желания наконец-то пожить по-людски, а не может, и бросает сигаретные окурки в пепельницы с внутреннюю тоскою, будто выкидывает сам свою передышку, мгновение умиротворения и тишины. И перегорел, как лампочка, растаял, как свеча, и поплыл воск по столу в бесформенную кляксу, а потом застыл, так и Влад, растёкся внутри, да так и оставил, выточил в камне абстракцию, оставшуюся от его души. Ходит, дышит, болтает и курит, да не живёт. Много в душе сил покоится, да и физически не обделён, на таких людях человечество и буксируется, на тросе вывозят они весь мир из западни, делая открытия в науке, оставляя слово в искусстве, становясь легендами спорта – и невесть чего ещё могут добиться такого склада люди!
 Но не может Влад сделать ничего из этого. Запугал его Лес, пригнул к земле, высосал надежды и силы. Боролся, боролся Влад, а затем проиграл, надорвался, взвалив слишком тяжёлую ношу, пытаясь побороть гнёт и рок, нависшие над ними. Невозможно расти, когда тебя поставили в рамки, так, чтобы добиться плодов интересной формы, садоводы надевают на них пластиковые ограничители. И растение увеличивается в размерах, но, упираясь, приобретает замысловатый, интересный узор. Влад также; он был готов расти, развиваться, но чёткие рамки установил Лес, так и остался мужчина кривым, косым, неполноценным. Тянулся ввысь, упёрся в потолок, выставленный кем-то другим, и разросся в разные стороны, как тесто, что убегает, когда поднимается на дрожжах. А потом застыл и больше не менялся. Так закончилась трагедия его жизни, которую доживает он по инерции, томясь от сил и потерянных возможностей.
 – Ты чего, сдурел, что ли? Мозги с дымом вместе все выдохнул? Какое «перестрелять», а? А то, что Лес сам по себе силён – это ничего для тебя?! У, ну и дурак! - разбушевался Валерий, - нас вообще не должно волновать люди Посланники или не люди, можно убить али нет. Нам нужно по струнке ходить, как и всегда. Всё время так жили, неужто наши деды и прадеды дураками-то были? Не жили хорошо, не надо и начинать. Наоборот, убили ненароком от Леса существо, так надо поклоны земные бить, чтоб прощение выпросить! А то разозлиться, и совсем нам с вами, товарищи, житья не будет.
  - Выходит, что дураками и были. Молчи, дед Валерий, тебе жить пару понедельников осталось, а ты судьбами нашими решил распоряжаться, консерватор хренов! Надо сделать так, чтоб и нашим детям, и внукам жить было хорошо, а он «не надо и начинать», тьфу на тебя, окаменелость! - в том же тоне, разгорячившись, повысил голос Влад, - скажи же ему, Руслан, что для детей хоть мы должны ради своих это сделать, да?
 Руслан, от неожиданного обращения, резко поднял взгляд и несколько оживился, поскольку его вырвали из глубокой задумчивости.
 - У меня и так двое детей умерло, чего ещё ты от меня хочешь? А если из-за сопротивления я и Раду потеряю, и Люду? Об этом ты не подумал? Я лучше в стороне постою, посмотрю, чем дело кончится. Глаза закрою, уши заткну, и буду делать вид, что ничего не вижу и не слышу - это единственный способ ничего не потерять. Вы как хотите тут разбирайтесь, но я никому не союзник!
 Обращение Влада напомнило ему старую боль, расковыряло рану и бросило туда соли. Конечно, случившееся с его сыновьями было далеко от Леса, но Руслан не переставал думать, что он виноват. Не нужно было хотеть уехать, не нужно было после жалеть, что не уехал - вот и закономерный результат, наказание. А потому, желая сохранить остатки своего бывшего счастья, он отбрехался от этой авантюры, чтобы не подвергать опасности дочку и жену. Так и ушёл, хлопнув дверью, под тихое слово «трус», брошенное ему в спину и потонувшее в густом, тяжёлом воздухе.
 Слово оставалось за Арсением. Два противоположных мнения находились друг напротив друга, злились и бушевали, пока люди, их носители, отошли на второй план. Мышонок не знал, что ему делать. Всю свою жизнь провёл он под сенью и покровительством Леса, забитый и несчастный, окреп под его заботой, стал директором лесопилки. Ему нравилось властвовать над вчерашними угнетателями, теми, кто травил его за слабость, худощавость и выгоревший, мышиный цвет волос. Но и давление Леса, всё ещё стоявшего над ним, определённо нервировало, оставалось последним шагом на пути к полной свободе существования. «Если перебить всех тварей, то Лес мало что сможет противопоставить. Уронит дерево-другое, пошумит... раз Посланники из плоти и крови, и тоже люди, то почему бы не попробовать? Если бы Лес мог создавать людей, то, обладая такой силой, он бы в этом и не нуждался. Сам бы творил, что вздумается. А Лес всегда тварей посылает. Что ж, была не была, в крайнем случае, хуже смерти ничего нет. А после нас хоть трава не расти!» - с такими мыслями он и перенёс вес на другую ногу, в дискомфорте, беспомощно пытаясь определиться, что бы ему предпринять. Ему хотелось быть главнее всех. Это донельзя простое, почти что детское желание, владело им и исподволь управляло всеми его действиями, Лес всегда умело манипулировал этим чувством. Теперь же, возникла возможность стать главнее, чем местный божок, и честолюбие Арсения поднялось из самого нутра и заговорило, будто за него:
 - Я понимаю твою осторожность, Валера, но нам не до трусости. Да и вообще, какая тебе разница? С чего ты трясёшься за свою жизнь сильнее, чем мы, молодые? Я считаю, что действовать надо решительно. В конце концов, я знаю Лес лучше всех, так что понимаю, о чём говорю...
 - Эх ты, появилась возможность, так благодетеля твоего убить хочешь, - прервал его дед Валерий, но его тихий голос потонул в торжестве Влада.
 - Да, я так и знал! Ты всегда мыслишь здраво, ну у тебя и голова!
 Валерий вышел из здания, плетясь к себе домой, мрачный, с предчувствием. И пока за его спиной над тушей велись попирающие её разговоры, тактики по обороне и сопротивлению, в его седой голове роились, собираясь по кусочкам, планы совсем иного толка.
 
*** 

За неделю Андрей оправился, но похудел. Он не начал заниматься спортом, но его голод чуть умерился, пива не пил абсолютно и начал гулять по улицам, с Радой. После работы, мужчина встречал её около крайних домов, затем они шли вместе, разговаривали, а когда оказывались около её дома, то проходили мимо него, будто бы изначальный предлог этих встреч не состоял в том, чтобы проводить Раду до дома. Андрюша делал вид, что защищал её, но, на самом деле, боялся подойти к Лесу, а потому никогда не ходил к лесопилке. Любовь очень обеспокоилась этому сбросу веса, а потому сама додумала нездоровый цвет лица, недосып и стресс, которых, на деле-то, и не было.
 Впрочем, стресс всё-таки был... от ломки. Отсутствие Интернета не позволяло ему сидеть в телефоне, листать короткие видео, ссориться с людьми в социальных сетях - весь мир его рухнул. Не имея возможности жить по старому расписанию, Андрюша страдал неимоверно, периодически включал экран, но тут же, опомнившись, выключал за бесполезностью. Телевизор ловил несколько каналов, и то с перебоями, а потому тоже наскучил. С Радой гулять было весело, сидеть у неё дома гостем - вкусно, но большую часть дня она проводила на работе, прямо, как Любовь, но вот способа занять то время, когда его никто не развлекает, у него не было. А потому он шатался по ПГТ, как неприкаянный, то и дело останавливаясь и любопытствуя, кто и что делает.
 Кирпичные, трёхэтажные дома были огорожены заборчиками, как и частные, некоторые разбивали у подъездов клумбы, кто-то высаживал зелень, чтобы потом свежей подать петрушку к столу. Тут и там, на перекладинах и балконах, сушились вещи. Лавочки стояли хорошие, плотные, сделанные жителями для себя, а оттого ещё более качественные. Окна стеклянные, а рамы деревянные - Андрей тут же представил, как они покрываются морозным узором зимой. Дороги были то утрамбованной землёй, вытоптанной до состояния жёсткой жёлтой пыли, то асфальтом, старым, плохим и побитым. И после этих прогулок кроссовки покрывались налётом, а ноги были грязны.
 Дальше он выходил на площадь, рассматривал выточенные из дерева фигуры, иногда приглядывался к стариковским играм. К этому времени он обычно блуждал второй час по солнцепёку, а потому доходил до магазинов, заходил в продуктовый, покупал маленькую пачку сока, булочку. Затем шёл обратно, садился на ближайшую лавочку. Сок выпивал в пару больших глотков, голодный и уставший, с аппетитом съедал булочку. Потом двигался в сторону частных домов, глядя, насколько разными они были: и бревенчатые, на подобие избушек, и сбитые из досок, и кирпичные. Те, что стояли довольно долго, были покрыты резьбой. «Эх, а ведь эта резьба ровесница тем фигурам на площади. Вот же жил тут столяр когда-то!» - иногда мысленно восклицал Андрей, проходя мимо особо украшенного дома. Вечером же он делал вид, что не гулял, пока Рада, пытаясь оправдать прогулку с ним, говорила, что очень устаёт на её сидячей работе бухгалтера, а потому рада размять ноги, Андрюша поддакивал.
 В последнее время он стал более открыт для мира и сам смутно чувствовал это. Будто дверь, закрытая до того на множество замков, защёлок и цепочек, осталась не заперта, и, хоть дерево и сдвигалось нехотя,тяжело, но всё же, при должном желании её можно было отворить. Андрюше это не нравилось и он искал этому разумную причину. Не получалось.
- Ты придёшь ко мне завтра, к двум? - прервала его размышления Рада во время одной из вечерних прогулок.
 - Хорошо, - кивнул он, на секунду прикинув, свободна ли у него суббота.
 Ночью Рада плохо спала, пытаясь подавить внутреннее волнение, постоянно ворочалась. Не в силах дальше лежать, женщина встала и прошла к шкафу. Много вещей пришлось переложить ей с полки на стол, чтобы добраться до маленькой старой коробочки, упрятанной в самую неприметную ветошь. Она протёрла большим пальцем пыль и совершала множество ненужных действий, оттягивая неприятный момент. Рада не любила фотографию, лежащую в коробочке, скорее, ненавидела то, как колет в сердце при увиденном. Однако в некоторые моменты своей жизни женщина принуждала себя смотреть, чтобы разобраться в чуждом и непонятном мире, окружавшем её. Голое, искреннее, интенсивное, кровоточащее чувство ошарашивало, грязно-серое разделялось на черное и белое, старая и сильная боль делала всё понятнее.
 Отчасти она уже привыкла к окружавшему её сюрреализму и абсурду, за которым наблюдала, как зритель в кинотеатре. На экране существовал другой мир, реальность которого следовало принять, поверить, что актёры - это действительно персонажи, которых они играют. Эта необходимость существовала как минимум для того, чтобы фильм действительно мог задеть чувства и заинтересовать. Тем не менее, двойственность продолжала существовать: можно было сопереживать судьбе главного героя, при этом мысленно хваля сценариста, можно плакать при виде того, как рыдает персонаж, параллельно отмечая прекрасную актёрскую игру. Так Рада жила после одного переломного момента. Она не могла почувствовать жизнь, оставаясь сторонним наблюдателем своей же истории, и иногда зевала, как зритель, ожидающий конца слишком затянувшегося и скучного фильма.
 И вот, коробочка открылась, а на дне желтел выцветший снимок. На нём счастливые пятеро человек улыбались в камеру: Руслан, Людмила, маленькая Рада, и ещё более маленькие Ярослав и Игнатий. Фото было сделано за пару недель до трагедии.
 Людмилу и Руслана позвали на свадьбу. Детей ими было решено оставить дома, а Раде было наказано за ними следить. Она же, уставшая от вечного присмотра за младшими братьями, решила пойти на прогулку с подружками, легкомысленно полагая, что ничего не произойдёт. А вот, если подумать, что может произойти? Иногда, бывает, бережёшься от всего, но, оказывается, зазря, однако ж бывает и так, что ни о чём не думаешь, а «что-то» происходит, да с такою силою и влиянием, что уж не спасёшься. Дети на то и дети, что не особо задумываются о причинно-следственных связях и последствиях. Вот и ушла Рада погулять.
 Братьям же дома оказалось на столько скучно, что аж тошно было сидеть взаперти. Слово за слово, идея за идеей, появилась у них мысль наловить на болоте лягушек и жаб. И пошли, никому не сказав, впрочем, некому было и сообщать. Ярослав, оскользнувшись на тонкой тропке, когда дёрнулся вперёд в охотничьем порыве, начал тонуть, кричать и быть руками по тине. Игнатий, до смерти перепугавшись, рванул за помощью не разбирая дороги, споткнулся и сам увяз. Рада гуляла до вечера, а потому, пока она заметила пропажу братьев, прошло достаточно времени, чтобы они успели утонуть. Где-то на кладбище теперь стоял кенотаф, поскольку тела выудить не смогли. С тех пор девочка, чтобы не испытывать муки совести, раскаяние, злобу стала смотреть на себя со стороны, как на выдуманного персонажа, который, хоть и поступил плохо, но ему это прощается. Даже «злодеям», даже грязи человеческой сочувствуют, потому что было у них плохое детство, оскорбили в автобусе, солнце не светило в день рождение и т.д. и т.д. А вот в реальной жизни, будучи как-либо задетыми этим же «злодеем», не простили бы, обиделись бы, наплевав на все оправдания, потому что им сделали больно, неприятно и т.д. и т.д.
 Именно поэтому Рада и смотрела на себя со стороны. Герою, особенно второстепенному, простительно ошибаться, простительно не знать, простительно иметь слабости - настоящему человеку, это, конечно, не прощается, ни общественностью, ни, тем более, собой же. Так она и отрешилась от собственной личности, чтобы защититься от не проходящей боли. Правда, и от остальных эмоций, от жизни своей, Рада абстрагировалась тоже.
 Женщина не знала, что ей нужно, чего хочется, оставалось просто жить по инерции, раз уж пока не умерла. Но, оказалось, что ей нужен муж-сын, муж-мальчик, который не может сам организовать свою жизнь. Неожиданно, но ей было необходимо воспитать, позаботиться, обеспечить, в общем, реализовать свою неоконченную роль старшей сестры, как бы извинившись этим перед братьями. А потому, в присутствии Андрюши, в пестовании этого великовозрастного мальчика, она снова начала чувствовать эмоции, ощущать себя не наблюдательницей, а вполне себе действующим лицом. И, ошибочно восприняв это за любовь к Андрею, Рада действительно его полюбила за беспомощность, за бесхарактерность, за неумение ничего делать, за наивность, за те его качества, которые принуждали её быть старше, сильнее, мудрее.
 Андрюша, в свою очередь, пропитывался к ней тем же уровнем любви «берущей», что и к матери. Ему нравилось, что о нём заботилась хоть какая-то женщина, помимо Любови, это тешило его самолюбие и поднимало самооценку. Таким образом, медленно, но верно, у них формировалась созависимость, которую они вдвоём ошибочно приняли за любовь.
 Итак, если Рада в ту ночь не спала, измучившись и истерзавшись, то Андрей спал замечательно, даже, в некотором роде, осознанно, поскольку действия и слова свои контролировал. Он стоял, или, по меньшей мере, думал, что стоял посреди поля, уже убранного от пшеницы; повсюду стояли тюки сена. Сев, мужчина прислонился к нему спиной, чувствуя, как острые сухие стебельки колют и щекочут его. Солнце палило нещадно, а в воздухе чувствовался запах сладости от урожайной осени: откуда-то слабо тянуло прелыми яблоками. Андрей прикрыл глаза, с удовольствием вдыхая этот аромат, в городе в это время было душно от кирпича и асфальта, за лето прогревшегося до предела, а ещё было пыльно, а после дождей - грязно. А в ПГТ он не успел застать ни одной осени, хотя мужчина бы точно разочаровался. Лес, который должен был с помпой и в царском золоте стоять, нависая над жителями, до самого конца стоял зелён, и как-то в один день опадал весь. И этим будто сбрасывал с себя маску добронравия, обнажая чёрные заскорузлые ветви, притворная улыбка переходила в оскал; никто больше не смог бы обмануться притворной зеленью, наигранная по-актёрски улыбка переходила в волчий оскал. Но сейчас Андрей сидел, откинувшись на тюк, глядел в небо, жевал соломину, чувствуя редкое спокойствие его душевной желчи. Он услышал, как кто-то подошёл и тоже сел, облокотившись на сено, но с другой стороны. Помолчали.
 - А ты знаешь, что читать чужие дневники крайне невежливо? - чуть насмешливо, но без раздражения в голосе, заметил незнакомец.
 Андрей встрепенулся, приподнялся, захотел что-то сказать, открыл рот, но слова почему-то запоздали, а потому снова заговорил незнакомец, на счёт чьей личности мужчина уже сделал догадку.
 - Ты не подумай, я не злюсь. По крайней мере, мне нет нужды объяснять тебе кто я такой. Так что я даже рад, что мой дневник спрятали в диван, - и хотел продолжить говорить голос, но слова, пусть и сильно опоздавшие, всё же пришли к Андрею.
 - Ты же мёртв! Я... тоже мёртв?.. - но он резко оборвал себя на этой вздорной мысли и заговорил с убеждением, - Нет уж! Что за странный, неприятный сон. Это просто кошмар.
 - Как-то слишком приятно для кошмара, не находишь, приятель?..
 И Андрюша вновь оглядел всё вокруг, втянул ноздрями сладковатый тёплый воздух, ощутил под рукой низенькую травку, а под спиной - сено, и не смог не согласиться с тем, что на кошмар всё это было не похоже. Так хорошо и приятно было у него на душе, что он даже согласился со словом «приятель», до того естественно прозвучало оно.
 - Да,ты прав, я мёртв, - сказал Глеб после долгого молчания, - а вот ты нет. Для тебя это сон, а для меня - моя жизнь отныне и, наверное, вовеки. Те, кто с Лесом связан, не могут упокоиться, их душа привязана к ПГТ. Те, кто Лесу поклонялся, становятся кустиками или деревцами, или травой, усиливают его мощью веры. Ты ведь знаешь, что сила божков зависит от количества верующих?.. Прости, мысль не туда пошла, всё же я долго человека не видел, поговорить охота. А те, кто восставал, вселяются в стволы, которые потом идут на спил. И каждой щепкой чувствуют боль, ощущают, как их пилят, как дробят, как перемалывают, а потом ощущают своим расщеплённым сознанием, как их используют люди, а потом, когда переработка невозможна, их душа снова становится цельной и вселяется в новый ствол. Жутко, правда? Вечные муки, прям как ад в других верах. А вот я... здесь. В моём маленьком раю. Деревня была единственным местом, где мне было по-настоящему хорошо, я был счастлив.
 Он начал с твёрдостью, найдя в себе силы констатировать факт своей смерти, затем, увлёкшись, начал учить, но под конец голос стал горек:
 - Не знаю, почему я здесь, наверное, это какой-то вид насмешки. Или подачки. Или... не знаю. Если Лес я в конце концов понял, то того, кто стоит выше, я понять уже не могу.
 Глеб замолчал, и опустил голову, уставившись на оголённую землю, с которой недавно сняли золотое убранство. Андрей, не понимая его боли, не в силах сочувствовать в полной мере, бесцеремонно ворвался в его горе, оборвав молчание.
 - И зачем же я нужен трупу? Да и вообще, как ты со мной связался? Я бы хотел просто поспать...
 - Наверное, отвечу наоборот. Проще сказать «как», чем «зачем». Просто Лес вырос в силе, я стал ближе к реальному миру, а поскольку Лес пока экспериментирует, то мне удалось проскользнуть сюда, - он объяснял, будто проделанная работа была легка и не требовала усилий, хотя это было сложно. Затем Глеб сменил тему, - Знаешь, раньше я пытался сделать всё сам. Думал, что лучше других людей, а на поверку такой же, может, и хуже... знал бы ты, как меня возненавидели! Никто и горсти земли на гроб не кинул, я стоял среди них, смотрел, в лица вглядывался - какая ненависть! - никто не кинул. Вот же ж, опять не то говорю!.. Ты прости, давно не разговаривал ни с кем. Но я много думал, здесь, в полном одиночестве, в личном оазисе. Итак, я понял, что один человек никогда ничего не сможет изменить, все события являются лишь совокупностью действий всех людей. Каждый делает вклад. И я хочу, чтобы и ты положил свой кирпичик в кладку. Я здесь, потому что мне нужна твоя помощь.
 - Нет, не помогу. Через недельку я уеду, а вы тут сами как хотите. Мне не важно.
 - Нет, не уедешь. Тут Рада, - с непоколебимой уверенностью заявил Глеб, - не волнуйся, работа для тебя будет посильная. Как раз для такого, как ты.
 В последних словах не было насмешки, а в первых - вызова, но Андрей всё равно почувствовал и то, и то. Он разозлился на Глеба, тем сильнее, чем больше понимал справедливость им сказанного. Мужчина молчал, а подросток пинял это за возможность рассказать суть дела.
 - Прости, не могу слишком подробно. Но в доме рядом с болотом спрятана книга - ты её сразу узнаешь. Тебе нужно взять её. Если хочешь, можешь просмотреть, на тебе это не отразится, ты слишком ограничен, чтобы внять Истине. К тому же, она на старославянском, насколько я понял и различил, впрочем, там и по картинкам всё понятно... опять не о том говорю!.. Ещё тебе нужно будет купить отравы, иди в хозяйственный магазин и покупай любую: хоть от грызунов, хоть от тараканов, хоть от вредителей. Бери с запасом. Затем оберни всё в кучу пластиковых пакетов - они не должны сгнить, оберни холщовыми мешками. Упакуй так, чтобы и книга, и яд сохранились, не промокли. А потом, в самом конце, закопай где-нибудь, около здания, и смотри, чтобы деревьям не было видно того, что ты делаешь, да и людям тоже не верь. Сделай это как можно быстрее, но аккуратно. Нужно успеть, пока Лес ещё не влияет на твои мысли... и да, будь осторожен. Над трупом существа, которое ты убил, недавно было проведено важное собрание. И я уверен, что это сильно отразиться на вашей жизни.
 Глеб говорил кратко, без подробностей, несколько абстрактно. Всё же, он связан с Лесом, и если тот уловит заговор, то подслушает. Подросток чувствовал, что уже и так много говорил, и так с минуты на минуту привлечёт внимание, а потому резко оборвал эту связь. Он итак долго подготовлял почву для того, чтобы просить о помощи. Андрей хотел что-то спросить, уточнить, поскольку без подробнейшего алгоритма чувствовал себя как слепой котёнок, открыл рот, но почувствовал под спиной не сено, а свою постель. Он был хмур и злобен.