Глаза-рассказы

Мгновение о мгновении

В мире нет ничего, кроме женских глаз, женских глаз!
Сам я – не я, а то, что однажды угадано было моим будущим отцом в глазах моей будущей матери…
Верно угадано?..
Верно! верно!
Иначе б я – как на каждом вздохе моём ощущаю -- какое право имел хоть на единый вздох.
И я потом, при жизни матери, был – как я сам, по её глазам, особенно, направленных на меня, – видел её всегдашний, моей матери, летящий в какой-то неведомый запредел взгляд: лишь бы ей, матери моей, было -- туда: в тот -- запредел, лишь бы – в неведомый… может быть – в неведомый никому…
И я ныне – вне той живой материнской мечты-тоски – есть, как и ощущаю, всё тот же летящий в Неведомое её, матери, взгляд!
А в мире и нет ничего, кроме их, женских глаз, -- иначе б что толкало живых в мир на подвиг созидания! и что бы отвращало живых от мира к подвигу воздержания!
Жизнь, выходит, и есть подвиг – если ты, живой, имеешь совесть-разум помнить и понимать предшествовавшие тебе крики зачатия и крики рождения.
Если помнишь…
Если имеешь совесть…
Если, то есть, ты в самом деле живой.


Наконец, наконец…
Ты, вытолкнутый потугой рождающей матери в жизнь живую и потом, повзрослев, вытолкнутый в спину материнской же рукой, материнским взглядом и материнской мечтой-надеждой в жизнь людскую, -- ты, с перехваченным дыханием, обретаешь, может быть, дар-дерзость… самому давать жизни и даже всему миру названия-наименования! оценки-суды!
И дерзаешь…
Дерзаешь или не дерзаешь?..
Даже – оглянувшись через плечо или через скорбное пространство-время – смеешь давать и самим глазам матери-женщины, женщины-матери догадку и прочтение…
Наравне с догадками и анализам каких-нибудь мелочных-грешных людских проявлений: войн и революций… приобретений и вымираний…
Взгляд мой, стало быть, -- только вперёд: раз он взгляд художника. -- Взгляд художника – суть, каждый раз и каждый миг, взгляд человека, вновь обретшего жизнь.
И вижу: глаза женщины – глаза, слышащие музыку, которую никто, кроме её, женщина, не слышит. – Глаза, то уверенно радующиеся слышимой ими музыки!.. то негодующей от её звуков… а то и сомневающиеся в действительности звучащего…


Я, втолкнутый в жизнь как таковую и в жизнь людей в частности, -- понёс в себе дерзость, на что и был, стало быть, обречён от рождения, стать именно таким паломником, искателем, исследователем: дерзость стать исследователем безоглядно смелым – стать и быть на пределе своих – моих?.. или дарованных мне?.. -- исследовательских способностей и возможностей…
Для правдивого – для истинного впечатления от пребывания в жизни.
Его. Человека. Как такого.
Для отгадки – вообще: зачем и для чего человеку дан разум… и честь… и совесть…
Для чего и зачем человек именно человек!


Мама моя…
Я увидел её однажды в минуту роковую. – В минуту жизни самой откровенной. – В состоянии её… растерянности. -- Именно в эту-то минуту человек в самом невыгодном своём состоянии – в недоумении… в искреннем недоумении… разве что чуть прикрытом этим «как все люди» и даже какими-нибудь так называемыми убеждениями…
Мне и стыдно было в ту минуту перед нею за эту её неуверенность.
Но таков уж был мой первоначальный путь в жизнь: в жизнь вообще и в жизнь людей – с тоской безмолвной её, матери, просьбы ко мне: с тяжестью на меня такой, неозвученной, обязанности.
Сам же я, как помню себя, меня, и в детстве смотрел – способный уже смотреть глазами смотрящими, – как и смотрится на всё вокруг невольно-подлинно:
Я – во сне жизни!.. и будто бы всё это, особенно люди, мне, до скуки и досады, знакомо… и отрадны только что-то внезапное – ветер! молния! дождь!.. и ещё какая-нибудь грустная песня…
А с отрочества – о это похотливое любознательное отрочество! -- стал я грешить желанием общения, подражания и, бог знает чего, достижения…
Чуть или не чуть забывая, что я во сне. – Принимаясь играть в игру действительности наравне с теми, кто рядом.
Признавался себе в этом! Корил себя за это! Но всё-таки отговаривался перед самим собой: ну я – раз уж попал в жизнь -- всего лишь попробую… попробую попробовать… попробую испытать… и то, и ещё то…


Моя мама…
Если в глазах всех вокруг, именно – мужчин, безумие нажитого равнодушия или безумие глупого участия, что одно и то же, то в глазах мамы – в глазах даже и всех тех, кто есть женщина, -- непрестанная тоска вопроса, ВОПРОСА:
Что есть жизнь?..
Что есть люди?..
И уж не до того: что есть я…
Спрашивают – вопрошают глаза женщины:
Зачем я их рожаю?..
Зачем именно на мне такая ноша?!
Если ни мне, ни им, людям, -- если никому как раз и не известно именно всё это:
Так что есть жизнь?..
Что есть люди?..
И что есть… эта неизбежность и эта неразрешимость самих таких вопросов?!


Едва, помню, отведу мои глаза от глаз мамы – слышу в себе, во мне:
Самое большое в жизни счастье – быть мной!
Не это ли наставление видел сию минуту я, глаза в глаза, от неё, от мамы…
Не могу же я сказать себе, что не это…
Что наставление видел какое-то другое… или не видел никакого…
Например…
Например, что ты – который сейчас на глазах матери – не просто загадка для неё… и не хотя бы просто загадка…
А ты – её позор. Её грех. Выкидыш во всех смыслах.
Необъяснимое существо.
Неожидаемое...
Теперь – непредсказуемое.
Неуправляемое. Неподвластное.
И при всём этом таком – бродящее на виду у всего мира!
Бродящее самостоятельно.
И непугливо.
И даже как бы нехотя…
Не могу же я сказать, что это так!
Не могу -- сказать:
Не это самое большое счастье: мне быть мной.


Когда – что бывало уже с моего детства -- кого-то показывали по телевизору или кто-то входил к нам в дом, мама – мельком глянув на меня – узнавала, кто это такой и каков ему суд: тому, кто в телевизоре, или тому, кто пришёл.
Я, выходило, – раз мама прежде поглядывала на меня – и есть контролёр: для каждого того -- проходящего сквозь жизнь.
Мы с мамой вместе, когда мы рядом друг с другом, и есть приёмная комиссия… и экспертный совет… и врачебный консилиум…
По каждому!
По любому.
Стоит нам с мамой, одновременно и вместе-рядом, -- и так с самого детства моего – посмотреть, перекрикиваясь аурами, на кого угодно.
Якобы важного!
Якобы страшного.
Якобы незнакомого…
Теперь его судьба решена.
Для жизни – которая Жизнь.
И даже -- для чего-то такого, что есть ВСЁ.


Что б мама о себе и о жизни полагала – с её-то характером! с её гордыней! – если б у неё… не было детей…
И с её-то красотой!
Чем я хуже?..
Почему страдать мне?..
И никуда не деться!..
И кого из себя строить?!..
Вся бы жизнь её была -- вахта стыда…
И на глазах у всех.
Вся б жизнь -- вахта позора…
На глазах глаз.
А теперь – когда налицо я! я-сын! – теперь новое ей, маме, рождение!
Родилась ты – со своим ребёнком – ещё раз. – Проявив-заявив подлинно и буквально откровенно свои гены… свои мечты… свои сущности…
В нём. В сыне.
Свои даже сущности – тайные прежде для тебя самой.


…Глаза женские если не счастливы – то дай-ка, говорят они, будем мы заявлять… ну, что мы зато -- преданные: идее… поэзии… науке… путешествиям… вере! народу! людям!
Что мы, если не счастливые, – вот же самое подходящее, пусть и всем знакомое слово-понятие: что мы – загадочные… да! да! а почему нет!
Или, наконец, что мы, глаза несчастливых, таковы, что лучше не смотреть на нас и в нас особенно-то свысока и вообще как-нибудь особенно смело… а то ведь мы, эти такие глаза, дадим, одними даже бровями над ними, какой следует намёк-приказ кое-кому… так что тому, с его внимательными-то глазами, вообще не поздоровится!
Или – или, на самый уж крайний случай, говорить мы, несчастливые, будем, что все вы, глядящие на нас, глаза и глядящие на нас все вокруг глазастые – нетактичные… неэтичные… невоспитанные… равнодушные! хладнокровные! бессердечные!
Так что и получится: это мы, несчастливые глаза несчастливых, несём самую насущную ношу жизни.
В отличие… от некоторых…


А ныне, в так называемой современности, – такое это ныне, что нет, вообще нет, впереди, в грядущем, ничего радостного, безусловно радостного, ничего безусловно и несомненно счастливого: например, того, которое когда-то, с поколением мамы, грезилось, «светлого будущего»…
Что могло, к слову, мою маму, желающую детям-внукам счастья, успокаивать – наравне с постоянной уверенностью во мне, в сыне.
Нет ныне -- и в сегодняшнем дне ничего загадочного! – Что настраивало бы каждого прислушиваться к звукам современности, желая уловить в них мелодии какого-либо величия, пафос чего-либо грандиозного… что настраивало б каждого встретить своё счастья, может быть, вдруг! сию же минуту – как говорится, за ближайшим углом!..
Что маму – всегда ревниво и чутко ловившую злободневные вести-новости – настраивало на ту же волну, в какой пульсировал и я, когда был я где-то от неё, от мамы, хоть сколько-то далеко…
Нет ныне… выходит, и так… и в прошлом -- ни светлого, ни загадочного: поскольку эта нынешняя современность обманула, явившись без света и без загадки в то мечтательное – и, выходит, бестолковое – прошлое…


Глаза женские, когда я вышел из детства, превратились -- в глаза женские, когда я стал быть в отрочестве, и, потом, когда я стал быть в юности, -- в глаза женские на меня, юношу, смотрящие смело-радостно, радостно-смело… и, далее, превратились -- в глаза женские, на меня, отрока и юношу, либо гневно не смотрящие, либо смотрящие мельком и с укором, либо смотрящие прямо-таки, будто на тайно напроказившего, испытующе, прямо-таки, как на вора-воришку, разоблачающе!..
И о самих о них -- то же.
Глаза женские -- которые ещё вчера были детскими! – превратились сначала в глаза девочек, смотрящих со сковывающей их догадкой… потом -- в глаза девушек, глядящих во все глаза с дерзостью приглашения к какой-то дерзкой, запретной или полузапретной, игре!..
Они, женские глаза, -- в детстве моём дарили мне с безоглядностью подарка бодрость, сочувствие и защиту или, если они, глаза, были требовательные и строгие, гневили меня на упрямство и мышление.
С отрочества же, с юности ранней – любые они, женские, были… меня кусающими! меня грызущими!.. меня гнобящими! меня, как мусор, отталкивающими!..
То весело!
То брезгливо!
И всегда – открыто! нагло! властно!


К женщине нужно относиться – как к неизлечимо больной:
Явилась на свет рожать – а ведёт себя будто в непонятном для неё сне!..
К женщине нужно относиться – как к заслужено награждённой:
Получила дар, даром-ненароком, являть в жизнь и в мир людей – но, судя по её глазам, будто этот дар у неё где-то пока отложен… будто она про этот дар знает что-то больше всех других живых… и будто все вокруг не имеют права ни рассуждать, ни намекать ей о том, что даровано не им!
К женщине нужно относиться – как к гостье-иностранке: с видом предусмотрительного невежества… с просьбой о прощении своей необразованности и неопытности…
Относиться необходимо и требуется к женщине – как к идущей по канату! над пропастью!
Дыхание затаив… моля бога, чтоб не издать звук, оскорбляющий тот, на канате, риск-таинство!
Это всё – всё это вместе – и образует попытку хоть как-то выразить то, что несомненно должно быть выражено как нечто несомненно необъяснимое, но несомненно абсолютное: к ней, к женщине, – УВАЖЕНИЕ.


Родившись – впервые открыв глаза, которые глаза, которые видят, чтобы видеть, -- всякий каждый видит, видит, видит прежде всего, прежде всего глаза женщины, глаза женские…
И – неизбежно и упрямо несёт впредь по жизни во внутреннем своём зрении пред собой тот образ, тот нависший раз навсегда над ним образ: умиление… или недоумение… любовь… или брезгливость…
Стало быть – стало быть, глядя в небо с мольбой и молитвой, чураясь физического и стремясь к Высшему, тот, всякий рождённый, смотрит при этом в глаза в женские!
Стало быть – глядя на самый дальний горизонт в усталости от всяческой эротики и мечтая о путешествии самостоятельном отстранённом, тот при всём при этом вглядывается в женские глаза!


Глаза женщины – глаза гурманки. Её права – на всяческий прихотливый выбор: на всё в супермаркете-жизни. Её вскинутые брови или опущенные уголки рта – суд и казнь на всё вокруг, прежде всякого прежде, всяческое маскулинное… и на всё, прежде всего, на своём теле, что будит вокруг то маскулинное и побуждает то маскулинное в адрес её! – её как её!
Глаза такие – природные-естественные и, стало быть, должные-законные, – мертвеют и стекленеют, стягивая кожу на всём принадлежащим этим глазам на лице, когда они, глаза женские… выражают… стараются выразить… стараются полагать, что им удалось это выразить… что-нибудь иное: что-нибудь не относящееся к этому их, глаз женских, постоянному неусыпному желанию: желанию ласк! или хотя бы внимания от мужчины или от детей… от мужчин от достойных и от детей от своих…


Глаза женщины, они – выдают.
Выдают – заражённую.
Заражённую – желанием.
Желанием – быть желанной.
Для любви! для любви!
Походка даже одна женщины – по её ли квартире, или по широкой и людной улице – это походка пациентки по узкому больничному коридору…
Где тот кабинет, где бы ей скрыться от всех глаз со своим желанием-болью и где б она излила, под врачебную тайну, то своё желание или даже – всего бы на всём белом свете лучше! – дали б ей в том кабинете рецепт-адрес или рецепт-телефон оздоровляющей обещающей встречи!.. интимного излечивающего свидания!..


Глаза женщины – прошедшей по улице, по магазину, по офису – наполнены тоской и замыслом мести!
К тем, кого она сию минуту миновала, -- кто был рядом.
Ко всему мужскому полу.
Ко всему роду людскому.
Если – если она прошествовала сквозь обитаемое пространство – не тут же возлюбленной! хотя бы не возбудившей мечты и желания! даже вообще незамеченной...
Месть такая женская – чаще всего, в её глазах, тайная и, в её глазах, зашифрованная – как бы статус и как бы образ жизни шпиона-разведчика, разведчика-шпиона: в стане равнодушных… бессердечных… отнюдь не пламенных!.. отнюдь не дерзких!..
Месть эта её – не утолённая ножом или ядом – брызгает из её глаз во всех, на всякий случай, особ пола мужского строгостью и холодом… брезгливостью и презрением…
Глаза женщины – они о её, женщины, вахте мести!
Или -- бывает, головокружительно и скучно бывает -- об отсутствии такой вахты.


Как на высоте того Эвереста – на нескольких тех тысячах нулей – уже не действуют, уже не работают, как откровенничают сами те рисковые, значительно или даже вовсе законы так называемой морали…
Так глаза женщины – вне неких законов физики, чтоб выражать что-то иное…
Кроме жажды близости.
Кроме надежды на близость.
Кроме поиска близости.
Чтоб выражать что-то иное – кроме гнева к инакомыслящим, к инакочувствующим.
К инако-действующим!
К инако-двигающимся.
К инако – будто во сне или назло -- шевелящимся…


Как то некое невидимое поле, что, по догадкам академиков, пронизывает всю Вселенную, -- так и ещё одно явление природы вездесущее проницательное тяжелит её, женщины, глаза…
Это – разум.
Разум!
Он каждую секунду, каждый миг напоминает им, женским глазам, что их самое искреннее желание – вовсе не тайное для него, для разума… и для всех, имеющих или якобы имеющих этот самый разум.
Неусыпный неумолчный звон всеобщего, среди разумных, разума свербит и грызёт и её, женщины, разум и разум…
И разум её глаз!
Разум её глаз – не может, не способен быть абстрактно, анатомически, разумным…
Он, разум её глаз, -- проговаривается.
Проговаривается – на каждом мановении их, глаз, ресниц.
Не нужны мне вы, вокруг, все!
Не нужен мне, что единственный из всех, ты!
Почему я – именно та, которая – женщина?..
Именно та – которая не может не желать быть желанной!..
Где же, для малейшего успокоения, – хотя бы что-то?!
Хотя бы – Бог.


С этой миссией эти глаза и даже ресницы этих глаз – всё своё вложить для мужчины рядом!
Чтоб -- было то, что называется рядом.
Или, пусть, для собаки.
Или, хрен с ним, для коллектива… или, хрен с ней, для любой компании…
Лишь бы…
Что лишь бы?..
Лишь – пропадите вы все пропадом! – проявить, обозначить, зафиксировать своё, женщины, имеющей глаза женщины, пребывание на этом свете.


Неужели в чьей-то физиономии выражение, что я -- не царица?!
Что царица – не я?!
Неужели в ком-то вообще есть такое сомнение?..
Хотя бы намёк на такое сомнение…
Хотя бы – со склонностью к такому намёку – устройство ума… или характера…
Неужели – что, мол, я не царица – в таком дерзостном или в такой дерзостной есть что-то более ценное, чем, под моим взглядом и под моим решением, сама его или её жизнь?!
Как он – таковой или таковая – решились отнять у меня моё единое мгновение жизни, чтобы… чтобы глянуть на них?!.. чтоб истратить силы моей гортани на своё осуждение?! на свой эшафот?! на казнь на свою?!..
Презренные.
Презренные – разумеется – небом.
И малым облачком в небе.


Глаза женские – глаза экзаменующие:
Всякий, в их поле зрения попавший, -- готов ли встать на известный путь… сейчас или когда-нибудь… готов ли решиться на этот путь… готов ли пройти этот путь опытно иль неопытно… понимает ли – вообще: какие именно вопросы ему, в известном списке, уже заданы…
И – уже будучи в поле такого зрения – отвечает ли он своим ответным взглядом и тембром голоса, и хотя бы малейшим своим телодвижением на те уже озвученные её, женщины, одним присутствием сию минуту рядом вопросы…
Отвечает или не отвечает – в меру ли своей опытности, или судьбы, или болезни… или, боже упаси, какой-нибудь начитанности или, ещё хуже, какой-нибудь идейности!


Каждый и любой взгляд женщины как женщины на мужчину как на мужчину означает:
Будешь ли ты мне служить?!
Хотя бы готов ли ты на службу мне?..
Хотя бы догадываешься ли ты о своём назначении для службы мне?..
Хотя бы способен ли ты догадаться или хотя бы догадываться о своём назначении для службы мне?..
Или, женщины на мужчину, этот же такой взгляд – в несколько ином виде:
Будешь ли ты принимать мою тебе службу… которая, само собой и это естественно, будет твоей службой мне?!
Готов ли ты принимать мою тебе службу… которая, само собой и естественно…
Догадываешься ли ты о своём назначении принимать мою тебе службу… которая, само собой…
Способен ли ты хотя бы догадаться или хотя бы догадываться о своём назначении принимать мою тебе службу… которая, само собой и это естественно, будет твоей службой мне?..


Женские глаза – смотрят со снисхождением.
Всегда.
Даже если смотрят с любым восторгом:
В любви.
В преклонении.
В зависти.
Они, женские, -- знают жизнь.
Подлинно.
Потому что сами и порождают жизнь.
Без снисхождения они и не могу смотреть:
На всех вокруг, ясно или подспудно понимающих их, от потребности зачатия материнства, зависимость…
На всех вокруг не понимающих их, от потребности зачатия материнства, зависимость.
Без снисхождения женские глаза смотрят только, конечно, в ревности.
В порыве ревности!


Глаза женщины – глаза, смотрящие на дорогу…
На бегущую дорогу…
На зовущую дорогу…
Или обычную…
Или – привычную…
Глаза, смотрящие на дорогу, это глаза, смотрящие сквозь других:
На – как таковых.
Понятных.
Привычных.
Надоедливых.
И надоевших.
Глаза, смотрящие на дорогу, это глаза – по дороге на суд:
Лучше бы не ехать…
Но всё равно – ехать…
И всё равно – ждать…
Даже -- всё равно, чего ждать.
Потому что уже привычно ждать.
И… вот б за поворотом сказка!
Хотя бы… лишь бы сердце как-то иначе забилось!..


Женские глаза – глаза находящихся в заключении:
Да, я такая.
Родилась такой…
Но ещё посмотрим!
И пожалел бы…
Ну! чего глазеешь?!
Небось завидуешь…
Настоящей-то жизни не понял.
И одновременно, глаза – смотрящие на тех, кто в заключении.
Что! попался!
Мало тебе.
Я так и знала!
Вот я и близко, да меня не достать…
Будешь вперёд знать!
Хотя где-то и жалко…


Глаза женщины – ироничные.
Отнюдь не самоироничные…
(Самоироничные бывают иногда и только у некоторых мужчин.)
Женские глаза и не могут быть ироничными.
В любом случае.
В любой – даже для них! – ситуации.
Что ж, вокруг творится, что б ни творилось, творимое ими, женщинами, и рождёнными…
Творится, что б ни творилось, -- когда-то однажды затворёнными в её, женщины, чреве…
Подслушанными – там, в её чреве, -- её, женские, думы… ещё пуще – думы ею, женщиной, понятые Думы Самой Природы!
Ныне же, в век без будущего, настоящего и прошлого, – на глазах женских, полных иронии – полных скорбной или одобрительной иронии, -- творится всё и всяческое разнообразное людское…


Глаза женские – нет, не заглядывающие в щель…
А – уже видящие: видящие ВСЁ.
Они, женские глаза, всегда – в кабинете хирургическом… всегда – в камере пыточной… постоянно – на бойне разделочной…
Всякий и каждый пред ними раздет и обнажён: со своими шрамами и наколками, с годами и болезнями, со своими возможностями и невозможностями.
Они, женские, -- видящие то, чего всякие прочие, не женские, обретают, наконец, строгие профессии или… теряют, в конце концов, идеалы. -- Отроческие: мечтающие подглядеть, юношеские: тщетно воспевающие, мужские: жаждущие выпить или… или посетить храм…


Глаза женские – всегда в прошлом: потому что в одно-единое мгновение, прямо или инстинктивно, понятны и поняты!
Женские глаза – всегда в будущем: потому что каждым живущим – хотя бы, хотя бы – во сне или – хотя бы, хотя бы – в грозящую минуту вспоминаются -- почему-то, зачем-то -- как надежда?.. как обещание?.. как месть?..
Как Зов?
Как Понимание?
Первое и единственное.

Ярославль, 14 -- 18 января 2026

(С) Кузнецов Евгений Владимирович