Беда в Бедламе

Беда в Бедламе

Жил-был Бедлам — городок тихий, самодостаточный, где каждый знал свою беду и лелеял её, как старую жену: кормил-поил, латал, а она в ответ ворчала, но грела по ночам. Беды у бедламцев были свои, родные: то крыша протекла, то корова заболела, то соседка сплетничала. Но на то он и Бедлам, чтобы все беды мира и прошлого  века принимать в объятия свои просторные, как бабушкин сундук с касторкой и полынными настоями.Только вот бедламцы, особенно неуемные, да те, что с брюшками от пива и философскими бородками, заскучали. "Свои беды, — говорили они на сходах у амбара, — уже как старые тапки: протёртые, привычные, не щекочут душу. Пожирнели мы, размножаться лень — дети сами не лезут, а кашу-то кто варить будет? Нет в наших бедах перца, нет остроты! Хотим бед чужих, с маленькими белками, чтоб в четыре раза прытчее наших, с глазами дикими и аппетитом волчьим!"

И начали скликать. Затрубили в рога из-под пива, развесили флаги из бабушкиных простынь: "Беды со всего света, милости просим! У нас амбары полные, девки румяные, парни сильные — берите, что плохо лежит!" И повалили беды — мужчины  с мускулами бугристыми, глазами, горящими, словно угли в кузнице, и силой, от которой воздух дрожал. Из далёких краёв, где пальмы гнутся, а джунгли стонут, где беды не по одной ходят, а стаями, с детьми малыми, что уже с рождения орут: "Ещё беду! Ещё!"

Сначала бедламцы радовались: "Вот это беда так беда! Сильная, спорая, с аппетитом!" Кормили их из своих амбаров, поили из своих колодцев, одевали в свои овчины. Беды эти были деловые — ого-го! Утро — и уже амбар пуст, полдень — колодец пересох, утро  — девки румяные побелели, а вечером  парни с синяками, кому повезло,  другие осунулись. "Деловые, — шептались бедламцы, — ни тебе лени, ни нытья. Беды как беды, только вчетверо прытчее!"

Но скоро заметили: свои беды-то притихли, в угол забились, а чужие — расцвели, размножились. Маленькие белки ихние — прыг-скок! — уже не белки, а волчата с зубками острыми. Бедламцы худеть начали: кто от работы двойной, кто от налогов новых, кто от того, что амбар свой чужим бедным отдал. А неуемные, с бородками, хлопали в ладоши: "Вот оно, настоящее Бедло! Свои беды — тьфу, кисель, а чужие — с перцем, с огнём!"

Стали бедламцы спорить на сходах: "Довольно чужих бед! Наши верните!" Но чужие беды уже в сходах сидели, голосили громче, деловые такие: "Мы теперь бедламские! Дайте амбар побольше, колодец глубже!" И неуемные бородатые кивали: "Справимся, братья-беды! Свои-то наши лентяи — размножаться ленятся, а вы — вон какие справные!"

Так и пошло-поехало. Бедлам разbedламовел: амбары пусты, колодцы сухи, девки побелели, парни осунулись. Свои беды совсем истаяли — жалкие, тихие, — а чужие, деловые, заполонили всё. И шептали бедламцы в углах: "Беда в том, что беды чужие — не наши больше. А мы-то кто теперь в своём Бедламе?"

Но неуемные бородатые только смеялись: "Это ж Бедло настоящее! С перцем, с белками прыткими!"
И зажили они так, в большом Бедламе, где беды со всего света пировали за счёт старых, а старые бедламцы смотрели, как их мир bedламовеет окончательно.

Конец?

 Нет, начало новой беды — самой большой.

Бородатые искали новые беды.