Выдающиеся литераторы и ученые Италии, Испании и П

1835 год.
***
ДАНТЕ, ПЕТРАРКА, BOCCACCIO, LORENZO DE' MEDICI, &c.
БОДЖАРДО, BERNI, АРИСТОТЕЛЬ, МАКИАВЕЛЛИ.
***
ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ

ИТАЛИЯ. 1265–1321.


----"'Это рок
Духи моего ордена будут терзаться
В жизни; изнурять свои сердца, растрачивать
Дни в бесконечной борьбе и умрут в одиночестве:

Тогда будущие поколения толпами соберутся у их гробницы,
И паломники придут из тех мест, где они знали
Имя Того, кто теперь лишь имя;
И, воздавая почести угрюмому камню,
Распространят его славу, которую он не слышал и не замечал.

«Пророчество Данте» лорда Байрона, песнь I.


 Среди прославленных отцов поэзии, которые в своей стране не перестают властвовать над умами, характерами и судьбами людей,
Данте Алигьери, несомненно, является одним из самых выдающихся людей в истории, оказавших влияние на все последующее поколение и за пределами своей страны.
Он повлиял на вкус и помог сформировать гений тех, кто впоследствии
обрел такую же славу в других странах.

 Этот поэт происходил из очень древнего рода, который, согласно
Боккаччо возводил свой род к римскому дому Франжипани, один из представителей которого, по фамилии Элизео,
считался одним из первых поселенцев, если не основателем, восстановленного города Флоренции во времена правления Карла Великого, после того как город был заброшен на несколько столетий.
Впоследствии город был разрушен гунном Аттилой. От этого Элизео
произошла семья, о которой Данте в пятнадцатой и шестнадцатой
песнях своего «Рая» приводит столько сведений, сколько считал нужным.
Каччагвида (один из самых выдающихся военачальников, павший в бою во время крестового похода под предводительством императора Конрада III) довольно двусмысленно отзывается о тех, кто был до него: «Кто они были и откуда пришли, честнее хранить молчание, чем рассказывать».
Вероятно, он хотел лишь подчеркнуть, что не собирается хвастаться, но ни в коем случае не имел в виду ничего другого.
чтобы принизить заслуги своих предков, для которых в пятнадцатой песне «Ада» он, по-видимому, претендует на то, что они были римлянами по происхождению и отцами основали Флоренцию. Каччагвида, женившись на знатной даме из Феррары, дал одному из своих сыновей от нее имя Альдигьери (впоследствии смягченное до Алигьери) в честь своей супруги. Это
Алигьери был дедом Данте. О нем Каччагвида в вышеупомянутой песне сообщает поэту, что за какое-то неназванное
преступление его дух уже более ста лет скитается по
первый круг горы Чистилища; добавляя:


"Ben si convien, che la lunga fatica
Tu gli raccorci con l' opere tue."

"И было бы хорошо, если бы его долгий путь
Сократился благодаря твоим добрым делам."


Данте родился весной 1265 года. Бенвенута да Иммола называет своего отца юристом, но о нем мало что известно, кроме того, что он был дважды женат и в раннем возрасте оставил двух сыновей и дочь на попечении родственников. Данте (сокращенное от «Дуранте») был сыном Беллы, второй жены его отца, которая во время беременности
Боккаччо рассказывает об очень значимом сне — на каком основании, он не уточняет, и насколько это соответствует действительности, читатель может судить сам.
Ей приснилось, что она сидит в тени высокого лавра посреди зеленого луга,
рядом с сверкающим фонтаном. Здесь она родила мальчика, который на ее глазах, словно во сне, вырос в мужчину, питаясь ягодами, которые падали с дерева, и утоляя жажду из чистого ручья, питавшего его корни. Вскоре он стал пастухом, но слишком рьяно принялся взбираться на дерево.
Поднявшись на стебель, чтобы сорвать несколько лавровых листьев, плодами которых он питался до сих пор, он рухнул на землю,
а когда поднялся, то оказался уже не человеком, а великолепным павлином.
Было бы преступлением тратить время на цитирование этой басни, если бы мы не дали ей очевидное толкование. Однако великий Боккаччо проделал эту работу с величайшей торжественностью.
Для этого он, без сомнения, был самым подходящим человеком, поскольку,
вероятно, никто из ныне живущих (за исключением самой дамы) не был так сведущ в этом деле.
ни в тайне видения, ни в морали. Можно упомянуть один момент,
который не так-то просто было предугадать, а именно:
пятна на хвосте павлина (сто глаз Аргуса)
 предвосхитили сто песен «Божественной комедии».
Возможно, изобретательный автор «Декамерона» позаимствовал идею этого сна у
Данте сам намекает на лавр и его листья — награду поэтов и принцев — в своем нелепом обращении к Аполлону в начале «Рая».
Сам Данте никогда не упоминает об этом знаменательном предзнаменовании, хотя часто
с осознанной гордостью рассуждая о своем гении и обстоятельствах, при которых он проявился и развился. Это он приписывал
благоприятному влиянию созвездия Близнецов, под которым он родился. В «Рае», XXII-я песнь, упоминая о своем полете из Солнечной системы в восьмую сферу, где обитают неподвижные звезды, он восклицает:


"О читатель! Я надеюсь, что еще вернусь сюда"
То царство священного триумфа[1], ради которого
я часто оплакиваю свои грехи и бью себя в грудь,
ты не смог бы пройти сквозь огонь за столь короткое время
Прошли и укололи твой палец, как я видел
и как было в знаке, следующем за Тельцом.
О, славные звезды! Свет, исполненный высшей добродетели!
Откуда бы ни исходил мой гений,
с вами он возник и породил отца жизни[2],
Когда я впервые вдохнул тосканский воздух. С вами
был брошен мой жребий, когда мне была дарована благодать
Великое колесо, направляющее твои движения.
 Вся моя душа благоговейно стремится к тебе.
Чтобы набраться храбрости для смелого приключения,
Которое само влечет меня вперед. [3]


 Говорят, что Брунетто Латини (впоследствии его наставник) предсказал
О блистательной судьбе мальчика можно судить по расположению небесных тел,
наблюдавшихся в момент его рождения. Однако, каким бы суеверным ни был Данте в этом отношении, в двадцатой песне «Ада» он
наказывает астрологов и тех, кто осмеливается предсказывать события,
поворачивая их головы на 180 градусов и заставляя тех, кто слишком
смело заглядывал в непостижимое будущее, вечно смотреть назад.


«Людей, которых я видел в этой мрачной долине,
Безмолвных и плачущих, они шли медленным
шагом, словно монахи, читающие наши литании.[4]
Когда я смотрел на них, у каждого был опущен подбородок».
Как бы удивительно искаженное от груди,
И от Узды лик повернуть бы за:
Итак, поскольку никто не мог смотреть перед собой, все
Нужно идти назад, - так он, возможно, случайно
Для кого-то, пораженного параличом, быть вывернутым наизнанку
Вот так все наперекосяк; но я никогда не видел
Ничего подобного и не верю, что подобное случалось.
Читатель, да поможет тебе Небеса собрать плоды
 с этого странного урока! — подумай в себе.
 Если бы я мог сохранить невозмутимое выражение лица,
 когда увидел, что наши образы поменялись местами,
что глаза плакали, уткнувшись в плечи. [5]


Несмотря на то, что Данте рано лишился отца, он, судя по всему, находился под опекой родственников и попечителей, которые отдали его на обучение к Брунетто Латини и другим выдающимся наставникам. Они обучали его не только изящной словесности, но и тем гуманитарным дисциплинам, которые впоследствии стали его призванием и жизненным предназначением. В этом он преуспел.
Он увлекался верховой ездой, соколиной охотой и всеми мужскими и военными забавами, которыми в те времена занимались знатные люди, но в то же время был настолько прилежным учеником, что...
Он с лёгкостью овладел всеми грубыми науками, которые были в моде в то время.
Пелли утверждает, что ещё в детстве он поступил в послушники
в монастырь францисканцев. Но его ум был слишком активен и
предприимчив, чтобы потворствовать скуке в какой бы то ни было форме,
и он покинул монастырь до окончания испытательного срока.

По словам Боккаччо, прежде чем стать студентом, спортсменом,
солдатом или монахом, он стал любовником и, судя по всему, оставался им до конца жизни, со страстью столь чистой и
Невероятно, но до сих пор ведутся споры о том, существовала ли его возлюбленная на самом деле или это был плод его воображения. Однако первое предположение столь же вероятно, как и второе, и все юные юноши и девушки, естественно, предпочтут поверить в то, что им больше по душе, и с радостью примут на веру все хвалебные слова, которыми поэт на протяжении всего своего творчества осыпал свою Беатриче, что бы ни думали седовласые старцы о следующей истории: «В один прекрасный майский день, когда, по обычаю той страны, представители обоих полов собирались в семейных кругах и...»
под крышами общих друзей радуйтесь возвращению благодатного времени года.
Фолько Портинари, флорентиец из знатной семьи, пригласил множество соседей разделить с ним трапезу. Поскольку в таких случаях дети обычно сопровождали своих родственников,
Данте Алигьери, которому тогда шел девятый год, посчастливилось быть
там. Среди множества других детей, игравших в послеполуденные игры, он
сразу же, как будущий поэт, выделил ту, кому суждено было стать
вечной в его стихах. Маленькая леди, год
Его спутницей, которая была младше его, была Биче (привычное сокращение от
_Беатриче_), дочь джентльмена, в доме которого проходили торжества. Ее не нужно изображать здесь, потому что, какой бы преждевременной ни была такая влюбленность, каждый, кто помнит свою первую любовь, в любом возрасте будет знать, как она выглядела, как говорила, как двигалась и что чувствовал ее герой, с каждым мгновением становясь все лучше, прекраснее и смелее в своих собственных глазах, чтобы стать достойным ее.
Достаточно сказать, что, по словам Боккаччо, Данте, хоть и был еще ребенком, был очарован ее красотой.
Этот образ запал ему в душу с такой нежностью и любовью, что с того дня он никогда его не покидал.

В своей "Новой жизни" (романтическом и сентиментальном воспоминании о своей
юности) он сам описал свои восторги и муки в
начало и развитие этой страсти; которая не была погашена,
но усовершенствована; не похоронена вместе с ее телом, а воплощена вместе со своим объектом,
(ее душа), когда Беатриче умерла в 1290 году в возрасте двадцати четырех
лет. Судя по общему настрою его поэзии, в которой его возлюбленная была одновременно и вдохновительницей, и темой, можно предположить, что...
что дама отвечала на его благородную привязанность с не меньшей
нежностью и деликатностью, хотя почему они не поженились, так и не
было сказано. Он намекает, что прошло много времени, прежде чем он
получил от нее хоть какой-то знак, свидетельствующий о том, что его
верная страсть не была безнадежной. Как это обычно бывает в подобных
случаях, в дело вмешалась самая прозаическая случайность, и правда или
предание испортили очарование, которое было почти слишком утонченным,
чтобы его можно было разрушить пятью словами. На основании свидетельства о браке, которое Time
К несчастью, он обронил ее во время бегства, и какой-то дотошный антиквар подобрал ее
столетие или два спустя. Судя по всему, Беатриче стала женой
кавалера де Барди. Однако сам Данте (который не претендует на то, что знает все тайны,
слишком мрачные, чтобы о них говорить) никогда не намекал на то, что его
перспективы по эту сторону того трехчастного мира, который ему
посчастливилось исследовать благодаря ее спонтанному заступничеству,
были бы столь же плачевны. Она очистила его от всех низменных страстей,
кроме всепоглощающей любви к себе, и даровала ему на восьмом небе
разделенное сердце.
со своим Богом. После ее смерти он намекает, что его
подвергло искушению изменить памяти о ней (в которой она была
невестой его души) появление в окне дамы, которая так сильно
походила на его «покойную святую», что он едва не забыл о ней,
вглядываясь в черты этого нового видения. При виде нее он
невольно заплакал и почувствовал утешение от того, что прекрасная
незнакомка разделяла его страдания. Но когда спустя некоторое время он
влюбился в живой символ, который рос, извиваясь, как змея, среди
Он в ужасе бежал от цветов, прежде чем взгляд, обретший такую власть над его чувствами, окончательно погубил бы его.
Он сокрушался о слабости своего сердца и блуждании своих глаз,
выражаясь при этом в самых унизительных выражениях. Более того, слава его великого произведения в том, что посмертная привязанность самой Беатриче
так терзала ее душу, что даже в райском блаженстве она изыскивала способы вернуть своего возлюбленного к нормальной жизни, в которую он впал после ее смерти.
Он был уверен, что на земле его удерживало лишь присутствие
ее, и что видения вечного мира подготовят его к будущему и
вечному единению с ней на небесах.

 Данте, повзрослев, еще несколько лет
успешно продолжал обучение в университетах Падуи, Болоньи и
Парижа. Говорят, что в последнем городе он участвовал в различных богословских диспутах, которые свидетельствовали о его учености, красноречии и проницательности.
Однако из-за нехватки средств он не смог задержаться там достаточно долго, чтобы получить академические награды.
По свидетельству Джованни да Серравильи, епископа Фермо,
считается, что он также побывал в Оксфорде, где, как и в других местах,
благодаря своим разнообразным занятиям снискал — в зависимости от
вкусов своих почитателей — славу великого философа, великого
богослова и великого поэта. Серравилья по просьбе кардинала
Салуццо и двух английских епископов (Николая
Бабвит из Бата и Роберт Халам из Солсбери), с которыми он познакомился на Констанцском соборе
перевел "Божественную комедию" Данте на латынь
проза; известно, что существует только один рукописный экземпляр с приложенным комментарием, хранящийся в библиотеке Ватикана. Необычайный интерес, который проявили два английских прелата к поэме Данте, можно считать косвенным, хотя, конечно, весьма сомнительным, свидетельством того, что Данте был лично знаком с нашим знаменитым университетом и пользовался там заслуженной славой. Однако несомненно, что вскоре после его смерти «Божественная комедия» стала очень популярной среди немногих жителей этой страны, которые во времена правления Эдуарда III. и Ричарда II.
рыцарский век, культивировавший изящную словесность. Это видно по многочисленным подражаниям Данте у Чосера, который в то время пытался сделать для Англии то же, что его великий предшественник недавно сделал для Италии.

 Какими бы сомнительными ни были сведения об этой части жизни Данте (как, впрочем, и обо всех остальных), нет никаких сомнений в том, что он рано и близко познакомился со всеми римскими писателями, известными в то время в Италии. Среди них Вергилий, Овидий и Статий были его любимцами
и, естественно, выдающимися (каждый по своему
особый гений) в удивительном и прекрасном повествовании, к которому его
привел собственный возвышенный и дерзкий гений юного поклонника.
В то же время он не менее смело и терпеливо прокладывал себе путь
через лабиринты школьного богословия и темные пещеры того, что
тогда считалось философией, под сбивающим с толку руководством
 Дунса Скота и Фомы Аквинского. Полное доказательство того, каких успехов он добился,
как под руководством классических, так и полемических наставников и прототипов, можно проследить во всех его произведениях, как прозаических, так и поэтических, от самых ранних до
И все же, надо признать, то, что было его собственным, всегда было лучшим.
И если бы вдобавок ко всему этому в каждом заимствованном им или
изученном им произведении не чувствовалась бы нотка оригинальности,
его труды постигла бы та же участь, что и труды его современников,
которые либо остались безымянными, либо упоминаются лишь в
названиях непрочитанных и нечитаемых томов.

В этот сезон, когда разум набирается сил, нам говорят, что,
несмотря на неустанные труды по приобретению и
Он был так весел, прямолинеен и великодушен в своих манерах и поведении, что никто бы не подумал, что он так предан литературе, когда он уединялся в своей комнате или занимался в колледже. Напротив, на людях он был галантным и высокомерным светским человеком, следовал его обычаям и моде, насколько это было возможно для человека чести и независимости — качеств, которыми он вполне гордился.
За что он и поплатился в загробной жизни — как и Аристид, изгнанием.

Но после смерти Беатриче в 1290 году[6] ее возлюбленный впал в такое уныние, что его друзья, опасаясь, что это пагубно скажется не только на его здоровье, но и на рассудке, убедили его в качестве последнего средства жениться. Так он взял в жены  Мадонну Джемму из рода Донати, одного из самых могущественных семейств Тосканы и, к несчастью, одного из самых буйных, если не сказать буйнопомешанных. От нее у него было пятеро сыновей и дочь. Биографы ее мужа (за редким исключением)
постарались очернить эту женщину.
память о ней запятнана клеймом невыносимой сварливой женщины, превратившей его жизнь в мученичество из-за бытовых неудобств. Алин в «Божественной комедии», «Ад», песнь XVI, в которой один из потерянных душ, Якопо Рустиччи, говорит:

"La fiera moglie, pi; ch' altro, mi nuoce,"

"Больше всего меня раздражает моя разъяренная жена,"--


Данте часто цитируют, когда он с нескрываемой горечью отзывается о своем неудачном браке с пылкой женщиной.
Однако ни в одном отрывке своей длинной поэмы Данте не бросает ни малейшего
тени сомнения на ее характер, хотя и критикует ее со всей прямотой.
В своих сравнениях он не щадит никого, ни друга, ни врага, в стремлении к тому, что он считал беспристрастной справедливостью.
Одно обстоятельство чрезвычайно благоприятствует его доброму и
мягкому нраву в самых близких отношениях: всякий раз, когда он
упоминает детей в своих сравнениях (а он упоминает их часто), он делает это с изысканной деликатностью или милой игривостью.
Он нежными словами описывает их красоту, невинность, забавы и
страдания. Матери тоже — одни из самых прекрасных созданий на свете.
В этих милых отступлениях от реальной жизни, которыми он с удовольствием
пополняет свою поэму, Данте с непревзойденным изяществом
смягчает ужасы адской бездны, изнурительные муки чистилища и невыносимую
славу рая. Поэтому в отношении жены Данте можно с уверенностью
предположить, что она была не такой уж сварливой и мучительной, как
обычно представляют его чересчур усердные редакторы. Раздражительность
Боккаччо и серьезность Аретино (двух его первых биографов)
в этом вопросе нелепо контрастируют друг с другом. Первый из них притворяется
Он был в ужасе от мысли о том, что возвышенный и созерцательный поэт вынужден вести скучную семейную жизнь, как все остальные, и мириться с мелкими повседневными неприятностями. Об этом он рассуждает с большим пафосом, как о том, что _могло бы быть_, хотя и честно признает, что не знает, были ли какие-то из этих причин причиной долгих страданий и окончательного разрыва между супругами. Аретино,
с другой стороны, в сдержанной печали (без каких-либо намеков на недостатки
обоих) оправдывает Данте за то, что тот снизошел до женитьбы,
на том основании, что многие выдающиеся философы, в том числе величайший из них Сократ, были мужьями и отцами и занимали государственные должности, что никак не мешало их интеллектуальным изысканиям!

В оправдание ее периодических колкостей следует отметить, что, поскольку Мадонна Джемма была близкой родственницей Корсо Донати, самого грозного и непримиримого соперника Данте в межпартийных распрях Флоренции, в их супружескую чашу, возможно, попала капля политической желчи. Известная и признанная страсть поэта к Беатриче,
Живой и мертвый, он был достаточно силен, чтобы терзать благородную женщину
мучительным сознанием того, что она не безразлична своему мужу. Более того, немалым доказательством ее покорности его воле и желаниям было то, что их единственная дочь носила имя его первой — и последней — любви, если верить всем его стихам. Как бы то ни было, приходится констатировать, что он был связан узами брака с самой неромантичной спутницей жизни, а она — с лордом и господином, которым нелегко было управлять ни ей, ни кому-либо другому. Это сказано в общих чертах
что «поэт, не обладая терпением Сократа, расстался с женой, выразив свою неприязнь столь бурно, что никогда больше не позволял ей садиться рядом с собой».
Когда это произошло — если вообще произошло, — неизвестно.
Достоверно известно лишь то, что она не последовала за мужем в изгнание.
Сам Боккаччо признавал, что после этого события, обеспечив (не без труда)
некоторую часть своего имущества от конфискации в качестве
вдовьей доли, она сохранила себя и их маленького сына.
Она избавила детей от нищеты и крайней бедности, прибегнув к таким
трудолюбивым и экономным способам, к которым никогда прежде не
прибегала.

 Уже упоминалось, что, хотя Данте был ревностным и искусным
полемистом во всех словесных баталиях, он не уступал никому из своих
современников в тех личных достижениях, которые соответствовали его
положению. В то же время он с присущим ему рвением и усердием развивал в себе те качества, которые впоследствии позволили ему служить своей стране как гражданину и солдату.
и магистрат, при обстоятельствах, которые потребовали от него всех его талантов,
доблести, твердости, мудрости и осмотрительности; хотя, судя по
исходу дела, последнее подводило его чаще, чем первое. Он всегда был красноречивым,
храбрым и решительным, но не всегда мудрым и осмотрительным. Это,
действительно, можно предположить, поскольку в стремлении к славе он
предпочитал не эгоистичные и корыстные занятия, которые чаще всего
приводят к богатству, власти и возвышению семьи, а те благородные
науки, которые возвышают, обогащают и украшают разум.
Тем не менее, хотя они и удовлетворяют вкусам своих почитателей, они скорее способствуют их нравственному и интеллектуальному развитию, а не мирскому и материальному благополучию. Таким образом, эти упражнения были призваны пробудить и продемонстрировать энергию и ресурсы человека, способного замыкать, пытаться и достигать великих целей — в той мере, в какой это зависело от его личных усилий, — и, возможно, только в этой мере. В единственном случае, когда у него были официальные полномочия для решения сложных государственных вопросов, он потерпел настолько сокрушительную неудачу, что до конца жизни так и не смог оправиться от нее.
Скорее страдалец, чем участник событий тех ужасных времен.

 Следует отметить, что Италия по-прежнему была охвачена раздорами во всех их проявлениях.
Это были распри между гвельфами и гибеллинами: первые были сторонниками папы, вторые — императора Германии. Эти группировки не только настраивали одно государство против другого,
но и часто настраивали друг против друга жителей одной провинции,
одного города и одной семьи, разжигая самую жестокую и непримиримую
вражду — вражду, столь же жестокую, сколь и иррациональную.
неумолимость была столь же противоестественной, сколь и неестественной; она во всех случаях, с обеих сторон, противоречила интересам их соответствующих общин.
Ломбардия, особенно после завоевания Карлом Великим Цизальпинской
Галлии, никогда не переставала быть ловушкой для его преемников.
Папы, которые поначалу претендовали лишь на духовную власть, после
передачи им территориальных владений по указу Константина стали
Сильвестр, исчезнув с лица земли, согласно достоверному свидетельству Ариосто, может быть найден на Луне, в обители
Все утраченное[7] постепенно стремилось к светской власти. Но все их амбиции и влияние в конечном счете не помогли распространить их светский суверенитет за пределы прилегающих к Риму провинций, которые они до сих пор удерживают благодаря поддержке католических монархов Европы.

Ко времени рождения Данте гвельфы, или папская партия, недавно
вернули себе власть во Флоренции, после того как на несколько лет
были изгнаны из города в результате сокрушительного поражения в
битве при Монте-Аперто. Таким образом, поэт получил гвельфское
Он придерживался республиканских принципов и оставался верен им до изгнания, когда вероломное вмешательство папы в дела его родного города и жестокая враждебность его жителей по отношению к нему и его друзьям вынудили его примкнуть к сторонникам императора.

 Первым публичным образом, в котором проявился патриотизм поэта, был образ солдата. В одной из мелких войн,
которые постоянно велись между маленькими воинственными республиками
на севере Италии, флорентийцы одержали решающую победу над
в битве при Кампальдино в 1289 году нашей эры они одержали победу над своими соседями из Ареццо (которые укрывали беженцев-гибеллинов)
в битве при Кампальдино в 1289 году нашей эры. В этом сражении Данте, служивший в кавалерии, не только подвергся смертельной опасности в самом начале боя, когда его отряд был частично разбит стремительной атакой противника, но и, когда эскадрон перегруппировался, достигнув позиций пехоты, и снова пошел в атаку, сражался в первом ряду и проявил такую невероятную доблесть, что по праву может претендовать на долю славы в тот день.
конфликт и конкретное служение, которым он был занят, он
кажется, упоминает в песни XXII. об Аде. Упомянув о
сигнале, поданном Барбариччиа (сержантом отряда демонов, назначенным для
сопровождения Данте и Вергилия через определенный опасный перевал на их
путешествие,) - сигнал, слишком абсурдный, чтобы повторять его здесь, будь то на английском или
Итальянец, говорит он:--


«Я видел, как кавалерия шла в поход,
Готовилась к бою, собирала силы на поле,
А иногда спасалась бегством:
 Я видел рыцарские турниры,
Видел, как тучи стрелков проносятся по вашим полям,
Эй, ареты! И разорители, разоряйте их;
Барабан, кимвал, труба, сигнальный огонь на вершине башни,
И другие странные или местные вещи — вот их сигналы;
Но никогда еще под звуки инструментов
Не приводились в движение ни пехота, ни конница,
Ни корабль, ведомый по звездам или ориентирам:
 — Так мы и двинулись в путь с этими десятью демонами;
И мы — одна компания! но, как говорится в пословице,,
В церкви со святыми, с обжорами в таверне".[8]


В следующем году Данте снова был в поле, при осаде
Капроны. На это он ссылается в песне XXI. об Аде, где под
Сопровождая вышеупомянутых злодеев, он сравнивает свои опасения, что они нарушат перемирие с ним и его спутником, с опасениями гарнизона той крепости, когда он вышел из нее, договорившись, что ему позволят беспрепятственно уйти с оружием и имуществом. Но, увидев толпу разъяренных врагов, которые кричали: «Остановите их! Остановите их! Убейте их!» — он пришел в ужас. Убейте их!» — кричали они, когда их вели в Лукку в качестве пленников, закованных в кандалы, для сохранности.


"Поэтому я направился прямо к своему проводнику,
Дьяволы выстраиваются раньше,
Я очень боюсь, что они не сдержат веры.:
Однажды я видел, как гарнизон Капроны
Дрожа, выступил вперед после капитуляции,
Оказаться среди стольких врагов.
Я всем телом прижался к своему хозяину,
И при этом я не мог отвести глаз от наблюдения за
Их физиономиями, что было нехорошо ".[9]


 Известно, что в этот активный период своей жизни Данте
часто выполнял важные дипломатические поручения, в том числе
при дворах королей Неаполя, Венгрии и Франции, где его красноречие
Его ум и красноречие позволили ему с честью и выгодой для своей страны
проявить себя. Но поскольку ни в одной из его работ, даже в самых выдающихся, нет
упоминания об этом, весьма сомнительно, что эти предания во многих случаях
не основаны на заблуждениях и преувеличениях Боккаччо, который в своем
рассказе о политических, философских и литературных трудах своего героя
неоднократно ошибался.

В 1300 году Данте был избран народным голосованием главным приором своего родного города.
С этого момента началась его карьера.
В поисках высшей чести, на которую могло претендовать его честолюбие, он сам навлек на себя все несчастья, которые (как и упомянутая выше вереница злых духов)
преследовали его до конца жизни. В одном из своих посланий, процитированных Аретино, он говорит:
«Все мои несчастья произошли из-за моего злосчастного приората,
которого я, может, и не был достоин по своей мудрости, но был
достоин по возрасту и преданности делу. Прошло десять лет после
битвы при Кампальдино, в которой партия гибеллинов была разбита и
истреблены; при этом я показал себя не новичком в военном деле, но
пережил множество опасностей, связанных с переменным исходом битвы, и
получил величайшее удовлетворение от ее исхода». После этого триумфа
Гвельфы сохраняли неоспоримое господство в Тоскане, но жители
Флоренции разделились на две враждующие группировки, столь же непримиримые,
как гвельфы и гибеллины.

В качестве причины этого раскола называлось следующее обстоятельство (в разных источниках оно описывается по-разному):
две ветви семьи Канчельери разделили между собой патронаж.
Пистойя, которая в то время подчинялась Флоренции, находилась между ними.
Главами семейств были Гульельмо и Бертаччо. Во время игры в снежки сын
первого из них случайно поставил синяк под глазом сыну второго. Гульельмо,
зная о вспыльчивом нраве своего родственника, немедленно отправил сына
примириться с ним. Бертаччо, желая воспользоваться
предлогом для ссоры с соперниками из своего дома, схватил
мальчика и отрубил ему руку, которой тот бросил снежок, сухо
заметив, что за удары можно расплатиться только так.
blows — не словами. По другой версии, молодые
джентльмены поссорились из-за какой-то игры и схватились за шпаги.
Один ранил другого в лицо, и в отместку Фокаччо, брат раненого,
отрезал обидчику руку. Отец изувеченного юноши немедленно призвал своих друзей отомстить за бесчеловечное
насилие. Слуги Бертаччо не менее поспешно вооружились, чтобы поддержать его, и в самом сердце города разразилась гражданская война. Один из предков семьи Канчельери
женился на даме по фамилии _Бьянки_, и в честь нее одна из сторон получила название _Бьянки_ (белые), в то время как другая, в знак протеста,
назвалась _Нери_ (черные).

Это произошло во время приората Данте, который с одобрения своих коллег призвал лидеров враждующих группировок
приехать во Флоренцию, чтобы предотвратить крайнюю степень насилия, которой они угрожали не только Пистойе, но и всему государству. Как отмечает Леонардо Бруни, это означало, что чума пришла в столицу.
вместо того чтобы подавлять его там, где оно уже проявилось.
Дело в том, что сама Флоренция находилась под влиянием двух могущественных семейств — Черки и Донати, — которые постоянно соперничали друг с другом и каждая из которых искала возможность получить преимущество. Поэтому, когда прибыли заложники для
поддержания мира в Пистойе, Бьянки были радушно приняты
Черки, а Нери — Донати. Естественным следствием этого стало то, что жители Флоренции стали гораздо более
Жители одного города были больше раздражены этим приобретением, чем жители соседнего города, которым стало легче от избавления от столь беспокойной компании. То, что эти
зажигательные головы делали в маленьком городке, в небольших масштабах,
они тут же начали делать в больших масштабах, в крупном городе.

Среди семей, с которыми были связаны сторонники, легко пробуждались зависть, страх и неприязнь. От них зараза распространилась по всем слоям общества, вплоть до самых низших.
 Сначала она охватила молодежь, которая была полна жизни и энергии, но вскоре
Зараза распространялась среди людей всех возрастов, пока каждый, у кого был ум и рука, чтобы влиять на ход событий или действовать, не примкнул к той или иной стороне.
В течение нескольких месяцев недовольство переросло из шепота в
крики, из слов — в драки, а из вражды в частных домах — в уличные
сражения, так что не только столица, но и вся территория оказалась
вовлечена в противоестественную вражду.

Пока это происходило, главы Нери провели ночное собрание в церкви Святой Троицы, на котором был предложен план
побудить папу Бонифация VIII. назначить Карла Валуа (который был
братом Филиппа IV Красивого, короля Франции, а затем командовал армией,
выступившей под его началом против императора) посредником в урегулировании
разногласий и генеральным реформатором, призванным искоренить злоупотребления в государстве. Бьянки, получив
информацию об этом тайном собрании и о непатриотичном проекте,
который на нем обсуждался, пришли в ярость и всей толпой,
с оружием в руках, отправились к главному приору, которому
они резко высказали свое недовольство тем, что сочли тайным заговором.
с целью изгнания себя и своих друзей из города;
в то же время требуя немедленного наказания виновных.
Нери, в свою очередь, встревожились, схватились за оружие и обратились к
приору с той же жалобой, но в обратном порядке, а именно: что их противники
задумали изгнать их (Нери) из города под ложным предлогом, и потребовали,
чтобы их (Бьянки) отправили в изгнание для сохранения общественного
спокойствия.

Опасность была неминуема, и требовалось немедленное решение, чтобы ее предотвратить.
Поэтому настоятель и магистраты по совету Данте, своего начальника, который был Цицероном в этом двойном заговоре, хотя и не обладал ни его политическими талантами, ни его удачливостью, обратились к народу с призывом поддержать исполнительную власть.
Заручившись их поддержкой, они изгнали главных зачинщиков беспорядков с обеих сторон, в том числе Корсо Донати (родственника жены Данте).
Нери, который вместе со своими сообщниками был заперт в замке Пьеве в Перудже; и Гвидо Кавальканти (близкий друг Данте)
и другие сторонники Бьянки были отправлены в Серрацану.

 Это возмущение и суровые меры, которые пришлось принять,
стали тяжелым испытанием для Данте, который, судя по всему, действовал в этом деле, руководствуясь
по-настоящему независимыми принципами, хотя в то время его подозревали в том, что он
на стороне Бьянки. Это вполне вероятно, ведь, хотя он и не судил о людях по цвету кожи,
как главный судья, он был настоящим
Будучи флорентийцем — а он оставался таковым даже после того, как Флоренция изгнала его и объявила вне закона, — он не мог не выступить против столь абсурдного плана.
как и в случае с приглашением чужеземца, чтобы тот правил его родным городом, под предлогом
успокоения враждебно настроенных недоброжелателей, которых не заботило
ничего, кроме личного, семейного или партийного обогащения за счет
общественного блага.

 Эта мнимая беспристрастность была открыто раскритикована, когда изгнанникам из рода Бьянки
позволили вернуться после недолгого отсутствия, в то время как Нери
оставались под запретом. Данте оправдывался тем, что не примыкал ни к одной из сторон; что, осуждая обе стороны, он действовал исключительно в интересах общественной безопасности, а дома использовал свое
Он приложил все усилия, чтобы примирить враждующие семьи, которые втянули в свои распри всех сограждан. Что касается возвращения Бьянки, он отрицал, что оно было санкционировано им, поскольку срок его полномочий истек до того, как это произошло.
Более того, их освобождение было вызвано преждевременной смертью Гвидо Кавальканти, который умер от отравления зараженным воздухом Серразаны.
Однако папа охотно воспользовался этой возможностью, чтобы призвать Карла Валуа во Флоренцию для восстановления спокойствия.
примирение. Таким образом, этот князь с триумфом вошел в город во главе своих войск, торжественно заверив, что свобода, собственность и личная безопасность граждан ни в коем случае не будут нарушены. Благодаря этому народ принял его благосклонно, но, едва укрепив свое влияние, он добился отзыва Нери, которые были его сторонниками. Затем, обеспечив себе власть их присутствием, он
сбросил маску и начал играть роль диктатора в стенах
крепости, а также на всей прилегающей территории, приказав 600 из
Главные представители рода Бьянки были изгнаны.

 Во время изгнания своих друзей Данте отсутствовал,
так как отправился с посольством в Рим, чтобы заручиться поддержкой папы в деле примирения своих сограждан без иностранного вмешательства.
Боккаччо приводит любопытный пример того, как он был уверен в себе и в то же время пренебрежительно отзывался о других.
Если это правда, то это выдает самую неприятную черту его характера и проливает дополнительный свет на обстоятельство, которое иначе трудно объяснить: почему, несмотря на все его
Несмотря на все свои замечательные качества, Данте был несчастлив в семейной жизни, а в общественной нажил себе столько заклятых врагов.  Когда его соратники по правительству предложили ему отправиться в посольство, он высокомерно спросил: «Если  я уеду, кто останется?» «Если я останусь, кто пойдет?» Поэту повезло, что в тот раз он и его святейшество неосознанно играли в разные игры, хотя он и проиграл.
То самое вмешательство, против которого он выступал, произошло, пока он был в пути. Если бы он был дома, вполне вероятно, что смерть...
Скорее всего, его постигла бы участь изгнания вместе с Бьянки,
а не Нери, которые были настроены против него лично и считали его
главным виновником своего позора и изгнания, а также покровителем их соперников. Примечательно, что поводом для изгнания проигравшей партии послужило то, что _они_ втайне вступили в сговор с Пьетро Ферранти, наперсником Карла Валуа, чтобы передать ему замок Прато при условии, что он убедит своего господина позволить им править Флоренцией. Сам Карл
Он принял обвинение и изобразил крайнее недовольство оскорбительным предложением, унижающим его безупречную чистоту, хотя на самом деле оно сводилось к тому, чтобы уступить ему предмет его вожделения, если он уступит фракции Бьянки то, что уже отдал вероломному Нери. Документ долгое время считался подлинным письмом к Ферранти с печатями и подписями главных
Бьянки приложил письмо с предательским предложением, но Леонардо
Аретино, который сам видел его в государственных архивах, заявляет, что это подделка.

Участия в такой низости (его партизаны были действительно виновны
ему), Данте, несомненно, должны оправдан каждый, кто берет его
персонаж из фактически заявления, извращенных, как они,
сами его противники, более достоверные доказательства
его собственные сочинения; - открывают, Неустрашимый, мужественный, и щедрой, как
друг, он был не менее жестоким, резким, и непосредственно
мстительным врагом. Однако нери были так разгневаны его поведением, что разрушили его дом, конфисковали имущество и
приговорил его к штрафу в размере 8000 лир и ссылке на два года;
Не за какое-либо преступление, в котором его обвиняли, а под предлогом
уклонения от явки в суд, поскольку он не явился по вызову,
который был отправлен, когда стало известно, что он отсутствует, —
можно сказать, отсутствовал по своим делам (выполнял миссию в Риме),
и не мог знать о характере вменяемого ему преступления, пока не
услышал о суровом наказании, которое было назначено преждевременно. В течение нескольких недель были обнародованы новые обвинения в адрес Данте и его сообщников.
по которому они были приговорены к бессрочному изгнанию с безжалостным
условием, что, если кто-либо из них впоследствии попадет в руки своих
преследователей, его сожгут заживо. И эта отвратительная мера,
похоже, была окончательной.Это произошло до того, как изгнанники предприняли какую-либо попытку силой оружия вернуться во Флоренцию.

 Когда Данте сообщили в Риме о революции во Флоренции, он поспешил в Сиену, где, осознав весь масштаб своего несчастья, был вынужден, можно сказать, по необходимости присоединиться к своим бездомным соотечественникам, которые собирались (хотя и без особого взаимного доверия и с крайне скудными средствами) обсудить, как заставить своих сограждан принять их обратно. Ареццо,
город ареттинцев (с которыми Данте сражался при Кампальдино),
Он предоставил им убежище и стал штаб-квартирой Бьянки, которые
с тех пор, будучи, как и Нери, гвельфами, перенесли свою
привязанность, или, скорее, свою обиду и жажду мести, на гибеллинов,
считая сторонников императора меньшими врагами своей страны, чем
их противников. Их делами управлял совет из двенадцати человек,
одним из которых был Данте. Огромное количество
недовольных из Болоньи, Пистойи и соседних провинций Северной Италии постепенно стекалось к ним.
Через два года они достаточно окрепли, чтобы выступить в поход с кавалерией и пехотой численностью более 10 000 человек под предводительством графа Алессандро да Романо и начать активные боевые действия. Смелым и внезапным маршем они
попытались застать врасплох саму Флоренцию и добились успеха:
их авангард захватил одни из ворот. Но основные силы, атакованные и разбитые за пределами городских стен, были разбиты гарнизоном, и после нескольких дней боевых действий предприятие было полностью свёрнуто.
Данте, по общему мнению, сопровождал эту злополучную экспедицию.
Вместе с ним был и Пьетро Петракко, отец знаменитого Петрарки (Петрарха),
который был изгнан из Флоренции вместе с Бьянки. Говорят, что в ту самую
ночь, когда армия изгнанников выступила против города, жена Петракко Элетта
родила поэта, которому предстояло стать преемником Данте и прославить
литературу своей страны.

После этого несчастья Данте покинул конфедерацию, испытывая отвращение к
ссорам, зависти и вероломству разнородных и
неуправляемая толпа, которую общие бедствия свели вместе,
но не смогли сплотить общими интересами. Поэт упоминает об этой разношерстной и
неоднородной компании в последних строках знаменитого отрывка, в котором он описывает своего предка. Каччагвида предсказывает свое будущее изгнание,
страдания и унижения, которые ему придется пережить из-за неблагодарности соотечественников:


   «Ибо ты должен оставить все,
что сердцу твоему дороже всего».— Это будет первый
выстрел из лука изгнания, направленный против тебя:
и ты должен доказать, что хлеб, который ты ешь, соленый.
За чужими столами, и как тяжел путь
Подниматься и спускаться по чужой лестнице:

Но тяжелее всего на твоих плечах будет
Грязная и дурная компания,
С которой судьба свела тебя в этой долине;
Ибо каждый неблагодарный, беззаконный, безрассудный негодяй
Будет ополчаться на тебя, но вскоре
Их лица покроются стыдливым румянцем, а не твое.
Их жестокость будет столь очевидна,
Что ты прославишься тем, что остался в одиночестве».[10]

 «Рай», XVII.


 К личным унижениям, о которых он сокрушался, прибавились новые.
В конце одиннадцатой песни «Чистилища» Данте размышляет о гордом духе,
согнутом под тяжестью огромного груза камней, который он обречен
нести столько же лет, сколько прожил, пока не смирится настолько,
чтобы пройти сквозь пламя в рай.
Это Провенцано Сальвани, который за свои возмутительные тиранические выходки был бы обречен на гораздо более суровое наказание, если бы не совершил один добрый поступок. — А
Когда его друг попал в плен к Карлу Анжуйскому и ему пригрозили смертью, если за его свободу не будет заплачен выкуп в 10 000 золотых флоринов, Сальвани унизился до того, что встал (по некоторым свидетельствам, преклонил колени) на рыночной площади Сиены, расстелив перед собой на земле ковер, и с криками и мольбами, как обычный нищий, стал просить у каждого прохожего пожертвований на сбор необходимой суммы. Он добился своего, и его друг был спасен.


"'Он на пике своей славы,' — сказал другой,
'отбросив всякий стыд, спонтанно,
Стоял на сиенском рынке и просил милостыню;
Он хотел спасти своего друга от позора.
И смерть в темницах Карла сделала то, что заставило его
Дрожать всем телом. — Довольно; моя речь
Темна; твои соотечественники скоро сделают
То, что поможет тебе ее понять. [11]


 В отчаянии, не имея возможности силой проложить себе путь с мечом в руках, он вернулся к
Во Флоренции Данте предпринял еще одну попытку добиться отмены приговора, обратившись за содействием к
людям, связанным с правительством, с увещевательными речами к народу и даже с
обращениями к иностранным правителям.
о его несправедливом приговоре. Однако разочарованию, вслед за
разочарование, пока, надеюсь, отложенные совершив сердце больное, он вырос
так нетерпеливы под чувством неправильным и унизительным, что он снова
обращение к резюме, но опасной возмещения насилия; - не действительно по
сила, которой он мог командовать, хоть и один на миллион энергетики,
смелость и настойчивость, но появился мощный вспомогательный имея в
1308, он отдал всю свою душу основным объектом его желания на это
время--наказание его неумолимой сограждан. Генри из
Люксембург, взошедший на престол Германии, с готовностью, как и его предшественники, включился в призрачную борьбу за «железную корону» Италии, хотя «железная корона Люка»[12] (которую раскаленным железом приложили ко лбу неудачливого претендента на венгерский престол) была едва ли не более болезненной и наверняка более смертоносной, чем эта, разве что она гораздо быстрее избавляла владельца от мучений. Данте восстал из пепла самоуничижения, открыто заявил о своей приверженности гибеллинам и сменил тон с просительного на угрожающий.
непокорные соотечественники. Сам Генрих объявил о страшном возмездии, которое постигнет гвельфов, и во главе армии вторгся на территорию Флоренции;
однако вскоре был вынужден отступить. За великолепным маршем с барабанами и трубами, с которым появился императорский актер, последовал торжественный марш, завершивший сцену до того, как актер успел развернуться на сцене, — разве что для того, чтобы поспешить прочь. Он умер
в 1313 году, как сообщалось, от отравления освященной просфорой. Этому
принцу Данте посвятил свой политический трактат на латыни «О монархии».
в котором он красноречиво отстаивает права императора в Италии
против узурпаторских притязаний папы. Его обвиняли в том, что он подстрекал
Генриха снять осаду с Брешии и начать осаду Флоренции;
хотя сам он, заботясь о своей родине, воздержался от участия в этой
экспедиции. Он не испытывал подобных угрызений совести, когда Бьянки,
подобно раздавленным червям, повернулись против тех, кто их породил. Следовательно, должен был быть какой-то другой мотив, помимо патриотизма, — никто не заподозрит, что дело в этом.
трусость, которая помешала ему стать свидетелем ожидаемого унижения его преследователей.

Некоторые биографы утверждают, что после того, как его
погубила третья опала — во Флоренции против него был вынесен
третий приговор, — поэт удалился во Францию и пытался примириться
со своей судьбой или забыть и о ней, и о себе в модных
богословских спорах, для которых он, возможно, подходил больше,
чем для заседаний совета или поля боя. Однако это сомнительно и, по сути, маловероятно, если вспомнить, что далее...
по злобе нери, своими несчастьями он был обязан
Карлу Валуа, их покровителю, который был братом Филиппа Красивого,
королю Франции. Как бы то ни было, остаток жизни Данте был
проведен в скитаниях от одного мелкого двора к другому, в изгнании и
бедности, принимая средства к существованию, почти как милостыню, от
равнодушных друзей, гостеприимных незнакомцев и даже великодушных противников
. Таким образом, мы видим, как в разные периоды он путешествовал по Ломбардии,
Тоскане и Романье, где его принимали, приветствовали, им восхищались или просто
терпимый гость, в зависимости от щедрости или капризов своих покровителей.
 Об этих «злых днях» и «годах», о которых он был вынужден говорить: «Я не нахожу в них радости»,  известно немногое, кроме нескольких сомнительных анекдотов о его язвительном юморе и имен тех, кто проявлял к нему доброту в его бедственном положении.

Среди последних можно с честью упомянуть Бузони да Губбио, который сначала
предоставил ему кров в Ареццо, куда его самого изгнали из Флоренции как неисправимого гибеллина.
Но, будучи собратом по поэтическому цеху,
он был слишком благороден, чтобы позволить политическим предрассудкам (Данте в то время был  гвельфом)
помешать его состраданию к знаменитому беглецу или почтению к тем редким талантам, которые во всех случаях должны были возвысить несчастного обладателя этих талантов над презрением, хотя в некоторых случаях они, похоже, и подвергали его презрению. Тем не менее он умел достойно реагировать на унижения. Во время пребывания в Вероне с Кан Гранде де ла
Однажды со Скалой (одним из самых выдающихся его покровителей) случилось вот что.
Согласно грубым обычаям того времени, придворный шут принца...
Или какого-нибудь шута, случайно оказавшегося во дворце, представляли за столом, чтобы он развлекал знатную публику своими выходками. В этом лукавый
сослуживец преуспел настолько, что Данте, то ли из презрения, то ли из
чувства собственного достоинства, выказал признаки огорчения, на что Кан Гранде
саркастически спросил: «Как же так, Данте, что ты, со всей своей ученостью и
гением, не можешь развлечь меня и моих друзей и вполовину так же, как этот
шут своими непристойностями и гримасами?» — «Потому что _подобное любит
like_," — лаконично ответил поэт, перефразировав пословицу.
Еще одну подобную историю рассказывает Чинтио Джеральди. По случаю
веселого застолья Кан Гранде или его шут посадили под стол маленького
мальчика, чтобы тот собирал все кости, которые гости бросали на пол,
и складывал их у ног Данте. После ужина их неожиданно
выложили на стол в знак его кулинарного мастерства. "Вы сегодня совершили великие дела!" - воскликнул принц.
принц изобразил удивление по поводу такого показа. "Совсем иначе", - возразил поэт.
"ибо, если бы я был собакой, (_Cane_, его покровителя
имя) я бы сожрал все до последней косточки, как, судя по всему, сделали вы.
[13]

 Среди других вельмож, которые время от времени укрывали возмущенного странника от преследований, были маркиз Малеспина, который, хоть и принадлежал к партии противников, радушно принимал его в Луниджане; граф Гвидо Сальватико из Кассентино; синьоры делла
Фаджуоло, среди гор Урбино; а также отцы-основатели монастыря Санта-Кроче-ди-Фонте-Авеллана в округе Губбио.
 В этом романтическом уединенном месте, согласно латинской надписи под
Мраморный бюст Данте на стене в одной из комнат.
Известно, что Данте написал значительную часть «Божественной
комедии». В башне, принадлежавшей графам Фалуччи на той же
территории, по преданию, Данте часто работал в таком же
положении. В замке Тульмино, резиденции патриарха
Аквилея, рок-отмечалось в понравившийся курорт
вдохновляли поэта, во время работы в этой чудесной и меланхолия
состав.


"Там, благородно задумчивый, Данте сидел и думал".


Марий, изгнанный из своей страны и покоящийся на развалинах
Карфаген, возможно, выглядел более величественным и мрачным, но
Данте, изгнанник, нуждающийся в средствах к существованию, униженный,
размышляющий на одинокой скале, соединяющий образы и создающий язык, на
котором они оба будут говорить вечно, представляет собой гораздо более
возвышенное и трогательное зрелище угасающего величия, возрождающегося в упадке. Марий,
«прославивший свою могучую юность», вернулся в Рим, как орел к своей
добыче, насытился местью и умер в кровавом угаре, оставив после себя
имя, которое будут проклинать все поколения: Данте так и сделал
Он не вернулся во Флоренцию ни живым, ни мертвым, но его имя,
изгнанное и презираемое, стоит в ряду первых и величайших
тосканских поэтов, соперничающих с самыми прославленными
поэтами своей страны, не говоря уже о поэтах Рима и Феррары.

Последним и самым великодушным покровителем Данте был Гвидо Новелло да Полента,
владелец Равенны, который сам был поэтом и щедро одаривал литераторов.
Этот дворянин был отцом Франчески ди Римини, чья роковая любовь обеспечила ей место на самой блистательной странице
«Божественная комедия» — ни один другой эпизод не описан с такой же красотой и
пафосом. Однако повествование настолько кратко и просто, что, даже если бы
обстоятельства были столь же безупречно чисты, сколь коварно деликатны,
переводить их вряд ли стоило бы, потому что это было бы бесполезно. Сам Данте не смог бы изложить свой шедевр в столь же точных выражениях на другом языке, хотя, будь у него другой родной язык, нет никаких сомнений, что на нем он нашел бы слова, чтобы рассказать свою историю. Поэт находит язык не так, как другие
Дело не в том, каким он должен быть, а в том, каким он предстает перед нами, — в этом и заключается очарование его стиля, которому невозможно подражать.
Это приводит в отчаяние переводчиков, хотя мало кто из них, похоже, подозревал о существовании такого секрета.

Душевные страдания поэта в течение девятнадцати лет изгнания,
закончившихся смертью, чаще находят отражение в его произведениях в
виде горьких обличительных речей и пророческих обличений в адрес его
врагов и клеветников, чем в скорбных строках. Но его раны вновь
закровоточили бы, и душевные муки возобновились бы с новой силой.
нежность обиженного, но страстного влюбленного при каждом
воспоминании о земле, где он родился, о городе, где он был
вскормлен и вырос, где родилась, была любима и похоронена
Беатриче, где он сам достиг высших государственных почестей
и, по его собственному мнению, заслужил вечную благодарность
сограждан, а не их неумолимую ненависть.
Надменный и в то же время смиренный, мстительный и в то же время всепрощающий, он даже в самые мрачные моменты своего настроения стремился к примирению.
Он тосковал по дому, куда бы ни отправился, и с радостью отказался бы от всего, что вызывало его гнев, и смирился бы с любым самоотречением, совместимым с честью, лишь бы вернуться на родину. Ибо, как бы он ни любил последнее, — нет, как бы безумно он ни любил его в приступах раздражения, — он все теснее кутался в мантию своей принципиальности по мере того, как буря разгоралась все сильнее.
И по мере того, как конфликт становился все более ожесточенным, он хватался за свою честь, как за шпагу, которую можно отдать только вместе с жизнью.
Чтобы сохранить ее, он был готов потерять все остальное.

Боккаччо пишет, что в какой-то момент некий друг добился для Данте разрешения вернуться от флорентийского правительства при условии, что тот
проведет некоторое время в тюрьме, затем совершит покаяние в главной церкви
во время какого-нибудь торжественного праздника, а после будет освобожден от
дальнейшего наказания за свои преступления против государства. Как и следовало
ожидать, он отверг эти унизительные условия. Письмо, хранящееся в Лаврентийской библиотеке[14], по-видимому,
указывает на это обстоятельство, которое до недавнего времени требовало более веских доказательств, чем случайное
Высказывания Боккаччо подтверждают достоверность этого письма. Оно адресовано
корреспонденту во Флоренции, которого автор называет «отцом».
Ниже приведены выдержки из письма; оригинал написан на латыни.
Упомянув о некоторых попытках добиться помилования и возвращения,
почти совпадающих с вышеупомянутыми, он продолжает:


 «Может ли такое возвращение на родину после пятнадцати лет изгнания
быть славным для Данте Алигьери?» Неужели невинность, очевидная для каждого,
заслужила это упорным трудом и усталостью от бесконечных занятий?
Вдали от человека, получившего философское образование, — подлое унижение
рожденное на земле сердце, что, подобно какому-нибудь мелкому претенденту на знание или другому
низкому негодяю, он должен терпеть, чтобы его заковали в цепи! Подальше от
человека, который требует справедливости, от мысли, что после того, как он пострадал от
несправедливости, он должен своими деньгами договориться с теми, кто причинил ему вред
, как если бы они поступили праведно! - Нет, отец! это не
способ вернуться в свою страну для меня. Тем не менее, если вы или кто-то другой сможете найти другой вариант, который не запятнает славу и честь Данте, я с радостью его приму. Но если такой вариант не найдется,
вернуться во Флоренцию — во Флоренцию он уже никогда не вернется. Что же тогда? Могу ли я
непременно видеть солнце и звезды? Могу ли я
непременно размышлять о самых благородных и восхитительных истинах, не навлекая на себя бесчестье, а то и позор, перед жителями и городом Флоренцией, — и все это из страха, что мне не хватит хлеба!


Совсем другое возвращение во Флоренцию и совсем другая сцена в его любимой церкви.
Иногда он позволял себе помечтать о том, что могло бы произойти.
Об этом мы узнаем из начала двадцать пятой песни «Рая».
где, даже в присутствии Беатриче и святого Петра, он таким образом разоблачает
давно лелеемую надежду; сознавая высокую пустынность, а также печальные
несправедливость, которую он, тем не менее, горячо простил бы, могла бы быть достигнута
восстановление его страны на условиях, "соответствующих
славе и почести Данте".


"Если это священная песня, которую небо и земля
Приложили руку, чтобы создать, - которая много лет,
Он наставлял меня, — преодолел ярость,
Что не дает мне вернуться в милый дом,
Где я, как ягненок, спал; враг волков,
Ведя непримиримую войну против их жизни;
Другим голосом, в другом облачении я
Вернусь, поэт, и приму лавры
У той купели, где я был приведен
К вере, которая делает души дорогими Богу». [15]


В той самой церкви, о которой я упоминал (Сан-Джованни) во Флоренции, до недавнего времени стоял каменный памятник Данте в его лучшие годы.
Он был почти так же похож на «историческую урну или оживший бюст»,
вызывающий ту сладкую и добровольную грусть, с которой мы любим
связывать мертвые вещи с памятью о тех, кто когда-то жил. Это была
не что иное, как старинная каменная скамья, прислоненная к стене.


"К югу от церкви, к востоку от колокольни,"


на которой, согласно давней традиции, будущий поэт потустороннего мира
обычно


"сидел и беседовал в знойное время,"


с теми,


"кто и не подозревал, что в его руке
Весы, и он может по своему усмотрению
Каждому свое место в невидимом мире».
ROGER's _Италия._


 Здесь же, согласно его собственному свидетельству, спасая ребенка, упавшего в воду, он случайно разбил одну из купелей для крещения.
Это обстоятельство, по всей видимости, было подстроено намеренно.
неверно истолковано как преднамеренное святотатство. Его упорное стремление оправдаться
характерно подтверждается кратким, но достойным
подтверждением реального факта в последней строке следующего необычного
сравнения между предметами, которые в обычных условиях вряд ли
можно было бы сопоставить. Описывая колодцы, в которых;
Преступники, обвиняемые в симонии (среди прочих — папа римский Николай III), были повержены ниц.
Их тела были охвачены пламенем, которое лизало их ступни от пятки до носка, — говорит он. —


"Бока и дно этой лиловой скалы
Были вделаны в круглые отверстия одинакового размера,
которые казались не меньше и не больше, чем купели
для крещения в моей прекрасной церкви Святого Иоанна;
и одну из них я разбил много лет назад,
чтобы спасти тонущего ребенка от смерти:
 — пусть это будет моя печать, чтобы не вводить мир в заблуждение. [16]

 «Ад» Данте, песнь XIX.


Данте несколько лет прожил в Равенне у благородного Гвидо да Полента, который по собственной воле пригласил его к себе и до последнего дня своей жизни не требовал от него ничего, кроме благодарности за оказанные услуги.
Дающий, а не получающий, был поставлен в безвыходное положение.
Когда Данте отправили с посольством в Венецию, с правительством которой у Гвидо
был давний конфликт, он не только не смог добиться примирения, но ему даже
отказали в аудиенции, и он был вынужден возвращаться по суше, опасаясь
флота противника, который уже начал военные действия вдоль побережья. Он прибыл в Равенну с разбитым сердцем,
опустошенный разочарованием, и вскоре умер — согласно его эпитафии, 14 сентября 1321 года,
хотя некоторые источники указывают, что он скончался в июле предыдущего года.

Останки прославленного поэта были погребены с почестями,
достойными его имени и его покровителя, который сам произнес
надгробную речь в память о своем усопшем госте. Его соотечественники,
которые ожесточились против справедливости и человечности, не желая,
чтобы он вернулся к ним при жизни, вскоре после его смерти осознали
свою глупость и раскаялись, но было уже слишком поздно. Ни одно посольство за два последующих столетия не смогло вернуть останки своего изгнанника-согражданина у гостеприимных хозяев. Во Флоренции их и вовсе нет.
Равенна может гордиться тем, что дала ему жизнь, а не тем, что дала ему
посмертное пристанище. Одно из таких бесплодных переговоров было
проведено под покровительством папы Льва X и с еще большим размахом —
при поддержке Микеланджело, страстного поклонника Данте, который
предложил украсить гробницу, если удастся заполучить желанные
реликвии. Могучий скульптор, сам по себе —
Данте в мире мрамора, простой, суровый, возвышенный в своем стиле и сверхъестественный в своей почти полной реальности, воплощенной в идеальных формах, — во многих своих работах, выполненных резцом и карандашом, изображал фигуры
навеяны образами поэта или напрямую воплощают их. Наиболее
заметными среди них были статуи Лии и Рахили из двадцать седьмой
песни «Чистилища» на памятнике папе Юлию II. Его собственный экземпляр «Божественной комедии» был украшен
на полях набросками, изображающими сюжеты из текста. Если бы он
сохранился, то, несомненно, был бы отнесен к числу самых ценных
книг, за которые коллекционеры готовы отдать в десять раз больше,
чем они весят в золоте. Судьба этого тома была не менее необычной, чем
Ему повезло: после того как его обессмертила рука Микеланджело, он был утерян в море и таким образом пополнил сокровища тьмы одной из самых богатых добыч, когда-либо сокрытых от света.

 Гвидо да Полента хотел воздвигнуть над прахом поэта роскошную гробницу, но не успел этого сделать: вскоре он был изгнан из своих владений и умер изгнанником в Болонье. Более ста пятидесяти лет спустя Бернардо Бембо, отец знаменитого кардинала, завершил
Дизайн полента, хотя и на низшей шкале; и, три века
еще прошло, когда кардинал Гонзага поднял вторую и более
роскошный памятник на том же месте,--Равенне; в то время как во Флоренции, в
в этот день, нет никого, достойного себя или поэта, который был в
включите "свою славу и позор". Величайшими почестями, оказанными его памяти
его родным городом, были возвращение его семье его
конфискованного имущества по прошествии сорока лет, возведение
бюст, увенчанный лавром, за государственный счет, подарок от
Боккаччо передал его дочери десять золотых флоринов,
а также назначил публичного лектора для разъяснения тайн «Божественной комедии».
Боккаччо стал первым профессором, занявшим эту кафедру поэзии, философии и теологии. Он начал свои
диссертации в воскресенье в церкви Святого Стефана, но умер
через два года, не успев закончить семнадцатую песнь «Ада».
Подобные учреждения были созданы в Болонье, Пизе, Венеции и других
итальянских городах, так что слава человека, который
Он жил в нищете, умер вне закона и был обязан чужеземцам за свою могилу.
За два столетия он превзошел всех своих соотечественников, которые
в изящной словесности шли до него, и стал путеводной звездой для
всех, кто в любую эпоху следовал за ним. В Риме только память о
гибеллинском барде была под запретом, а его сочинения — под цензурой. Его книга «О монархии» была публично сожжена по приказу папы Иоанна XXII.
Он также отправил кардинала к преемнику Гвидо да Полента, чтобы тот потребовал вернуть кости Гуидо, чтобы с ними поступили как с останками еретика.
и пепел развеян по ветру. Как бессильна месть
великих после смерти того, кто вызвал их гнев! Какое
убежище, особенно для славы, — могила, святилище, которое никогда не
будет осквернено, ибо все человеческие страсти умирают на его пороге!

Боккаччо, самый ранний из биографов Данте, хотя и не самый достоверный,
пишет, что Данте был среднего роста, слегка сутулился и отличался
уверенной и грациозной походкой. Он всегда одевался так, как ему
было к лицу.
рост и возраст. У него было вытянутое лицо, орлиный нос и глаза скорее большие, чем маленькие; скулы широкие, верхняя губа
выступала над нижней; кожа смуглая; волосы и борода черные, густые и вьющиеся; на лице застыло выражение меланхолии и задумчивости. И вот однажды в Вероне,
когда он проходил мимо ворот, за которыми сидели несколько дам, одна из них воскликнула:
«Вот идет человек, который может прогуляться в ад и обратно, когда ему вздумается, и принести нам вести обо всем на свете».
что он там делает?» На что другой, с не меньшей проницательностью, добавил: «Должно быть, так и есть.
Разве вы не видите, как взъерошена его борода и как загорело лицо от
жары и дыма внизу!» Поэт услышал эти слова, произнесенные то ли в шутку, то ли всерьез, и, поскольку клеветники не имели в виду ничего плохого, решил, что они просто тешат себя собственными фантазиями. В начале «Чистилища» Данте
упоминает о земле, с которой его лицо соприкоснулось во время путешествия с Вергилием по подземному миру:


 «Высоко в небе торжествовал сияющий рассвет».
Оно скрылось из виду, так что я различил
Дрожь океана вдалеке:
Мы шли по пустынной равнине,
Как люди, возвращающиеся на свой неверный путь,
Которые считают, что заблудились, пока не найдут дорогу обратно.
Добравшись до места, где капли росы
Сражались с солнцем и густо устилали землю под тенью,
Мой господин нежно протянул обе руки.
На траве — я понял его намерение,
я обратил к нему свое заплаканное лицо,
и он стер с него мрачный оттенок,
которым его осквернил адский воздух». [17]


 В своих исследованиях Данте был настолько усерден, серьезен и неутомим, что его
Жена и дети часто жаловались на его замкнутость. Боккаччо
упоминает, что однажды, когда он был в Сиене, то, неожиданно увидев в
витрине магазина книгу, которую он давно хотел приобрести, но не
видел, он сел на скамейку у входа в магазин в девять часов утра и
не отрывался от книги до самого вечера, пока не прочел ее от корки
до корки с таким усердием, что совершенно не обращал внимания на
праздничные шествия и музыку, которые большую часть дня
проносились по улицам.
А когда его спрашивали о том, что произошло, даже в его присутствии, он
отрицал, что ему известно что-либо, кроме того, что он читал. Как и
следовало ожидать, учитывая его привычки, он редко говорил, за
исключением случаев, когда к нему обращались лично или когда он был
сильно взволнован, и тогда его слова были немногочисленны, тщательно
отобраны, содержательны и произносились в соответствии с темой. Но
когда это было необходимо, его красноречие проявлялось со спонтанной
уместностью, великолепием и богатством речи, образов и мыслей.

Данте восхищался музыкой. Самый естественный и трогательный эпизод в его
«Чистилище» — это беседа Данте с его другом Казеллой, выдающимся певцом своего времени, который, несмотря на это, был бы забыт уже в своем столетии, если бы не невероятная удача, выпавшая на его долю: его прославили два величайших поэта своих стран (Данте и Мильтон), на страницах которых его имя не исчезнет еще долго.

Стремясь преуспеть во всех жизненных тонкостях, а также в
благородных занятиях и интеллектуальных упражнениях, Данте уделял
живописи не меньше внимания, чем музыке, и практиковался в ней с помощью карандаша
(хотя и не так триумфально, как пером, — его поэтическая живопись не имеет себе равных)
с достаточной легкостью и изяществом, чтобы это стало его любимым
увлечением в уединении; и никто не поверит, что он мог развлекаться
чем-то бесполезным. Четыре его знаменитых современника — Чимабуэ,
Одори, Франческо да Милано и Джотто — с почтением упоминаются им в
одиннадцатой песне «Чистилища».

В «Новой жизни» есть интересный намек на любимое занятие поэта:
«В день, когда закончился год после этой дамы»
(Беатриче) была принята среди обитателей вечной жизни, в то время как я сидел в одиночестве и, воскрешая в памяти ее облик, рисовал ангела на одной из дощечек, и т. д.
Кстати, можно заметить, что ангелы у Данте часто изображены с непревзойденной красотой и неисчерпаемым разнообразием черт, особенно в IX песне. из «Ада» и песен II. VIII. XII. XV. XVII. XXIV.
«Чистилища». Возьмите шесть строк из одного из этих портретов; хотя
неподражаемый оригинал затмевает несовершенную версию.


"К нам явилось прекрасное создание,
Одета в белое, и на лице, как
Пар, трепеща, утренняя звезда:
Руки раскрыты, и крылья раскрыты;
Говорит: 'Входите; вот ступени,
И легко взбирайтесь по ним.'"

_Из «Чистилища» Данте_, песнь XII.


Это существо вышло, такое прекрасное, нам навстречу,
Одетое в белые одежды, и утренняя звезда
Казалось, что его лицо дрожит;
Он раскинул руки, а затем расправил крылья
И крикнул: "Давай, ступеньки совсем рядом.
А здесь подъем легкий ".


Леонардо Аретино, который видел почерк Данте, упоминает, без каких-либо
Небольшая похвала в том, что буквы были длинными, тонкими и чрезвычайно
четкими — характерные черты того, что в каллиграфии называется
прекрасным итальянским почерком. Это обстоятельство может показаться
незначительным, но оно не лишено важности как завершающий штрих в
портрете человека, который, бесспорно, был первым поэтом и не последним
философом, а также одним из самых образованных джентльменов своего
времени.

Двое сыновей Данте, Пьетро и Якопо, унаследовали часть духа своего отца и стали одними из первых комментаторов его произведений.
Это было неоценимым подспорьем для потомков, поскольку местные и личные истории были им хорошо знакомы.
Если бы их не разъясняли современники, многие краткие и изящные аллюзии были бы безвозвратно утеряны, а некоторые из самых трогательных отрывков остались бы столь же нерасшифрованными, как если бы они были высечены на граните иероглифами. Например, в пятой песне «Чистилища»
путешественники встречают сразу трех духов: первого — Джакопо дель Кассеро из Фано, убитого по приказу принца Феррары, за
плохо отзывался о его высочестве; второй — Буонконте из Монтефельтро,
павший в бою на стороне аретинцев при Кампальдино; за его душу
разгорелась странная борьба между добрым и злым ангелами, в которой, к
счастью, победил первый; третий призрак был женщиной знатного
происхождения, которая, спокойно дождавшись, пока двое джентльменов
закончат свои истории, так выразительно намекнула на свою:


"Ах! когда ты вернешься в тот мир,
И отдохнешь после своего долгого, долгого путешествия,
Вспомни меня, ибо я - Пиа:--
* * * * *
Сиена дала мне жизнь, Маремма — смерть,
И это знает _он_, тот, кто с кольцом и драгоценным камнем
Только что женился на мне. [18]


Эта несчастная дама была невестой Нелло делла Пьетра, сиенского вельможи,
который, приревновав ее, увез свою обреченную жертву на гнилые болота
Мареммы, где она вскоре угасла и умерла, не подозревая ни о его
отвратительных намерениях, ни о том, с какой целью ее туда
привезли. Ее мрачный тюремщик с ужасом в глазах наблюдал за тем, как
гаснет ее жизнь, словно лампа в склепе, и после
после ее смерти впал в отчаяние. Один из вышеупомянутых сыновей Данте (Пьетро) был выдающимся юристом в Вероне и дружил с Петраркой, который посвятил ему несколько строк в Тревизо в 1361 году. Говорят, что Якопо писал стихи на итальянском языке. О трех других сыновьях почти ничего не известно, кроме того, что они умерли молодыми. Его дочь Беатриче, названная в честь его _первой_ любви, приняла постриг в
монастыре Святого Стефана дель Улива в Равенне.

 Данте был автором двух латинских трактатов, один из которых уже упоминался.
«О монархии» и еще одна работа, «De Vulgari Eloquio», о структуре языка в целом и итальянского в частности. Но своей
известностью он обязан исключительно своим произведениям на последнем языке,
состоящим из "Новой жизни", размышления о факте и басне, в прозе и
рифма, относящаяся к его юношеской любви; - "Канцони [19] и сонеты"
вечной темой которого была его дама;- "Il Convito", критический и
мистический комментарий к трем его стихам; -и "Божественная комедия,
или Видение ада, Чистилища и рая", во славу которой
Предшественники Шекспира были затмеваемы и пребывали в полуденном блеске,
а не мерцали в сомнительных сумерках безвестности,
среди слабых произведений современников, что, вероятно, было бы их удел ом,
если бы не столь удачное стечение обстоятельств.

 Проза «Новой жизни» и «Ужина» в наши дни считается не только живой и образной, но и в высшей степени чистой и изящной.
Итальянский язык; при этом его стихи, несомненно, заслуживают гораздо большей похвалы.
 Независимо от того, используется ли он в произвольной структуре «Канцони»,
Форма сонета в виде любовного узла или бесконечная цепочка терцерий (тройных перекрестных рифм в «Божественной комедии», которые, как считается, изобрел Данте) — его язык не более устарел для его соотечественников, чем английский Шекспира для нас. Ограничения, налагаемые рамками
настоящего очерка, не позволяют уделить больше внимания его лирике,
кроме общего замечания о том, что она обладает всем величием, краткостью
и многозначительностью его героических произведений, с редкими
проявлениями естественной нежности, и нередко демонстрирует
чистоту и изящество мысли.
Неизменно то, что сам Петрарка редко достигал такого эффекта в своих более витиеватых и вычурных сочинениях.

Данте сделал для своего родного языка больше, чем его предшественники и современники.
Он стремился улучшить, облагородить и усовершенствовать его.
Он с негодованием отзывался о тех, кто ставил его ниже провансальского — модного языка поэзии в ту переходную эпоху, когда молодые языки современной Европы, рожденные на стыке суровых северных языков и классических южных, росли бок о бок по обе стороны Альп и Пиренеев, словно соперничающие дети.
друг друга, как и народы, на языках которых они были созданы, часто смешивались в войнах и в мирное время. В конце XXVI песни.
«Чистилища» Арнольд Даниель представлен как мастер-менестрель ушедшей эпохи, поющий несколько строк на «вавилонском диалекте», отчасти
Провансальский и отчасти каталанский; бесславный французский противопоставлен худшему из видов испанского (по мнению П. П. Вентури); и все это, безусловно,
представляет собой разительный контраст варварского диссонанса с полнозвучным тосканским языком.

 Как и наш Спенсер, Данте позволил себе немало вольностей в отношении сохранившегося итальянского языка,
которые не смог бы использовать ни один более поздний автор. Ради благозвучия,
акцента или рифмы он иногда изменял слова и окончания, чтобы
достичь сиюминутной цели, но в других случаях сам же от них отказывался.
В этом он был прав: он перепробовал весь спектр родного языка,
проверил каждую ноту в своем диапазоне и все, что было наиболее
чистым, гармоничным или энергичным, закрепил, использовав в своей
песне, которая стала звучать на протяжении многих веков, так что лишь
немногие, сравнительно немногие слова были полностью отвергнуты.
Привередливые потомки. Хорошо, что он написал свой бессмертный труд на родном языке.
Ни Петрарка, ни Боккаччо не смогли бы так усовершенствовать его, если бы у них не было такого великого образца, которому они могли не только подражать, но и превзойти.
Они, правда, делали вид, что не придают значения своим произведениям на родном языке, и притворялись, что просто развлекаются сочинениями, которые может прочитать каждый. Сам Данте начал свою поэму на латыни, и если бы он продолжил, то последняя строка была бы такой:
_coup-de-grace_, которого он бы никогда не пережил. [20]


О происхождении «Божественной комедии» можно только догадываться.
Сам автор, вероятно, не смог бы проследить путь от первой идеи до
завершения.  Такие замыслы не приходят ни по вдохновению, ни случайно:
кто может вспомнить момент, когда он начал размышлять, но все его мысли
последовательно вели к этому? До Данте существовало множество видений и аллегорий.
Некоторые из них представляли собой грубые изображения духовного мира, особенно чистилища.
Реальность, которая в XII и XIII веках с необычайным рвением и упорством навязывалась легковерным, была на самом деле выдумкой.
Благодаря всему этому, а не чему-то одному, его разум мог бы подготовиться к работе.

Предполагается, что семь песен "Ада" были написаны до
изгнания автора; однако очевидно, что если бы это было так
, то впоследствии они должны были быть значительно изменены; действительно,
общий характер стихотворения, каким бы ни был первоначальный план
, должно быть, претерпел весьма примечательные и (прискорбные, поскольку
случай, возможно, был для него самого) очень благоприятной переменой после его
неудач. Последнему его стихотворение обязано многими из своих самых великолепных
отрывков и почти всем своим личным интересом; интересом, в котором
состоит если не его основное, то его опережающее и оберегающее очарование.
Если бы все это было написано в благополучные времена, среди почестей,
богатства и праздности, в родном городе автора, это, без сомнения,
было бы выдающимся достижением гения. Но многое из того, что
приукрашивает и делает более привлекательной как мораль, так и
сюжет, никогда бы не появилось на свет.
При более счастливых обстоятельствах этого бы не случилось.
Эта мораль, по правде говоря, столь же ошибочна, сколь чудовищна эта басня; но и то, и другое следует оценивать в соответствии с эпохой. Романтическая и неземная любовь поэта к Беатриче требовала бы того мрачного и ужасного
освещения, которое теперь придает ей угрюмый характер самого поэта,
выражение его чувств, вызванных ощущением незаслуженной обиды,
обрушившиеся на него проклятия в адрес его преследователей и разоблачение
злодеяний, которые были повседневными делами обычных людей в те времена.
В его поэме много пугающих описаний стран, о которых он поведал.


По поводу названия «Божественная  комедия», которое Данте дал своей поэме, возникло много споров.
Предполагается, что он никогда не видел ни драматических произведений, ни постановок, поскольку греческие и латинские авторы этого жанра были мало известны в Италии вплоть до его времени. Однако религиозные представления, распространенные в самые мрачные времена Средневековья, состояли не только из пантомимы, но и из диалогов и песен.
Возможно, именно они натолкнули его на эту идею.
о его странном приключении. Как бы то ни было, произведение
носит драматический характер и состоит из ряда сцен, ведущих к одной
катастрофе. Какими бы разрозненными и обособленными они ни казались
по отношению друг к другу, по отношению к _автору_ (который сам себе
герой и для которого все это — предостережение, наставление и
окончательное избавление от порочного образа жизни) они все направлены
непосредственно на _него_ и постепенно подводят к той цели, для которой
были задуманы. Данте выходит из преисподней другим человеком
в центре земного шара, на берегу острова Чистилище у
Антиподов; и, кроме того, настолько очищается восхождением на
эту опасную гору, что, достигнув земного рая на ее вершине,
готовится к вознесению оттуда через девять сфер небесной
вселенной. Многие диалоги между посетителями невидимых миров, которые они исследуют, и их обитателями — это сцены, в которых присутствуют все особенности театральных постановок: диалог, действие, страсть, тайна, неожиданность.
прерывание. Можно привести примеры. Встреча и разговоры с
Сорделло, в шестой и седьмой песнях из "чистилища", в котором
есть два экземпляра неожиданных открытий, которые принесут
всю красоту и грандиозность этого загадочного персонажа персонажа; как
патриот, когда при одном звучании слова "Мантова" он обнимает Вергилий
с транспортом, еще не зная, ни даже спросили, какую-либо вещь дополнительно
о нем, кроме того, что он его земляк; а затем как поэт,
когда, раскрывая его зовут Вергилий, Сорделло одолели с
восхитительное изумление, как у человека, который вдруг увидел перед собой нечто
удивительное и, едва веря своим глазам от радости,
восклицает на одном дыхании: «Это оно! Это не оно!» (_Ell' ;, non ;._)
Так герои знакомятся друг с другом. Данте и Вергилий
размышляют, по какой дороге им пойти, и тут Вергилий замечает:


«Вон там я вижу духа, погруженного в раздумья,
Нашего одинокого спутника, который пристально смотрит на нас.
Он укажет нам более удобный путь.
 Мы направились к нему — душа лангобарда!
 Как ты стоишь в стороне с надменным видом,
 с властным взглядом, медленно скользящим вслед за нами!»
Он не проронил ни слова, но пропустил нас,
выглядя как лев, выходящий из логова:
 Но Вергилий, подойдя ближе, попросил его
 показать самый удобный путь для нашего восхождения:
 Он не ответил на эту смиренную просьбу,
но расспросил нас о нашей стране и образе жизни.
 Тогда мой учтивый проводник начал: «Мантуя».
Едва он произнес эти слова, дух, доселе сокрытый
в нем самом, вскочил с места и воскликнул:
«О мантуан! Я твой земляк, Сорделло!»
И они тут же обнялись». [21]


 Сдержанность Сорделло обычно объясняют упрямством или
гордыня; но разве не очевидно, что при первом взгляде на незнакомцев у него возникла тревожная надежда (если так можно выразиться), которая, как он опасался, могла его обмануть, — надежда на то, что это его соотечественники. Поэтому, поглощенный этой единственной мыслью, он не обращает внимания на их вопрос о дороге и сразу переходит к тому, что ему так хотелось узнать. И когда он получает ответ в виде одного слова «Мантуя», его душа тут же устремляется навстречу собеседнику?

В десятой песне «Ада» еретиков описывают как людей, которых мучают в огненных гробницах, крышки которых подвешены над ними.
Среди них Данте находит Фаринату д’Уберти, прославленного полководца гибеллинов, который в битве при Монте
В 1260 году Аперто нанес такое сокрушительное поражение гвельфам Флоренции, что
город оказался во власти своих врагов, которые решили стереть его с лица земли.
Но Фарината, всем сердцем желавший вернуться в родной город, в одиночку выступил против этого варварского замысла.
Отчасти угрозами — он обнажил меч прямо посреди собрания, — отчасти уговорами он спас город от разрушения.
Таким образом, сцена описана; но чтобы читатель мог хорошо
понять суть происходящего, необходимо сказать, что Кавальканте
Кавальканти, чья голова выглядывает из соседней гробницы, был
отцом Гвидо Кавальканти, поэта, близкого друга Данте и главы партии
Бьянки, изгнанной во время его приората.


"'О тосканец! Ты, что ходишь по этому огненному царству
Живым, столь учтиво беседуя,
Остановись, если хочешь, здесь. Твой диалект
Указывает на твое происхождение из той благородной страны,
Которую я, возможно, слишком часто недооценивал.
"Такие звуки
Внезапно раздались из одной из этих
Могильных пещер.-Дрожа, я подполз
Немного ближе к моему проводнику, но он
Крикнул: "Повернись еще раз! Что бы ты сделал? Смотри,
Это Фарината, который поднялся сам.:
Там ты можешь увидеть его, вверх от чресл. '
Я уже устремил свой взор на него,
Стоявшего с таким гордым видом,
Словно он с презрением взирал на сам ад.
Тогда мой господин быстрыми и решительными движениями
Погнал меня к нему сквозь ряды склепов,
Приговаривая: «Говори ясно». Когда я подошел
К его надгробной плите, он некоторое время смотрел на меня.
С презрением и высокомерием он спросил:
«Кто были твои предки?»
 — «Я готов рассказать,
 ничего не скрываю, а говорю всю правду».
 Слегка нахмурившись, он ответил:
«Твои предки были моими злейшими врагами, как и я сам, и моя партия. Но я дважды
 разгромил их».
«Если разлетелись вдребезги, — сказал я, —
то снова и снова они возвращаются со всех сторон, —
 урок, который твои друзья не усвоили».
 В этот момент рядом с ним появилась вторая фигура,
открывшая лицо до подбородка,
 и, как мне показалось, опустившаяся на колени.  Она огляделась
 с таким тоскливым видом, словно надеялась что-то найти.
Кто-то другой был со мной; но эта надежда угасла.
Рыдая, он сказал: «Если сквозь мрак этой темницы
Тебя ведет на верную погибель величие гения,
Сын мой! — где он? — и почему не с тобой?»
Тогда я сказал ему: «Я пришел не по своей воле;
Тот, кто ждет меня там, привел меня сюда».
Тот, кого, возможно, твой Гвидо презирал.[22]
Его речь и форма покаяния уже знали меня.
Я узнал его имя; поэтому мои слова были заострены.
Встрепенувшись, он воскликнул: "Как? - сказал: "Ты удержался?"_
Значит, он не жив? и не сияет сладостный небесный свет.
Упасть ему на глаза?" - Когда я так же медленно отвечал,
Он погрузился в пучину и больше не появлялся.
 Тем временем другая, самая величественная фигура,
 рядом с которой я стоял, не изменила ни выражения лица,
 ни положения головы, ни наклона в ту или иную сторону.
 «И если, — сказал он, возобновляя наш первый спор, — они не усвоили этот урок, то...»
Мучает меня сильнее, чем эта адская кровать:

И все же не пятьдесят раз ее меняющееся лицо,
Которая здесь царит безраздельно, озарится вновь,
Прежде чем ты поймешь, насколько труден этот урок.[23]
 — Но скажи мне, — да вернешься ты с миром
В прекрасный мир над нами! — почему твой народ
Во всех их безумных поступках, направленных против моего народа?'
--'Резня и разорение,' сказал я,
'Из-за которых река у Мон-Аперто стала красной,
Привели к таким ужасным запретам в наших храмах.'
"Он глубоко вздохнул, покачал головой, а затем продолжил:
'Я был там не один, и не без причины
Я был занят другими делами, но я был один,
И встал на ее защиту с непокрытой головой,
Когда весь наш совет в один голос постановил,
Что Флоренцию нужно стереть с лица земли.
""Да обретут покой твои сородичи, когда ты
Развяжешь узел, в который я попал!"
Так я заклинал его: "ты предвидел, что будет время
(Если я правильно слышал) свершится,
Но в остальном мы слепы к настоящему.
""Мы видим, как тот, у кого дурной глаз,
Далекие предметы, — сказал он, — так и высший Бог
Просвещает нас. Но когда они приближаются
Или когда они уже перед нами, наш разум пасует.
И мы не можем узнать ничего о положении человека под солнцем, кроме того, что нам сообщают другие.
Итак, пойми же, как все наши знания
исчезнут навсегда в тот миг, когда закроется
портал в будущее. [24]
"В этот момент
меня охватило раскаяние за мою недавнюю ошибку,
и я воскликнул: 'О! скажи этому падшему,
Его сын еще жив. — Скажи,
что если я сначала замешкался с ответом,
то лишь потому, что мои мысли
были заняты сомнениями, которые ты развеял. [25]



Читатель этих строк (каким бы несовершенным ни был перевод)
не мог не заметить, с какой искренней заботой Кавальканте говорит о своем сыне. На своем ложе пыток он слышит голос, который, как он знает, принадлежит другу его сына.
Он вскакивает и оглядывается, словно ожидая увидеть сына.
но, глядя только на друга, он тут же прерывает разговор с Фаринатой и прерывистыми возгласами расспрашивает о нем. Данте
случайно употребляет глагол в прошедшем времени, говоря о том, что мог бы сделать его «Гвидо», и несчастный отец тут же воспринимает это как намек на его смерть и спрашивает:
вопросы, ответов на которые он боится, — совсем как Макдуф, когда узнает, что его жену и детей убил
Макбет. Поэт медлит с ответом. Кавальканте принимает худшее за
получив желаемое, в отчаянии отступает и больше не появляется. Таким образом,


"Даже из _его_ могилы доносится глас Природы."


Однако в конце сцены Данте неожиданно возвращается к своей
ошибке с нежностью раскаяния и сожаления.из уважения к несчастному существу, которого он невольно мучил своим молчанием,
он посылает старику весточку о том, что его сын жив.[26]
В противовес этой трепетной чувствительности отцовской любви,
сильнее смерти и превосходящей адские муки, — суровое,
спокойное, терпеливое достоинство Фаринаты, который, хоть и был
растерян ответом Данте в тот момент, когда их разговор был
прерван, остается невозмутимым в мыслях, во взгляде, в позе до
тех пор, пока не заканчивается интерлюдия. А затем, не упоминая
об этом ни словом, он продолжает:
Он прервал спор на последних словах своего оппонента, как будто все это время его мысли были заняты позором, который навлекли на него друзья, несчастьями его семьи и неугасающей враждой соотечественников.  Его благородный ответ на слова Данте о резне в Монте-Аперто как причине непримиримости его народа — это прежде всего похвала. Действительно, трудно найти в античной или современной трагедии более возвышенный или патетический отрывок, в котором так мало слов, но так много смысла.
Любой, у кого есть «человеческое сердце», может представить себе всю эту сцену в оригинальном исполнении.

 Поэма Данте, конечно, не самая великая и не самая лучшая в мире, но, пожалуй, самая необычная из всех, что когда-либо были задуманы и успешно воплощены в жизнь благодаря упорному труду и таланту. Оно
стоит особняком, и его следует читать и оценивать в соответствии с правилами и
иммунитетами, учитывающими его особую структуру, сюжет и цель,
основанные на принципах, допускающих применение высшей власти,
без оглядки на прецеденты. Если эти принципы таковы, то
внутреннее совершенство, и произведение должно быть признано полностью соответствующим им.
оно в максимальной степени соответствует целям автора, "Божественной
Комедии" не должно быть позволено стоять среди гордых трофеи
оригинальный гений, сложные, встречая и преодолевая аналогов
трудности. Хотя поля действия или, скорее, видения - это
номинально Ад, Чистилище и Рай, - рай, Чистилище и
Ад Данте со всеми его ужасами, великолепием и сверхъестественными фантазиями — это всего лишь отражение сцен, происходящих на земле, и
персонажи, жившие до него или в одно с ним время.
 Несмотря на то, что все они находятся _вне_ мира, весь мир — это они. Мужчины и
женщины предстают то в вечных муках, то проходящими через очистительное пламя,
то вознесенными к небесному блаженству; но во всех этих ситуациях они остаются
теми, кем были. Именно их прошлое, а не нынешнее счастье, надежда или отчаяние,
составляет интерес, пробуждаемый и поддерживаемый сотней песен, в которых
последовательно представлены более тысячи отдельных персонажей и страдальцев.
В них намекается или кратко излагается что-то ужасное или трогательное.
В лучшем случае это происходит вскользь, но часто — с помощью лишь
намеков на повествование или проблесков аллюзии, которые пробуждают
любопытство читателя. Он удивляется сдержанности поэта, когда в
комментариях комментаторов находит сложные, странные и пугающие
обстоятельства, на описание которых современный поэт или романист
потратил бы не один лист, здесь же они представлены как обычные
события, на которых было бы неуместно задерживаться. В эпоху, к которой принадлежал автор, это было общепонятным; основная часть материалов
собраны в период волнений и неразберихи в республиканских государствах Италии.

Таким образом, несмотря на то, что первое знакомство с «Божественной комедией» в любом
доступном для понимания издании отталкивает обилием примечаний, а текст
нередко сложен для восприятия и непонятен из-за того, что сильные идеи
сжаты до предела в немногочисленных, но емких словах, усердие и
терпение любого читателя будут вознаграждены, если он, не теряя
настойчивости, пройдет этот путь до конца, спокойно сверяясь, по
мере необходимости, с иллюстрациями, приведенными ниже, чтобы
понять, что скрывается за неясностью оригинала.
Последнее становится первым (как будто его собственный глаз наполнился новым светом, а тьма была в нем самом, а не в стихе).
То, что было бесцветным, как облако, сияет красотой, а то, что раньше было
неопределенным по форме, становится изысканно точным и симметричным,
улавливая в столь малом пространстве такое огромное разнообразие мыслей,
чувств и фактов. В этом отношении Данте следует изучать как автора, пишущего на мертвом языке, или, скорее, как человека, использующего живой язык для описания забытых тем. Тогда его стиль станет более понятным и
По мере того как читатель все больше погружается в тему, его манера изложения и используемые материалы становятся все более ясными. Несмотря на все искажения текста (который, возможно, никогда не был достаточно выверенным),
отдаленность аллюзий и отсутствие у наших соотечественников того
предыдущего знания почти обо всем, о чем идет речь, которое лучше
всего подготавливает разум к восприятию и наивысшему наслаждению
поэтической красотой и поэтическим искусством, Данте на самом деле
является одним из самых ясных, подробных и точных в выражении
чувств писателей.
Он с поразительной естественностью и живостью изображал людей,
характеры и поступки. Его наброски отличаются свободой офорта и
четкостью пробных оттисков. Его поэма стоит того, чтобы ее
прочитал даже самый ленивый читатель.

Обычная поэзия часто поражает и завораживает с первого взгляда, но все ее достоинства сразу же становятся очевидными.
И часто то, что так очаровывало поначалу, по мере изучения становится все менее и менее впечатляющим, все менее и менее определенным, пока свет не сменяется туманом, а туман — тенью.
В то время как высшая форма поэзии — та, что является
_интеллектуальной_ — чем дольше на ней задерживаешься, тем прекраснее,
благороднее, восхитительнее она становится, а когда ее полностью
понимаешь, она остается неизменной в своей красоте и силе воздействия.
Тысячекратное повторение не умаляет ее достоинств. Ее творения, как и творения
природы, — привычные, как солнце и звезды, — никогда не становятся менее
великолепными и прекрасными, даже если мы видим их каждый день. Поэзия Данте (каким бы экстравагантным и творческим ни был его стиль) насквозь интеллектуальна; в ней нет чувственного энтузиазма.
Но в его размышлениях много философской и теологической тонкости и, конечно, немало абсурда.
Тем не менее его страсть всегда чиста и неподдельна, его описания — это реальность, а его герои — люди из плоти и крови. Вероятно, ни одно другое произведение человеческого гения не превосходит по глубине замысла ожидания предубежденных или неподготовленных читателей, как «Божественная комедия», и не дает гораздо больше, чем обещает.

Данте создал свой собственный ад, чистилище и рай; и, будучи
Удовлетворившись тем, что наш мир стал колыбелью для его персонажей, он населил ими потусторонние миры, наделив все их обители «сернистыми или амбровыми» свойствами или исправив тех, кто еще мог исправиться после смерти, в соответствии со своим вкусом, теологическими взглядами и нравственными убеждениями. Надо признать, что, какими бы ни были его страсти, предубеждения или недостатки, его привязанности или антипатии, в качестве вершителя судеб он, судя по всему, честно вершил правосудие, насколько это было в его силах, по отношению ко всем, кого он упомянул.
Трибунал выносит вердикт по каждому делу (возможно)
безоговорочно и без права обжалования. Он настолько убедительно
доказывает истинность и реальность свидетельств о заслугах или
преступлениях подсудимых, что его приговоры кажутся неоспоримыми. Как человек он, действительно,
вспыльчив, раздражителен и порой возмутителен, особенно когда осуждает своих
соотечественников за расточительность и несправедливость по отношению к нему.
Однако (хотя, возможно, в глубине его души, о чем он даже не подозревал,
лежали мотивы, менее благородные, чем те, что были на поверхности) его
Его гнев и жажда мести, похоже, всегда направлены против тех, кто заслужил, чтобы его стерли с лица земли, — продажных, вероломных, кровожадных негодяев. С чудесами, которые он созерцал в своем невидимом мире,
в своих сложных путешествиях по его тройному лабиринту, —
как в аду, где колесо в колесе сужается к центру; в чистилище,
где круг следует за кругом, и заканчивается в Эдемском саду; и в
своем раю, где сфера за сферой простираются через Солнечную
систему к небесам небес, где он «представлял себя земным гостем и рисовал
«Воздух небесный» — с помощью этих слов он создал поэму на тысячу страниц,
в которой представлено величайшее разнообразие персонажей, сцен,
обстоятельств и событий, когда-либо уместившихся на одном листе.
все они идеально дополняют друг друга и способствуют одному процессу,
который происходит на каждом этапе его пути, а именно постепенному
очищению самого поэта под влиянием примеров, которые он видит, и
уроков, которые он усваивает, а также под влиянием тягот, которые он
преодолевает, страданий, которые он переносит, и блаженства,
которое он познает на своем долгом и тернистом пути.
в преисподнюю, где нет надежды; вверх по крутому склону,
где, несмотря на страдания, нет страха перед окончательным освобождением;
и в своем полете через «девять сфер», где все счастливы настолько, насколько это возможно на их нынешнем уровне, но по мере перехода от одной ступени к другой их способности и возможности наслаждаться жизнью возрастают, пока они не достигнут полного блаженства в райском видении.

Данте был настоящим поэтом, а «Божественная комедия» — настоящим поэтическим произведением, чего и следовало ожидать, учитывая влияние всех существовавших в то время церковных и государственных институтов. Поэт и его эпоха были
Его песня была столь же уместна, как пение соловья весной.
Зима варварства миновала, а летняя  жара утонченности еще не наступила.
Столетием раньше было бы слишком много невежества, а столетием позже —
слишком много разума, чтобы появилась такая тема и такой менестрель.
Хотя Данте в любую эпоху был бы одним из величайших бардов, он не мог
быть бардом в какой-либо другой эпохе, кроме той, в которой жил.

Данте, как уже было сказано, является героем собственной поэмы; и
«Божественная комедия» — единственный пример триумфально завершённой попытки,
которая не вызывает ни презрения, ни пренебрежения и в которой автор от начала и до конца рассуждает о себе.
Если бы это было сделано как-то иначе, а не так просто, изящно и ненавязчиво, как он, все это было бы невыносимым эгоизмом, отвратительным бахвальством или гнетущей скукой.
В то время как эта индивидуальность — очарование, сила и душа книги: он живет, дышит, движется в ней; его пульс
Он то замирает, то приходит в движение, его взгляд то вспыхивает, то гаснет, его щеки бледнеют от ужаса, краснеют от стыда или пылают от негодования; мы слышим его голос, его шаги на каждой странице; мы видим его фигуру в адском пламени, его тень в стране, где нет _другой_ тени («Чистилище»), и его лицо, обретающее ангельское сияние от «возвышенного собеседования»  с прославленными разумами в райских кущах. И он никогда не выходит за рамки своего характера.
Он действительно с детства влюблен в Беатриче, он — аристократ, судья в жестоком демократическом государстве, отважный
солдат на поле Кампальдино, пылкий патриот в междоусобицах
Гвельфы и гибеллины, красноречивый и тонкий спорщик в школах.
теологии; меланхоличный изгнанник, кочующий от двора ко двору,
зависящий в хлебе и крове от мелких князьков, которые не знали ему цены,
разве что в качестве великолепного пленника в их свите; и, прежде всего (хотя и не
навязчиво), он поэт, предвкушающий свою собственную гарантированную известность, и
раздает по своей воле почести или бесчестье другим, кого ему нужно только назвать
и звук этот должен быть слышен до скончания времен и отдаваться эхом от
во всех уголках земного шара. Данте в своем видении — это Данте, каким он был при жизни, каким он умер и каким он надеялся остаться в обоих мирах после смерти: бессмертным духом в одном и незабвенным поэтом в другом. Гордость,
вызванная благородным происхождением, сознание собственной гениальности,
религиозные чувства, доходящие почти до фанатизма, и ощущение несправедливости,
из-за которого он то впадает в ярость, то впадает в уныние от разочарования, то
впадает в отчаяние, — все это постоянно напоминает читателю о том, каким
человеком он был, пробуждая в нем угасшую надежду на горькую, но сладостную
месть, которую он мог бы свершить.
Он обрушил свой гнев на врагов и утешал израненную душу мыслью о
славе, которую не могли отнять у него сограждане, и о славе, которая
перейдет к нему по наследству, от которой не смогут избавиться его
современники.

Но при этом, будучи во всех отношениях индивидуальностью, он в то же время является образцом для всего рода человеческого.
Он может с уверенностью сказать читателю, который может следовать за ним в его странствиях, черпать вдохновение в его трудах и разделять с ним его тревоги, радости и разочарования: «Разве я не человек и не брат тебе?» Данте, хоть и является в этом смысле героем своего времени,
В своей поэме он предстает кем угодно, только не героем ни в вульгарном, ни в рыцарском смысле этого слова. Он — человек со всеми недостатками, слабостями и несовершенствами нашей общей природы, которые действительно были присущи ему и в той или иной степени присущи каждому из нас.
Менее утонченного персонажа не найти во всех томах прозы и поэзии,
написанных после этой автобиографической поэмы. Он ничего не выдумывает, ничего не скрывает.
Его страхи, невежество, любовь и неприязнь — все это он выражает без прикрас.
Он говорил так, словно все это время общался с самим собой,
без трусливого страха быть осужденным или тайного желания
получить похвалу от собрата по разуму. Он всегда благороден, мужественен и прямодушен, но, путешествуя в
сопровождении некоего высшего разума — Вергилия в аду и чистилище,
Беатриче в чистилище и раю, — он всегда обращается к ним за помощью в
трудных ситуациях, сомнениях или перед лицом опасности и с детской
простотой и покорностью ищет у них защиты и наставлений, а затем
возвращается с
С глубочайшим почтением и сердечной благодарностью за каждое проявление доброты с вашей стороны.


Надо признать, что многие истории, которые он рассказывает, удивительны и невероятны, но он рассказывает их с простотой и прямотой человека, который говорит правду и ничего, кроме правды, о том, что ему известно.


В последних песнях «Чистилища» и на протяжении всего «Рая»
Здесь мы видим поразительное проявление силы, позволяющее описать невыразимое и вечное.
С неисчерпаемой щедростью автор приводит иллюстрации и
трансформирует одни и те же символы, создавая различные градации
блаженство и слава. Однако среди них почти нет образов, кроме света, цвета, звука и движения, которые по-разному сочетаются, чтобы изобразить
духовных существ, их формы, занятия и манеру изъясняться. Но даже среди таких невыразимых, нет, невообразимых сцен и отрывков человеческая природа, которая незримо присутствует в поэте и
проявляется в каждой реинкарнации, сливаясь с плотью и кровью,
привносит интерес, который аллегорические изображения невидимых реальностей не могут поддерживать после первого яркого впечатления. И все же жизненная сила
Сила и выразительность поэмы сосредоточены главным образом в первой и второй частях;
они ослабевают по мере того, как автор поднимается над областями,
где изображены грехи и страдания таких же созданий, как мы,
наказанных вечным уничтожением в аду или «сожженных и очищенных»
через мучения чистилища. Можно, однако,
сказать в отношении целого, что ни в одном стихотворении или романе нет идеальных существ, идеальных сцен или
идеальных происшествий, которые когда-либо были бы более совершенными.
_персонифицированная_ истина и природа, чем те, что представлены в этой композиции, которые,
Хотя театр в переносном смысле находится за пределами человеческих возможностей, он, тем не менее, полон таких возможностей как в самых обыденных, так и в самых экстраординарных проявлениях.

Едва ли найдется хоть одно благопристойное положение человеческого тела, взгляд,
выражающий самые сокровенные чувства, или ощущение боли,
удовольствия, удивления, сомнения, страха, агонии, надежды, восторга,
которые не были бы описаны с любопытной и достойной восхищения
детальностью. Поэт часто сам становится объектом описания и
вызывает наше сочувствие живым или пронзительным воспоминанием о
Мы делали то же, что и он, выглядели так же, как он, и чувствовали то же, что и он, хотя и не были настолько наивны, чтобы признать его слабость.
В видимом мире — на небе, на земле, в море и в явлениях природы — едва ли найдется хоть что-то, что он не изобразил бы самым поразительным образом.
В таких случаях он часто опускается до мельчайших деталей, чтобы передать именно тот вид, который он хочет, чтобы у зрителя сложился. Ведь это неизбежно иллюстрации к невидимым и сверхъестественным явлениям. Отсюда следует вывод, что стихотворение изобилует
с самыми разнообразными, красивыми и изящными сравнениями; часто
также с самыми привычными, трогательными или гротескными. Среди них
любимыми образами являются птицы, особенно аист и сокол.
Об этих двух птицах мог бы подумать английский поэт XIX века, но они, к счастью, напоминают нам о родине автора, как часто и бывает в этой книге, и в то же время рисуют картины ушедшей эпохи: аист давно покинул наши берега, а соколиная охота, столь поэтичная и чарующая для глаз и воображения, была
заброшенные из-за повального увлечения консервами, где дичь разводят, как домашнюю птицу, и массово истребляют в охотничьи праздники.
Помимо птиц, в сравнениях этого сурового, жесткого и мрачного существа, каким его часто, хотя и несправедливо, изображают, на первом месте стоят дети. Среди его самых ослепительных, потрясающих и чудовищных творений эти
маленькие создания, во всей их прелести и забавности, призваны
вдохнуть новую жизнь в уставшие мысли и охладить разгоряченное
воображение, напомнив о том, на что в этом мире можно смотреть с
Любовь к детям и радость от того, что они счастливы, — это не только то, что причиняет нам меньше всего боли, но и то, на что невозможно смотреть без удовольствия, не становясь от этого лучше.
Любовь к детям и радость от того, что они счастливы, — это проверка на прочность всех остальных проявлений доброты по отношению к нашим ближним.

 Нет нужды продолжать общую критику. Любой анализ
сюжета был бы здесь неуместен, поскольку для тех, кто не знаком с оригиналом или переводом на английский преподобного Х. Ф.
«Кэри», в котором, можно сказать, нет недостатков, кроме стихосложения, — и то,
возможно, лишь из-за того, что автор сосредоточился на главном достоинстве своего произведения — верности смыслу текста.

Автор вышеупомянутых мемуаров хотел завершить свои критические замечания о «Божественной комедии» серией недавно переведенных отрывков из нее (подобно приведенным выше), написанных в различных стилях, которыми славился автор, чтобы дать английскому читателю некоторое представление о поэте.
Своеобразная манера изложения, общий склад ума и образ мышления:
но поскольку рамки данной работы не позволяют расширить эту статью,
мы оставляем эти вопросы открытыми и можем представить их публике при
возможности в будущем.


[Сноска 1: Небеса небес.]

[Сноска 2: Солнце в знаке Близнецов.]

[Сноска 3: "Если я когда-нибудь вернусь, Читатель, к тому благочестивому
Триумфу, из-за которого я часто оплакиваю
Свои грехи, и если моя грудь будет изранена,
Ты не успеешь и мизинцем пошевелить,
Как я сожгу тебя на медленном огне.
Che segue 'l tauro, e fui dentro da esso.
O gloriose stelle! O lume pregno
Di gran virt;, 'dal quale io riconosco
Tutto (qual che si sia) il mio ingegno;
Con voi nasceva, e s'ascendeva vosco
Quegli, ch'; padre d'ogni mortal vita,
Quand'io senti' da prima l'aer Tosco.
E poi, quando mi fu grazia largita
D'entrar nell' alta ruota che vi gira,
La vostra regi;n mi fu sortita.
A voi divotamente ora sospira
L' ;nima mia, per acquistar virtute
Al passo forte che a se la tira."]

[Сноска 4: В религиозных процессиях в дни памяти святых.]

[Сноска 5: Этот отрывок примечателен тем, что ему подражали
Спенсер олицетворяет Забвение: однако он изображает ноги и лицо отдельно друг от друга, в отличие от Данте, который меняет местами их внешний вид и движения:


"Но было очень неприглядно видеть,
как он вышагивал в своей нелепой походке;
ибо, шагая вперед, он поворачивал
морщинистое лицо назад,
в отличие от людей, которые, куда бы ни шли,
И ноги, и лицо имеют обыкновение вести в одну сторону".

"Королева Фэйри", книга I. песнь VIII. ст. 31.

Последнее предложение строк Данте запомнилось Мильтону.;--

"Зрение так искажается, что сердце человека могло бы тосковать
Узрел с сухими глазами?--Адам не мог, но плакал".

"Потерянный парад", книга XI. версия 495.

"E vidi gente per lo vallon tondo
Venir, tacendo e lagrimando, al passo
Che fanno le letane in questo mondo.
Come 'l viso mi scese in lor pi; basso,
Mirabilmente apparve esser travolto
Ciascim dal mento al principio del casso:
Che dalle reni era tornato il volto,
Ed indietro venir li convenia.
Perch; 'l veder dinanzi era lor tolto.
Forse per forza gia di parlasia
Si travolse cosi alc;n del tutto:
Ma io noi vidi, ne credo che sia.
Если Бог позволит тебе, читатель, вкусить плоды
 твоей лекции, подумай о себе сам
Com' io potea tener lo viso asciutto,
Quando la nostra imagine da presso
Vidi si torta, che 'l pianto degli occhi
Le natiche bagnava per lo fesso."]

[Сноска 6: Согласно его собственному намеку в _Purgatorio_, песнь
XXXII. ст. 2., где он говорит о том, что его «глаза» жаждут утолить «десятилетнюю» жажду, когда она является ему в духовном обличье.
Видения относятся к 1300 году нашей эры, а нисхождение в нижние сферы происходит в Страстную пятницу, через 1266 лет после смерти Христа.

 — «Ад», песнь XXI.]

[Сноска 7: "Di varii fiori ad un gran monte passa,
Ch' ebber gi; buono odore, or puzzan forte,
Questo era il dono (se per; dir lece),
Che Constantino al buon Silvestro fece."

_Неистовый Роланд_, песнь XXXIV.

 В переводе Мильтона:

«Затем он поднялся на цветущую зеленую гору,
которая когда-то благоухала, а теперь смердит.
Это был тот самый дар (если вы хотите знать правду)
который Константин преподнес доброму Сильвестру».

Данте с горечью упоминает о том же несчастном даре в трех
строках, которые Мильтон перевел с большей точностью, чем с
удовольствием:

"Ahi! Constantin, di quanto mal fu matre,
Не твоя вера, а та добыча,
Которую у тебя забрал первый богатый папа."
--_Деллис_ «Ад», песнь XIX.

"Ах, Константин! скольких бед причиной
была не твоя вера, а те богатые владения,
которые у тебя забрал первый богатый папа."]

[Сноска 8: "Я уже видел, как рыцари выезжали на поле,
Начинали турнир и показывали себя,
А потом уезжали восвояси:
Я видел, как они скакали по вашей земле,
О, аретинцы! Я видел, как они сражались,
Устраивали турниры и бегали по ристалищу,
То с трубами, то с колокольчиками,
С барабанами и кастетом,
E con cose nostrali, e con istrane:
Ne gi; con si diversa cennamella,
Cavalier vidi muover, ne pedoni,
Ne nave a segno di terra, o di stella.
Noi andavam con li dieci demoni;
Ah! fiera compagnia!--ma nella chiesa
Ко'Санти, е в таверне ко'гиоттони".]

[Сноска 9: "Perch' i' mi mossi, e a lui venni ratto:
E i diavoli si fecer tutti avanti,
Si ch' io temetti non tenesser patto.
E cosi vid' io gi; temer li fanti,
Ch' uscivan pattegiati di Caprona,
Veggendo se tra nemici cotanti.
Я прижался к тебе всем телом
Мой милый герцог, и ты не отводил глаз
По их виду, который был недобрым. "]

[Сноска 10: "Ты оставишь всякую радость
Подальше; и это то самое,
Что прежде всего требует изгнания.
Ты узнаешь, как солить
Чужой хлеб и как он тверд.
Ты спустишься и поднимешься по чужой лестнице.
 И то, что больше всего отяготит твои плечи,
 будет эта злая и глупая компания,
 с которой ты окажешься в этой долине:
 вся эта неблагодарность, вся эта глупость и мерзость
 обернутся против тебя, но вскоре...
У нее, а не у тебя, волосы на голове не рыжие.

Ее скотское поведение — это ее собственный процесс.
Она докажет, что с тобой можно иметь дело
Ты сам во всем виноват».]

[Сноска 11: «Когда он жил в более славные времена, — сказал он, —
На свободе в Сиенском поле,
Всякая стыдливость была отброшена, и он заявил:

Он, чтобы спасти своего друга от наказания,
Который томился в тюрьме Карла,
Заставил себя дрожать от страха».
Pi; non dir;, e scuro so che parlo;
Ma poco tempo andi;, che i tuoi vicini
Faranno s; che tu potrai chiosarlo."]

[Сноска 12: См. «Путешественник» Голдсмита, ближе к концу.]

[Сноска 13: Глупая шутка, которая, вероятно, не раз повторялась на подобных вечеринках, поскольку очень напоминает историю, рассказанную Иосифом Флавием.
в отношении молодого Гиркана. На самом деле едва ли найдется хоть что-то «хорошее»
 в этом низшем сословии, что при ближайшем рассмотрении не оказалось бы апокрифом.
Из-за обилия доказательств.]

[Сноска 14: См. «Эдинбургское обозрение», т. XXX, стр. 319.]

[Сноска 15: «Если когда-нибудь священное поэтическое произведение...
Al quale ha posto mano e cielo e terra,
S; che m' ha fatto per pi; anni macro,
Vinca la crudelt;, che fuor mi serra
Del bello ovile, ov' io dorm;' agnello
Nimico a' lupi, che gli danno guerra;
Con altra voce omai, con altro vello
Ritorner; poeta, ed in sul fonte
Я сниму с себя волосы.
Perocch; nella fede, che fa conte
Любовь во Плоти".]

[Footnote 16: "I' vidi per le coste, e per lo fondo,
Piena la pietra livida di fori
D'un largo tutti, e ciascuno era tondo.
Non mi par;n meno ampi, ne maggiori.
Che quei, che son nel mio bel San Giovanni,
Fatti per luogo de' battezzatori;
L'un degli quali, ancor non ; molt' anni,
Rupp' io per un, che dentro v'annegava;
E questo sia suggel, ch' ogni uomo sganni."]

[Сноска 17: "Рассвет побеждал утренний час,
Который ускользал, так что издалека
Я слышал шум прибоя:
Мы шли по пустынной равнине,
Com'uom, che torna alla smaritta strada,
Che 'nfino ad essa li pare ire in vano.
Quando noi fummo, dove la rugiada
Pugna col sole, e per essere in parte
Ove adorezza, poco si dirada,
Ambo le mani in su l'erbetta sparte
Soavevamente 'l mio maestro pose;
Ond'io che fui accorto di su' arte,
Porsi ver lui le guance lagrimose;
Quivi mi fece tutto discoverto
Quel color, che l'inferno mi nascose."]

[Footnote 18: "Deh, quando tu sarai tornato al mondo,
E riposato della lunga via,
* * * *
Вспомни обо мне, я — Пиа:
 Сиена, я — Маремма;
 Сальси, я — Аннанеллата,
Disposando m'avea con la sua gemma."]

[Сноска 19: Канцонь — это большие оды итальянцев, написанные
в соответствии с определенными строгими, но изысканными правилами, которые при правильном соблюдении придают удивительную гармонию и соразмерность тому, что можно назвать
Архитектура мыслей: строфы, напоминающие колонны
самой совершенной симметрии, которые могут бесконечно
разнообразиться и достигать значительной длины, каждая
новая форма представляет собой то, что можно назвать
другим порядком.]

[Сноска 20: Лорд Байрон, поэма «Пророчество Данте» (песнь
II.) содержит следующий благородный апостроф, который, поскольку он относится к теме предыдущего абзаца и представляет собой прекрасный образец английской терцины, которой написана «Божественная комедия», как нельзя более уместен в данном контексте:

"Италия! ах! такие вещи, предначертанные
 тусклым погребальным светом, заставляют меня забыть
 о моих собственных невосполнимых обидах.
У нас может быть только одна страна.
Ты моя — мои кости будут в твоей груди,
_Моя душа — в твоем языке_, который когда-то
Вместе с нашим древним римским владычеством распространился на весь Запад;
_Но я создам другой язык_
_ столь же возвышенный и сладостный,
 на котором страсть героя или вздохи влюбленного
Найдут столь же подходящие звуки для каждой темы,
 чтобы каждое слово, столь же блистательное, как твои небеса,
Воплотило в себе самую заветную мечту поэта,
 и сделало тебя соловьем Европы,
 так что все нынешние языки покажутся тебе
Пение злых птиц и каждый язык
Признай его варварство по сравнению с твоим.
Этим ты будешь обязан тому, с кем поступил так неправильно.
Тосканский бард, изгнанный гибеллин.]

[Footnote 21: "Ma vedi l; un'anima, ch'a posta,
Sola soletta verso noi riguarda;
Quella ne 'nsegner; la via pi; tosta
Venimmo a lei:--O anima Lombarda!
Come ti stavi altera e disdegnosa,
E nel mover degli occhi onesta e tarda!
Ella non ci diceva alcuna cosa;
Ma lasciavane gir, solo guardando
В облике льва, когда он лежит.

Даже Вергилий обратился к ней с мольбой,
Чтобы она показала ему лучший путь;
Но она не ответила на его просьбу,
А заговорила о нашей стране и о жизни
Cinchiese; e 'l dolce duca incominciava,
'Mantova'--e l'ombra tutta in se romita,
Surse ver lui del luogo, ove 'pria stava,
Dicendo, 'O Mantovano! io son Sordello
Della tua terra; e l'un l'altro abbracciava."]

[Сноска 22: предполагается, что это отсылка к тому факту, что Гвидо
предпочитал поэзию философии или настолько высоко ценил философию,
что не считал Вергилия достойным соперником Аристотеля.]

[Сноска 23: Он предсказывает, что Данте будет изгнан из своей страны через
пятьдесят месяцев.]

[Сноска 24: Конец времен, когда их гробницы будут закрыты.]

[Сноска 25: "'O Tosco! che per la citt; del foco
Vivo ten' vai cos; parlando onesto
Piacciati di restare in questo loco:
Твоя локуэла тебе об этом напоминает
О, моя благородная родина,
которой я, возможно, причинил слишком много беспокойства.
Внезапно раздался этот звук
из одной из арф: но я подошел ближе,
опасаясь, что подойду еще ближе к герцогу.
И он сказал мне: «Оглянись, что ты делаешь?
Посмотри на Фаринату, она в порядке».
Dalla cintola 'n su tutto 'l vedrai.'
Jo avea 'l mio viso nel suo fitto;
Ed ei s' ergea col petto, e con la fronte,
Come avesse lo 'nferno in gran dispitto;
E l' animose man del duca, e pronte,
Mi pinser tra le sepolture a lui;
Я сказал: «Твои слова имеют значение».
Я почтительно склонился над его могилой,
посмотрел на нее, а потом, почти с презрением,
Mi dimand;:--'Chi fur li maggior fui?'
Джо, ch' era d' ubbidir desideroso,
Non gliel celai, ma tutto gliele apersi:
Ond' ei lev; le ciglia un poco in soso:
Poi disse:--'Fieramente furo avversi
A me, e ; miei primi, e ; mia parte,
Так что за два дня они разошлись.
S' ei fur cacciati, e' tornar d' ogni parte,'
Risposi lui, l' una e l' altra fiata,
Ma i vostri non appresser ben quell' arte.'
Allor surse alla vista scoperchiata
Un' ombra lungo questo infino al mento;
Credo, che s' era inginocchion levata.
D' intorno mi guard;, come talento
Avesse di veder, s' altri era meco;
Но потом, когда все подозрения развеялись,
Он, плача, сказал: «Если из-за этого слепца
Ты отправляешь в тюрьму за ум,
То где мой сын и почему он не в тюрьме?»
И я ему ответил: «Не я его туда отправил;
Тот, кто ждет там, привел меня сюда».
Возможно, ваш Гвидо был к нему несправедлив.
Его слова и то, как он их произнес,
заставили меня вспомнить его имя.
Но ответ был таким исчерпывающим.
Он тут же выпрямился и закричал: «Как
ты сказал, он был? Он еще жив?
»Не зажги в его глазах сладостный огонь?
Когда он увидел какую-то хижину,
я уже знал ответ.
Супин упал и больше не вставал.
 Но тот, другой, великодушно,
Не изменил своего облика,
Не пошевелил шеей, не согнул стан:
'И если,' продолжал он,
'то он, по его словам, плохо усвоил это искусство
Ci; mi tormenta pi; che questo letto.
Ma non cinquanta volte fia raccesa
La faccia della donna, che qui regge,
Che tu saprai quanto quell' arte pesa.
E se tu mai nel dolce mondo regge,
Dimmi, perch; quel popol ; si empio
Incontr' a' miei in ciascun sua legge?'
Ond' io a lui; 'Lo strazio e 'l grande scempio,
Che fece 'l Arbia colorata in rosso,
Такова жизнь в нашем храме.
Потом он вздохнул и покачал головой.
«Это не только моя вина, — сказал он, — и уж точно
не моя вина, что я двинулся вместе с остальными;
но только я один был там, где страдал»
За каждую башню на улице Фьоренца,
За того, кто ее защищает с открытым забралом.
'Дех! Если когда-нибудь успокоитесь!'
Молю его, развяжите мне этот узел,
Который здесь привел к моему приговору.
Похоже, вам стоит прислушаться,
К тому, что говорит время.
А в настоящем у вас другой подход.
Мы видим, как те, у кого плохое освещение,
говорят о вещах, которые находятся далеко.
Cotaato ancor ne splende 'l sommo duce:
Quando 's appressano, o son, tutto ; vano
Nostro 'ntelletto, e s' altri non ci apporta,
Nulla sapem di vostro stato umano.
Per; comprender puoi, che tutta morta
Fia nostra conoscenza da quel punto,
Чтобы врата будущего были заперты.
Тогда, как и по моей вине,
Я сказал: «Или скажите этому павшему,
Что его рождение еще не завершено;
И если я не отвечу,
Пусть он знает, что я сделал это, потому что думал»
Уже в той ошибке, которую вы мне исправили.]

[Сноска 26: Таких случаев немного (несмотря на его огромный
доносы на целые группы людей, жителей целых городов или
государств), в которых Данте забывает о вежливости по отношению к отдельным страдальцам;
 и в целом он проявляет самое благородное сочувствие даже к своим
врагам, когда они предстают перед ним в таком свете. В случае с Бокка дельи Абати,
который в битве при Монте-Аперто предательски отрубил правую
руку флорентийскому знаменосцу, поэт-патриот не проявляет
милосердия. Но, случайно ударив его ногой в лицо, когда тот стоял
по подбородок в ледяной воде, он вырывает у негодяя волосы.
Он схватил его за голову, чтобы заставить назвать свое имя, — забыв, кстати, что во всех остальных случаях духи были для него неосязаемы, хотя и казались подвергнутыми телесным мучениям. — «Ад» Данте, XXXII. И к монаху
Альбериго де Манфреди, поссорившись с некоторыми из своих собратьев,
под предлогом желания помириться пригласил их и других на пир.
Когда гости собрались, по сигналу о том, что принесли фрукты,
на них набросилась банда наемных убийц и тут же расправилась с
выбранными жертвами. С тех пор пошла поговорка:
человека ударили ножом, ему подали какие-то фрукты от Альбериго.
По отношению к этому несчастному Данте (посредством двусмысленной клятвы и обещания
снять с его лица застывшую, как маска, корку слез) ведет себя намеренно бесчеловечно,
оставляя его в том же положении, в каком нашел, со следующим хладнокровным оправданием:

"E cortesia fu lui esser villano."

«Из вежливости я притворялся дураком».
_Делл' Адно_, песнь XXXIII.]




ПЕТРАРКА

Франческо Петрарка был флорентийцем по происхождению и происходил из
респектабельная семья. Его предки были нотариусами. Его прадедушка
отличался честностью, доброжелательностью и
долгой жизнью: его юность была активной, старость - безмятежной; он умер в
его сон, когда ему было более 100 лет, возраст, о котором вряд ли когда-либо слышали в
Италия. Его отец занимался той же профессией, что и те, кто ушел
до него; и, будучи очень уважаемым своими согражданами, он
занимал несколько государственных должностей. Когда гибеллинов изгнали из Флоренции в 1302 году, Петракколо оказался в числе изгнанников; его
Его имущество было конфисковано, и он вместе с женой Элеттой Каниджани, на которой недавно женился, переехал в город Ареццо в Тоскане.

Через два года изгнанные гибеллины попытались силой вернуть себе власть в родном городе, но потерпели неудачу и были вынуждены отступить. Покушение произошло в ночь на 20 июля 1304 года.
Вернувшись на следующий день ни с чем, Петракколо обнаружил, что за это время его жена, преодолев множество трудностей и опасностей, родила ребенка.
сына. Ребенка крестили под именем Франческо, а фамилию ди Петракко
прибавили, как было принято в те времена, чтобы подчеркнуть, что он
сын Петракко. Орфография в те времена была очень неточной, и
поэт, ценивший гармонию, придал своему отчеству более благозвучное
звучание: он написал свою фамилию как «Петрарка», и под ней он был
известен при жизни и всем последующим поколениям.

Когда ребенку исполнилось семь месяцев, его матери 1305. разрешили вернуться из ссылки.
Она поселилась в загородном доме своего мужа недалеко от Ансисы, небольшого городка в пятнадцати милях от
Флоренция. Младенец, который, как предполагалось при его рождении, не должен был выжить, подвергался смертельной опасности во время этого путешествия. Когда они переправлялись вброд через бурную реку, мужчина, который вез его, нес его, завернутого в пеленки, на конце палки. Он упал с лошади, и младенец соскользнул с палки в воду, но был спасен.
Как мог Петрарка умереть, не увидев Лауру? Его мать оставалась в Анчизе
семь лет. Петракколо тем временем скитался с места на место,
пытаясь заработать на жизнь и продвинуться по службе.
Дело гибеллинов. Он тайком навещал свою жену, и за это время она родила ему двух сыновей.
Один из них умер в младенчестве, а другой, Герардо, или Жерар, много лет был спутником и другом Франческо.

[Примечание: 1312.
;tat.
8.]

Когда Петрархе было восемь лет, его родители переехали в Пизу и прожили там почти год.
Обнаружив, что их состояние полностью разорено, Петрарха решил эмигрировать в Авиньон.
Поскольку папа римский обосновался в этом городе, он стал прибежищем для итальянцев.
который счел выгодным последовать за своим двором.
[Примечание: 1313.
;tat.
9.]
Петракколо с женой и двумя детьми отплыл из Ливорно и
добрался морем до Марселя. Неподалеку от порта они потерпели кораблекрушение и оказались в большой опасности, но, благополучно высадившись на берег,
отправились в Авиньон. Молодой Петрарка уже успел познакомиться с величественными городами своей родины: последний год он жил в Пизе, где перед его взором постоянно представали мраморные дворцы на набережной Арно и просторные площади, окруженные величественными зданиями.
он. Убогий вид плохо застроенных улиц Авиньона составлял
болезненный контраст; и, следовательно, то почитание Италии и презрение к
трансальпийским странам, которые оказали большое влияние на его будущее
жизнь рано была имплантирована в сердце Петрарки.

Папский двор и, как следствие, скопление иностранцев заполнили Авиньон
до отказа, что сделало его дорогим местом жительства.
[Примечание: 1315.
;tat.
55.]
 Поэтому Петракколо перебрался в Карпантра, небольшой провинциальный городок в двенадцати милях отсюда. Генуэзец по имени Сеттимо недавно приехал в Авиньон
Петрарка, живший со своей женой и маленьким сыном, подружился с Петракколо и
отправился вместе с ним в новое путешествие.

 Юность Петрарки была омрачена бедностью, но он был счастлив, потому что жил в
гармонии с семьей и его родители были замечательными людьми.  Его отец был честным и талантливым человеком,
внимательно следил за образованием и развитием сына и в то же время был добрым и снисходительным. Его мать отличалась добродетелями, которые больше всего украшают женщин. Она была домовитой и любящей.
У него был добрый нрав, и у него было два юных друга — его брат Жерар и Гвидо Сеттимо, которых он нежно любил. Кроме того, он учился у Конвенноля, добросердечного человека, к которому он очень привязался. Под его руководством и во время нескольких визитов в Авиньон Петрарка изучил столько грамматики, диалектики и риторики, сколько соответствовало его возрасту или чему его учили в школах, которые он посещал. О том, как мало он знал, может легко догадаться любой, кто знаком с уровнем образования того времени.[27]

[Примечание: 1319.
;tat.
15.]

В пятнадцать лет Петрарку отправили учиться в университет
Монпелье, где в то время было много студентов. Петракколо
хотел, чтобы его сын изучал право, так как эта профессия лучше всего
подходила для того, чтобы обеспечить ему репутацию и богатство.
Но Франческо был категорически против. «Дело было не в том, — пишет он в отчете, составленном для потомков, — что меня не устраивала почтенная власть законов, полных, как они, несомненно, и есть, духа Древнего Рима, а в том, что их использование было извращено порочностью людей, и было утомительно узнавать об этом».
от чего я не мог извлечь выгоду без позора». Петракколо был встревожен тем, что его сын не проявлял интереса к карьере, которую он ему прочил, и к литературе. Он отправился в путешествие
Монпелье упрекнул его в праздности и, схватив драгоценные рукописи, которые юноша тщетно пытался спрятать, бросил их в огонь.
Но страдания и крики Петрарки заставили его раскаяться в своей суровости.
Он выхватил из огня остатки трудов Вергилия и Цицерона и вернул их юноше, посоветовав найти утешение в одном из них.
и поощрял его стремление к знаниям.

[Примечание: 1323.
;tat.
19.]

 Вскоре после этого его отправили в Болонью. Кафедры этого университета
возглавляли самые талантливые профессора того времени, и под их руководством
Петрарка добился значительных успехов в изучении права, к чему его, несомненно, побуждали уговоры его благородного отца. Он доказал, что причиной его отвращения к этой профессии была не лень. Его учитель гражданского права Чино да Пистойя с большим почтением отзывался о его трудолюбии и талантах. «Я быстро понял, что...
и ценил твой гений, — пишет он в письме, написанном спустя некоторое время, — и относился к тебе скорее как к любимому сыну, чем как к ученику.  Ты отвечал мне взаимностью, проявлял послушание и уважение и тем самым заслужил репутацию нравственного и благоразумного человека среди профессоров и студентов.  Твой прогресс в учебе никогда не забудут в университете. За четыре года вы выучили наизусть весь свод гражданского права с такой же легкостью, с какой кто-то другой выучил бы роман о Ланселоте и Гвиневре.
[Примечание: 1326.
;tat.
22.]

После трех лет, проведенных в Болонье, Петрарка вернулся во Францию в связи со смертью отца. Вскоре умерла и его мать, и он с братом остались на попечении самих себя, с весьма скудными средствами, которые еще больше уменьшились из-за нечестности тех, кого их отец назначил распорядителями их состояния. В этих обстоятельствах Петрарка полностью отказался от юриспруденции, поскольку и ему, и его брату пришло в голову, что профессия священнослужителя — лучший выход для них в городе, где безраздельно господствовало духовенство. Они жили в Авиньоне, и
Он стал любимцем и компаньоном церковных и светских аристократов, составлявших папский двор, и достиг такого положения, что в последующие времена вызывало удивление у Петрарки, хотя самонадеянность и пыл юности не позволяли ему осознать, с каким особым расположением к нему относились.  Разумеется, причиной такого положения были его таланты и достижения, а также личные качества, которые располагали к нему всех вокруг. Он был так хорош собой, что часто привлекал к себе внимание, когда шел по улице: у него была светлая кожа.
Он был смуглым, но не темноволосым; у него были сверкающие глаза и живое, приятное выражение лица. Он был скорее элегантным, чем крепким, и придавал своему облику еще больше изящества, тщательно следя за одеждой. «Помнишь ли ты, — писал он брату, — как я был хорош собой?»
Джерард, много лет спустя, «наши белые мантии; и наше огорчение, когда их
выверенная элегантность страдала от малейшего изъяна в складках или
безупречной чистоте? Помните наши тесные башмаки и то, как мы
выдерживали причиняемые ими муки, не жалуясь?»
шепот? и наша забота о том, чтобы ветер не растрепал наши волосы?
Такие вкусы свойственны юности, которая, всегда бросаясь из крайности в крайность, склонна к небрежности и беспорядку. Но Петрарка не мог полностью отдаться легкомыслию и светским удовольствиям:
Он стремился к общению с мудрыми людьми, и его доброе и нежное сердце
с сыновней или братской привязанностью тянулось к его хорошим и
образованным друзьям. Среди них был Иоанн Флорентийский, каноник Пизы,
почтенный человек, преданный науке и страстно влюбленный в свое
на родину. С ним Петрарка мог вернуться к своим любимым занятиям и
старинным рукописям. Однако иногда молодого человека охватывало
уныние. Однажды в таком настроении он обратился к своему
превосходному другу и излил ему душу, жалуясь на жизнь. «Ты
знаешь, — сказал он, — как я старался выделиться из толпы и заслужить
репутацию образованного человека». Вы часто говорили мне,
что я несу ответственность перед Богом за то, как распоряжаюсь своими талантами.
Ваши похвалы побуждали меня стараться, но я не знаю почему, даже в
В тот момент, когда я надеялся на успех в своих начинаниях, я впал в уныние, и источники моего понимания иссякли. Я спотыкаюсь на каждом шагу и в отчаянии обращаюсь к тебе. Посоветуй мне. Стоит ли мне бросить учёбу? Выбрать другую дорогу? Сжалься надо мной, отец мой: выведи меня из того ужасного положения, в которое я попал.

Петрарка плакал, пока говорил, но старик подбадривал его с
проницательностью и добротой. Он сказал, что его самые большие надежды на
исправление должны основываться на осознании собственного невежества. «Пелена
Теперь ты подрос, — сказал он, — и видишь тьму, которая прежде была
скрыта самонадеянностью юности. Отправляйся в плавание по морю:
чем дальше ты будешь продвигаться, тем необъятнее оно будет казаться, но не
отступай. Следуй по пути, который я тебе посоветовал, и будь уверен, что
Бог тебя не оставит.
Эти слова придали Петрархе уверенности и придали сил его добрым намерениям. Этот случай достоин того, чтобы о нем рассказать, поскольку он дает яркое представление о том, как пытливый и амбициозный ум борется с трудностями обучения и преодолевает их.

В этот период он подружился с Джакомо Колонной, который жил в Болонье в то же время, что и он, и уже тогда был
привлечен его привлекательной внешностью и безупречным поведением,
хотя и не стремился к знакомству с ним до их возвращения в Авиньон.


Семья Колонна была одной из самых знатных в Риме: она впала в немилость папы Бонифация VIII и подверглась интердикту. который конфисковал их имущество и отправил их в изгнание. Главой семьи был Стефано, человек героического и благородного нрава. Он
Изгнанник много лет скитался по Франции и Германии, и за его голову была назначена награда. Однажды группа вооруженных людей,
желавших получить дурную славу, выдав его врагам, схватила его и спросила, как его зовут, полагая, что он побоится назвать свое имя. Он ответил: «Я Стефано Колонна, гражданин Рима», — и наемники, в руки которых он попал, пораженные его величием и решимостью, отпустили его.  В другой раз он внезапно появился в Италии, на поле боя, чтобы помочь своим.
партия против папских войск. Когда его окружили и стали теснить враги, один из его друзей воскликнул: «О, Стефано, где твоя крепость?» Он приложил руку к сердцу и с улыбкой ответил: «Здесь!» У этого выдающегося человека было десять детей, и все они отличались добродетелью и талантами. Третьим из них был  Джакомо. Петрарка описывает своего друга в самых восторженных выражениях. «Он был, — говорит он, — великодушным, верным и преданным; скромным, хотя и наделенным блестящими талантами; красивым, но безупречным в поведении».
Кроме того, он обладал необычайным даром красноречия;
так что он владел сердцами людей и увлекал их за собой силой слова.
Петрарка легко поддался его чарам. Джакомо познакомил своего нового друга со своим братом, кардиналом
Джованни Колонной, под чьим кровом он впоследствии провел много лет.
Джованни относился к нему не как к слуге, а скорее как к младшему брату. [28] Петрарка с восторженной благодарностью описывает доброту своих покровителей.  Несомненно, они ее заслужили.
восхваления его свободолюбия, которое может быть подавлено только силой
любви. Однако мы должны считать, что им особенно повезло в том,
что они могли общаться с человеком, чья непоколебимая честность,
мягкость и верность украшали таланты, заслужившие вечную славу. Своеобразие характера Петрарки заключается в теплоте сердца и природной искренности, с которой он открывал свою душу окружающим.
В его характере не было ничего притворного, ничего показного.
Он хотел быть великим и добрым.
в глазах Бога и своих друзей, ради совести и как достойная цель для христианина. Поэтому он не хотел скрывать свои недостатки, а, напротив, искал их, чтобы исправить, и с предельной простотой и искренностью выражал свое беспокойство по этому поводу. К этой восхитительной откровенности
добавились блестящие таланты, поэтическое очарование, столь ценимое в
стране трубадуров, ласковый и великодушный нрав, живые и
обаятельные манеры и привлекательная внешность;
Неудивительно, что Петрарка был любимцем своего времени, соратником величайших умов и человеком, которого с удовольствием чествовали принцы.

 До сих пор его поглощали чувства дружбы: любовь еще не лишала его сна и не застилала слезами глаза.
Он удивлялся, видя подобную слабость в других.[29] Теперь, в возрасте двадцати трех лет,
после того как юношеский пыл угас, он ощутил силу неистовой и неугасимой страсти.
[Примечание: 1327.
;tat.
23.]
В шесть утра 6 апреля 1327 года от Рождества Христова (он часто с любовью вспоминал
указывает точный год, день и час) по случаю праздника
Пасхи он посетил церковь Святой Клер в Авиньоне и впервые увидел
Лауру де Сад. Ей было всего двадцать лет,
и она была в расцвете красоты — красоты столь трогательной и небесной,
озаряемой чистотой и сияющей невинностью, столь украшенной нежностью
и скромностью, что при первом же взгляде образ запечатлелся в сердце поэта,
и его уже никогда не удастся стереть.

 Лаура была дочерью Одибера де Новеса, дворянина и рыцаря.
Она потеряла отца в раннем детстве, а в семнадцать лет овдовела.
Мать выдала ее замуж за Гуго де Сада, молодого дворянина, который был всего на несколько лет старше своей невесты. Она выделялась не только своим положением и богатством, но и красотой, нежностью и непорочной чистотой своей жизни и манер в обществе, известном своей распущенностью.[30] Теперь она известна как героиня стихов Петрарки, как женщина,
которая пробудила в нем бессмертную страсть и, воспламенив
спящую чувственность поэта, дала начало самой прекрасной и
изысканной, самой страстной и в то же время самой нежной любовной
поэзии в мире.

Петрарка увидел прелесть и сладость юной красавицы и
был потрясен. Он искал знакомства с ней; и хотя нравы
того времени не позволяли ему входить в ее дом [31], он пользовался многими
возможностями встречаться с ней в обществе и беседовать с ней. Он
признался бы ей в любви, но ее сдержанность вынуждала к молчанию. «Она
раздвинула мне грудь, — пишет он, — и взяла мое сердце в руку, сказав:
"Ни слова об этом"». Однако благоговения, внушаемого ее скромностью и
достоинством, не всегда хватало, чтобы сдержать ее любовника, когда они оставались наедине.
Однажды, когда Петрарка был с ней и она казалась ему более любезной, чем обычно, он с трепетом и страхом признался ей в своих чувствах, но она с изменившимся лицом ответила: «Я не та, за кого вы меня принимаете!» Ее недовольство леденило сердце поэта, и он в печали и смятении бежал от нее. [32]

 Никакие его ухаживания не могли произвести впечатления на ее рассудительный и добродетельный ум. Пока любовь и молодость гнали его вперед, она оставалась
непреклонной и стойкой; и когда она поняла, что он по-прежнему несется
вперед сломя голову, она предпочла уйти, а не последовать за ним в пропасть.
Он бы поторопил ее. Тем временем, пока он вглядывался в ее ангельское
лицо и видел на нем печать чистоты, его любовь становилась такой же безупречной,
как и она сама. Любовь превращает истинного влюбленного в подобие объекта
его страсти. В городе, который был средоточием порока, клевета ни разу не запятнала имя Лауры.
Ее поступки, слова, само выражение ее лица и малейшие жесты были исполнены
скромной сдержанности, сочетавшейся с нежностью, и вызывали всеобщее восхищение. [33]

Страсть Петрарки была очищена и в то же время возвеличена. Лаура
Она наполнила его благородными стремлениями и выделила из толпы.
 Он чувствовал, что благодаря ее влиянию он выше вульгарных амбиций.
Она сделала его мудрым, верным и великим. Она спасла его в опасный
период юности и дала достойную цель всем его начинаниям.
Нравы того времени позволяли ему одно утешение: платоническая
привязанность была в моде. У каждого трубадура была своя дама, которую он обожал, за которой ухаживал и воспевал в песнях.
При этом считалось, что она не отвечает ему взаимностью, а лишь благосклонно принимает его ухаживания.
Это позволило ему сделать ее героиней своих стихов. Петрарка стремился
вложить живую страсть своей души в эту воздушную и эфемерную
преданность. Лаура благосклонно принимала его поклонение: она
ценила его достоинства и гордилась его восхищением; она чувствовала
искренность его чувств и потакала желанию сохранить их и свою
честь.
Если бы не ее непреклонность, это был бы опасный эксперимент, но она всегда держала своего возлюбленного на расстоянии, вознаграждая его сдержанность улыбками и подавляя хмурым видом все порывы его сердца.

Своей решительной суровостью она навлекла на себя опасность перестать быть объектом его привязанности и лишиться дара бессмертия,
который он ей даровал. Но постоянство Петрарки было залогом
того, что он не поддастся отчаянию и не сдастся времени. Он был
слишком восхищен ее достоинствами, чтобы когда-либо изменить свое
мнение: он сдерживал пыл своих чувств, и они укоренялись все глубже.
Борьба стоила ему душевного спокойствия.
С того момента, как любовь завладела его сердцем, его жизнь изменилась.
Он питался слезами и находил в этом роковое удовольствие.
Он жаловался и вздыхал; ночи его стали бессонными, и имя возлюбленной
не сходило с его уст в темные часы. Он желал смерти и
искал уединения, пожирая свое сердце. Он побледнел и исхудал,
и цветок юности увял раньше времени. День начинался и заканчивался
в печали; разнообразие ее поведения по отношению к нему одному приносило радость
или огорчение, он пытался сбежать и забыть, но память о ней стала и навсегда останется главным законом его существования.[34]

С этого времени началась его поэтическая жизнь. Вероятно, он сочинял стихи
до того, как он увидел Лору; но сохранились лишь те, в которых воспевается его страсть.
Невозможно сказать, как скоро после встречи с ней он начал изливать
свою душу. Вероятно, любовь, которая превращает человека самого
прозаического склада в поэта, побудила его с самого начала
гармонично выражать нахлынувшие мысли и чувства. Латынь была в ходу у образованных людей, но дамы, не владевшие мертвым языком, привыкли, чтобы трубадуры пели для них на их родном провансальском диалекте. Петрарка любил Италию, и
Все итальянское — он чувствовал мелодичность, изящество, искренность,
которые оно могло воплощать. Папский престол находился в Авиньоне,
и это было общеизвестно. Поэт обращался к своей возлюбленной на языке
родной Флоренции, хотя она родилась под менее благоприятным небом. Его сонеты и канцоны заслужили похвалу: они стали популярны.
Он, без сомнения, надеялся, что описание его страданий, его восхищения, его почти идолопоклонства снискают ему расположение Лауры.

Петрарка всегда был большим любителем путешествий: скудость
Книги сделали это средством — в его глазах, почти единственным средством — для
достижения знаний, к которым стремилась его натура. Первое путешествие,
которое он совершил после возвращения из Болоньи, было в сопровождении
Джакомо Колонны в его поездке в Ломбскую епархию, епископом которой он
недавно был назначен. Ломб — небольшой город в Лангедоке, недалеко от
Тулуза была возведена в ранг епископства папой Иоанном XXII, который
назначил епископом Джакомо Колонну в награду за его бесстрашный и
успешный поступок.
[Примечание: 1330.
;tat.
26.]
Стоял летний сезон, и путешественники пробирались через самую живописную часть Франции, через Пиренеи, к берегам
Гаронны. Помимо Петрарки, епископа сопровождали Лелло, сын Пьетро Стефани, римского дворянина, и француз по имени Луи. Дружба, возникшая у Петрарки с обоими по этому поводу, продолжалась до конца их жизни.
Многие из его дружеских писем адресованы им под именами Лелий и Сократ.
Презрение Петрарки к собственному возрасту придавало его письмам оттенок педантизма.
Он даровал своим фаворитам имена древних. Лелло был образованным и
ученым человеком; он долгое время жил под покровительством семьи
Колонна, члены которой относились к нему как к сыну или брату.
Петрарка называл Людовика «варваром» из-за его заальпийского
происхождения, но считал его культурным и утонченным, наделенным
живым воображением, веселым нравом и любовью к музыке и поэзии. В
обществе этих людей Петрарка провел божественное лето. Это был один из тех
периодов его жизни, к которым он часто мысленно возвращался.
в последующие годы с тоской и сожалением.[35]

 По возвращении из Ломбе Петрарка поселился в доме кардинала Колонны. У него было достаточно времени, чтобы предаваться своему литературному увлечению:
 он неустанно трудился, отыскивая, сопоставляя и переписывая древние рукописи. Ему мы обязаны сохранением многих латинских авторов,
которые, погребенные в пыли монастырских библиотек и находившиеся под угрозой исчезновения из-за невежества их владельцев-монахов, были бы полностью утрачены для мира, если бы не энтузиазм и трудолюбие нескольких ученых мужей.
Среди них Петрарка занимает особое место. Он не считал обременительным труд,
каким бы тяжелым он ни был, если он помогал вернуть из забвения эти памятники былой
мудрости. Часто он не полагался на небрежность переписчиков и переписывал эти
произведения собственноручно. После его смерти его библиотека была утрачена для всего мира из-за преступной халатности Венецианской республики, которой он ее завещал.
Однако в библиотеке Лауренциана во Флоренции до сих пор хранятся речи Цицерона и его письма к Аттику, написанные рукой Петрарки.

 Его стремление к знаниям было безграничным, и общество
Один-единственный город и те немногие знания, которыми он обладал, не могли его удовлетворить.
 Он считал, что путешествия — лучшая школа для получения знаний. Его заветным желанием было побывать в Риме, и они с епископом Ломским планировали отправиться туда. Из-за возникших задержек, помешавших их немедленному отъезду, Петрарка совершил путешествие по Франции, Фландрии и Брабанту:
[Примечание: 1331.
;tat.
27.]
«Что бы ни послужило причиной этого путешествия, — говорит он, — истинным мотивом было страстное желание расширить свой опыт». [36] Сначала он посетил Париж и с удовольствием убедился в том, что
Правдивы ли были слухи, которые он слышал об этом городе? Его
любопытство было ненасытным; когда дня не хватало, он посвящал
исследованиям всю ночь. Он счел город плохо построенным и
неприятным, но жители ему понравились. Он описывал их, как
современный путешественник описал бы их, — веселыми,
любящими общество, легкими на подъем, оживленными в
разговоре, приятными в своих собраниях и застольях;
жаждут развлечений и гонят прочь заботы с помощью
удовольствий; склонны замечать и высмеивать чужие недостатки,
а свои тщательно скрывают. [37]

Из Парижа Петрарка продолжил свое путешествие через Льеж,  Экс-ла-Шапель и Кельн. Во всех этих городах он искал древние
рукописи. В Льеже он обнаружил две речи Цицерона, но во всем городе не смог найти никого, кто мог бы их переписать. С большим трудом ему удалось раздобыть желтые и бледные чернила, которыми он и переписал речи.[38] Из Кельна он повернул домой,
проезжая через Арденны по пути в Лион. Его сердце согревалось
предчувствием встречи с друзьями, и образ Лоры занимал его мысли.
Она завладела его воображением. Когда он в одиночестве бродил по дикому лесу, через который боялись проходить даже вооруженные люди, мысль об опасности не приходила ему в голову. Все его мысли были о любви: образ Лоры мелькал среди деревьев, а колышущиеся ветви, пение птиц и журчание ручьев придавали ее движениям и голосу всю живость реальности. Наступили сумерки, и он почувствовал тревогу.
Но, выйдя из-за темных деревьев, он увидел Рону, которая текла по равнинам в сторону его родного города.
дама его сердца; и при виде знакомой реки на смену унынию приходит радостное воодушевление.
Два самых изящных сонета Шекспира были написаны, чтобы описать фантастические образы, которые преследовали его, когда он бродил по лесу, и пробуждали в нем страсть.Когда он вышел из его глубин, его словно безмятежно приветствовала восхитительная
страна и любимая река, открывшаяся перед ним. [39]

 В Лионе его ждало разочарование: по прибытии он встретил слугу семьи Колонна, которого с жаром расспрашивал о своих друзьях, и, к своему величайшему огорчению, узнал, что Джакомо уехал в Италию, не дождавшись его возвращения. Глубоко уязвленный этим
очевидным пренебрежением, он написал епископу письмо, полное горьких упреков, и вложил его в конверт для кардинала Колонны, чтобы тот переслал его
своего брата; при этом он несколько задержался на обратном пути, проведя
несколько недель в Лионе. В этот раз он отсутствовал в Авиньоне
чуть больше трех месяцев.

 По возвращении он узнал, что Джакомо Колонна не виноват:
по приказу папы он вернулся в Рим, чтобы успокоить недовольных горожан и
унять беспорядки, вызванные мятежными дворянами. Петрарка не сразу присоединился к своему другу: у него были
обязательства перед кардиналом Колонной, а цепи, которыми его опутала Лаура,
не давали ему покинуть город, в котором она жила.
[Примечание: 1335.
;tat.
31.]
Наконец он сел на корабль и отправился морем в Чивита-Веккью.
Неспокойная обстановка в окрестностях Рима делала путешествие в одиночку небезопасным.
Петрарка укрылся в романтическом замке Капраника и написал друзьям, сообщая о своем прибытии.
Они тут же приехали, чтобы поприветствовать его и сопроводить. Наконец Петрарка добрался до города
своей мечты. Его воспаленное воображение рисовало падшую владычицу
мира в самых ярких красках, и, несмотря на предостережения друзей, он
опасался разочарования. Но Рим не произвел на него такого впечатления:
был слишком настоящим поэтом, чтобы не смотреть с благоговением на могучие
и прекрасные останки, которые встречаются взору странника на каждом шагу на
улицах Рима. Восхищение Петраркой росло, а не уменьшалось. Он
нашел вечный город в его руинах большим и величественным, чем он
представлял себе раньше; и, вместо того, чтобы удивляться, как получилось, что она
установила законы на всей земле, он был только удивлен, что ее превосходство
не было более быстрого признания.[40]

Он находил неиссякаемое удовольствие в созерцании великолепного
Вокруг были разбросаны руины. В своих исследованиях его сопровождал Джованни да Сан-Вито, брат Стефано Колонны, который, как и вся его семья, был вынужден покинуть родину и много лет скитался по Персии, Аравии и Египту.
 Сам Стефано Колонна жил в столице, и Петрарка видел в нем образ тех величественных героев, которые украшали собой анналы Древнего Рима.

Покинув Италию, Петрарка удовлетворил свою страсть к путешествиям, совершив долгое
путешествие через Испанию в Кадис и далее на север, вдоль морского побережья, до самого
побережья Англии. Он стремился вырваться из оков, которые
В Авиньоне его ждали новые испытания, и, стремясь залечить раны, нанесенные его сердцу, он попытался обрести здоровье и свободу, посетив далекие страны. Именно так он описывает это путешествие в своих письмах. Но, несмотря на то, что он уехал далеко, он пробыл там недолго: 16 августа того же года он вернулся в Авиньон.

Он вернулся с теми же чувствами и все больше и больше разочаровывался в себе, в том состоянии смятения и рабства, в которое его ввергло соседство с Лорой. Молодая жена стала матерью
Семья Петрарки была небогата, и он, как никогда, не хотел запятнать ее доброе имя или подвергнуть опасности ее покой из-за печальных перипетий запретной страсти.

В смятении, борясь с самим собой, Петрарка искал различные способы избавиться от терзавших его мук.
[Примечание: 20 апреля.
1336.
;tat.
32.]
Среди прочих попыток отвлечься он совершил поездку в
Мон-Ванту, одна из самых высоких гор в Европе, расположенная в
стране, где все остальные холмы гораздо ниже, открывает великолепный и
обширный вид. Вот его письмо другу и духовному наставнику
директор, отец Дионисио Робертис из Сан-Сеполькро, которого он знал в
Париже, рассказывает об экспедиции. Подняться на отвесную гору было непросто.
С трудом, после множества утомительных отклонений от верного пути, он добрался до вершины. Он
оглядел землю, раскинувшуюся внизу, словно карта; его взгляд остановился на Альпах, отделявших его от Италии; а затем, вернувшись к себе, он подумал: «Десять лет назад ты покинул Болонью. Как же ты изменился с тех пор!»
Чистота воздуха и открывавшийся перед ним бескрайний простор...
придавало его восприятию тонкость и быстроту. Он размышлял о
тревоге, охватившей его душу, но, еще не придя в себя, чувствовал, что
не должен зацикливаться на бурях, сотрясающих его натуру. Он думал о
той, кого любил, но уже не с надеждой и воодушевлением, как прежде, а с
грустной, мучительной любовью, от которой он краснел. Он хотел бы
превратить это чувство в ненависть, но такая попытка была бы тщетной:
ему было стыдно и горько, когда он повторял стих Овидия:


"Odero, si potero; si non, invitus amabo."
Три года эта страсть безраздельно владела им: он
Теперь он боролся с собой, но эта борьба печалила его и в то же время отрезвляла.
 Он снова перевел взгляд с собственного сердца на окружающий пейзаж.
На закате он смотрел на бескрайние просторы Средиземного моря,
длинную цепь гор, отделяющую Францию от Испании, и Рону,
текущую у его ног.  Он долго любовался этим величественным
зрелищем, и его сердце переполняли благоговейные чувства. Он взял с собой (Петрарка никогда не расставался с книгами) том «Исповеди» святого
 Августина: он случайно открыл его, и его взгляд упал на
следующий отрывок: «Люди отправляются в путешествия, чтобы увидеть вершины гор, морские волны, реки и бескрайние просторы океана, но при этом пренебрегают собственной душой».
Пораженный этим совпадением, Петрарка обратился мыслями внутрь себя и помолился о том, чтобы ему было позволено победить самого себя. Луна освещала их спуск с горы (Петрарку сопровождал его брат Жерар, которого он выбрал из числа своих друзей для этой прогулки).
Добравшись до Моласена, городка у подножия горы Ванту, Петрарка
Он облегчил душу, излив свои чувства в письме к Дионисио Робертису.


Непосредственным результатом этих размышлений стало его решение удалиться в Воклюз.
В детстве он вместе с отцом, матерью и братом бывал в этой живописной долине и видел ее источник. Тогда он был очарован его красотой и уединенностью, а теперь, устав от путешествий и решив сбежать от Лоры, укрылся в
уединении, которое мог себе позволить.

 Он купил небольшой дом с участком, перевез туда свои книги и обосновался там.  С тех пор Воклюз часто посещают ради него, и он
Тот, кто был очарован ее уединенностью и красотой, в своих письмах и стихах с любовью и восторгом описывал ее очарование. Долина, как следует из ее названия, узкая, окруженная высокими скалистыми холмами. По ее дну протекает река Сорг, а с одной стороны открывается вид на огромную пещеру в отвесной скале, из которой бьет источник, дающий начало реке. Внутри пещеры
тени черны, как ночь; холмы покрыты
густыми деревьями, под сенью которых растет нежная трава, усеянная
Бесчисленные цветы дарят приятное ощущение покоя. Шум ручья
не умолкает ни на минуту: это и пение птиц — единственные звуки,
которые здесь слышны. Поэт выбрал именно такое место для уединения. Он не видел никого, кроме
крестьян, которые присматривали за его домом и небольшой фермой. Единственной
женщиной поблизости была трудолюбивая жена крестьянина, старая и увядшая.
Его ушей не достигали звуки музыки: вместо этого он слышал пение птиц и шум воды. Часто он оставался в тишине с утра до ночи, бродя по холмам, пока солнце еще не село.
и принятие Прибежища, во время зноя дневного, в своем тенистом саду,
который, спускающейся к Сорг был расторгнут с одной стороны
неприступные скалы. Ночью, после исполнения его духовных обязанностей (для
он был канон Lombes), он бродил среди холмов; часто вступаем в
полуночи, пещеры, чьи мрак, даже в течение дня, поразило душу
с благоговением.

Крестьяне вокруг него были бедными и трудолюбивыми. Обычно он питался черным хлебом.
Он был настолько воздержан, что слуга, которого он привез с собой из Авиньона, бросил его, не в силах выносить одиночество.
лишения, которые он терпел во время своего затворничества.
Затем за ним ухаживал сосед, рыбак, чья жизнь прошла среди фонтанов и
рек, а пропитание он добывал в скалах. «Назвать этого человека
верным, — говорит Петрарка, — значит не сказать ничего: он был сама верность».
Не умея читать, он почитал и лелеял книги, которые любил его хозяин.
Несмотря на свою грубость и неграмотность, он с благоговением относился к
поэту, что возвышало его почти до уровня друга. Его жена была еще более
простой. Ее кожа была обожжена солнцем до такой степени, что не
напоминала человеческую.
Она была скромной, верной и трудолюбивой, проводила жизнь в полях,
работая под полуденным солнцем, а вечера посвящала домашним делам. Она никогда не жаловалась и не выказывала недовольства.
  Она спала на соломе, ела самый грубый черный хлеб, пила воду, в которую добавляла немного кислого, как уксус, вина.

  Именно здесь Петрарка надеялся обуздать свою страсть и забыть  Лауру. «Каким же глупцом я был! — восклицает он в загробной жизни. — Не вспомнил первый урок, который усвоил в детстве: одиночество — это колыбель»
любовь! Как он мог забыть ту, что занимала все его мысли,
постоянно терзая его сердце, когда рядом не было никого, кроме
его самого, в лесах, на холмах и среди журчащих волн? И вот он
рассказывает, с музыкальными и волнующими интонациями, о том,
как ее образ рисовался ему на каждом предмете, и он созерцал его,
пока не окаменел, мертвый, как живые скалы, среди которых он
бродил. Поэзию Петрарки почти невозможно перевести, потому что его тонкие и изящные мысли в обобщенном виде кажутся банальными;
Его гармония и изящество, равных которым не было и нет,
неподражаемы. Единственные переводы, сохранившие дух
оригинала, принадлежат леди Дакр. Мы приводим ее версию одной из
канцоны как образец его стиля и как яркое описание его
дикой меланхоличной жизни среди безлюдных гор.


"От холма к холму я брожу, от мысли к мысли,
Любовь — мой проводник, я мчусь по проторенному пути,
Ведь там тщетно ищут спокойную жизнь:

Если посреди пустоши вдруг забьет одинокий ручей,
Или в низине раскинется глубокая долина,
В ее спокойной тени мое трепещущее сердце успокоится.
И там, если того пожелает Любовь,
Я улыбаюсь, или плачу, или наивно надеюсь, или боюсь,
В то время как на моем изменчивом челе отражается душа,
Дикие эмоции накатывают,
То темно, то светло, когда появляются изменчивые небеса.;
Тот, кто доказал состояние влюбленного.
Сказал бы: "Он чувствует пламя и не знает своей будущей судьбы".

"На горах высоких, в лесах мрачных и широких,
Я нахожу покой, и от людской толпы прибегаю
Со страхом отворачиваю глаза в сторону;
При каждом одиноком шаге возникают новые мысли
О той, которую я люблю, которая часто жестоко забавляется
Будут издеваться над муками, которые я испытываю, над слезами, вздохами;
И все же я ценю все эти беды.,
Хоть и горько, хоть и сладко — и не будь их,
Мое сердце шепчет мне: «У любви еще есть сила,
Чтобы подарить мне час счастья.
Может быть, хоть ты и презираешь себя, тебя все еще любят».
И тогда моя грудь вздымается от мимолетного вздоха.
Ах, когда же и как мне поверить в столь безумную надежду?

Там, где колышутся тени высоких сосен,
Я останавливаюсь на достигнутом; и на каком-то грубом камне,
С напряженной мыслью выгравировано ее прекрасное лицо:
Пробудившись от транса, я нахожу свою омытую грудь
Со слезами и восклицай: "Ах! куда ты так одинок?
Далеко ли ты забрел? и кого оставил позади?"
Но как с твердым умом
На этом прекрасном образе я отдыхаю душой,
И, глядя на нее, на время забываю о своих бедах,
Любовь наполняет мое восторженное воображение;
Душа блаженна в своей сладостной заблуждении,
Пока вокруг мелькают столь яркие видения;
О, пусть этот обман продлится, — я больше ни о чем не прошу.

"Ее образ, отраженный в прозрачном ручье,
Часто будет являться мне на зеленой лужайке,
То ли блестящий бук, то ли пушистое облако засияют
Так прелестно, что сама Леда могла бы сказать,
Что ее Елена меркнет, как на рассвете
Меркнет звезда, заслоненная солнечным лучом:

И пока я брожу по диким местам,
Где глазу не на что смотреть, кроме дикой природы,
Там Фантазия использует свои самые яркие краски;
Но когда суровая правда разрушает
Любимую иллюзию о тех сладостных мечтах,
Я сажусь на холодный грубый камень,
Не такой холодный и не такой мертвый, как я, и думаю, и плачу в одиночестве.

"Там, где возвышается величественная гора,
На которую не падает тень от соседних вершин,
Движимый страстным желанием, я взбираюсь по крутому склону;
И, прослеживая в бескрайнем пространстве каждое горе,
Чьи печальные воспоминания терзают мою израненную душу.
 Из глаз моих польются слезы, свидетельствующие о том, что сердце переполнено.
 Глядя на все, что внизу,
 я восклицаю: «Что же разделяет эти воздушные миры?»
Прекрасная фигура, все еще далекая и все еще близкая!

Тогда, осушая слезы, я шепчу:
«Быть может, она тоже вздыхала,
Что ты далеко. Эта мысль так сладка,
Что моя измученная душа на время избавится от бремени.

"Иди, моя песня, за Альпийские горы,
Где чистейшие улыбающиеся небеса безмятежны:
Там, у журчащего ручья, я могу найти себя,
В чьих нежных дуновеньях
Витают благодатные ароматы лавра;
Здесь бродит лишь моя пустая оболочка, не обретшая благословения.
Там мое сердце с той, что похитила его из моей груди. [41]


Итальянская поэзия Петрарки, написанная либо для того, чтобы угодить своей возлюбленной, либо для того, чтобы выплеснуть переполнявшие его чувства, в каждой строке несет на себе отпечаток
теплой и искренней, хотя и утонченной, рыцарской страсти. Ее
критиковали за излишнюю образность и самолюбование: последнего
немного, и оно встречается лишь в небольшой части сонетов. Сейчас
они не вызывают восхищения, но, возможно, это не те стихи, которые
наименее спонтанно шли от сердца. Те, кто не испытал на себе
влияния страсти, любви, горя или ужаса, мало что знают
Такое часто приводит к самодовольству. Шекспир знал это.
Он редко описывает вспышки страсти без причудливых образов, граничащих с самодовольством. Еще более ложным является представление о том, что страсть по своей сути не требует богатого воображения. Только суровые и бесчувственные критики, которые не ощущают себя и не сопереживают другим, могли выдвинуть такое обвинение.
Эти люди, чья вялая и бесцветная фантазия не способна породить ни новых сочетаний, ни свежих оттенков красоты, полагают, что это холодное умственное упражнение.


«Глаз поэта в неистовом порыве
 скользит с небес на землю, с земли на небеса».

С трудом постигая поэтические творения, они
считают, что они были созданы упорным трудом и глубокими познаниями.
 На самом деле все обстоит ровно наоборот. Для людей с богатым воображением характерны причудливые образы и мысли,
выражение которых, кажется, навеяно утренними красками.
Когда разум спокоен, их представления похожи на представления других людей,
но когда их охватывает страсть, когда любовь, патриотизм или влияние природы
разжигают их душу, они становятся
для них естественно, более того, необходимо воплощать свои мысли и давать
"местную среду обитания и имя" эмоциям, которые ими владеют.
Замечания критиков о переполнении поэтических умов напоминают о том, как
путешественник выразил такое удивление, когда, сойдя на берег в Кале, услышал, как
маленькие дети говорят по-французски.

Петрарка, с другой стороны, обманул бы нас, или, скорее, обманул бы
самого себя, когда он пренебрежительно отзывался о своей итальянской поэзии. Латынь была языком ученых мужей: он считал унизительным писать для народа.
Он полагал, что сложность написания на латыни — это
Презирая все, что не было достойно преодоления, он с пренебрежением относился к произведениям, написанным на вульгарном языке.
Однако, даже называя эти сочинения ребяческими, в глубине души он чувствовал обратное.
Он приложил немало усилий, чтобы исправить их и придать им ту отточенную изящность, которой они так славятся. Тем не менее его разум (на который в данном случае, как и во многих других, часто стоит полагаться меньше, чем на интуитивные убеждения) подсказывал ему, что он никогда не займет высокое место среди поэтов, пока не напишет поэму на латыни.

 Живя в уединении в Воклюзе, он все же стремился к знаниям.
Желая, чтобы его имя вышло за пределы его узкой долины и было
услышано даже в Италии, он задумал великое произведение, достойное
его гениальности. Сначала он хотел написать историю Рима  от
Ромула до Тита, но однажды его осенила идея эпической поэмы о его
любимом герое. Сципионе Африканском. Он
немедленно приступил к работе со всем пылом первооткрывателя и
какое-то время продолжал сочинять холодные, скучные латинские гекзаметры.
Любопытно отметить, насколько плохо у него получалось, но структура и дух
Язык, на котором он писал, был тогда совершенно неизвестен, так что, хоть мы и сокрушаемся о том, что он растратил свое время впустую, мы не можем удивляться его неудачам.

 Он провел несколько лет почти в полной изоляции от общества: его главным источником знаний были книги, которые он никогда не выпускал из рук. В одном из писем он рассказывает, как его друг в качестве забавного эксперимента запер его библиотеку,
намереваясь не пускать его туда три дня. Но страдания поэта заставили его вернуть ключ в первый же вечер.
«И я искренне верю, что сошел бы с ума, — пишет Петрарка, — если бы мой разум...»
был лишен необходимой пищи». Другом, который так играл с его страстью к чтению, был Филипп де Кабассоль, епископ Кавайона.
Кавайон — милый, но ничем не примечательный городок, расположенный на
склоне горы недалеко от Дюранса, в двенадцати милях от Авиньона и в
шести милях от Воклюза. Здесь он сблизился с Петраркой, и между ними
завязалась дружба, которая продлилась всю его жизнь. Иногда Петрарка навещал
Кабассоли в Кабриере, где он жил; епископ часто наведывался в дом поэта. Они часто проводили вместе весь день.
леса, не думая о том, чтобы перекусить, или целые ночи проводить за книгами
когда утро часто застало их врасплох. После двух лет
пребывания в этом уединении Петрарка оставался настолько доволен им, что
он написал Джакомо Колонне, который пытался, обещая
преимущество, чтобы отвлечь его от этого, умоляя позволить
ему оставаться в положении, столь соответствующем его характеру. «Вы знаете, — говорит он, — насколько лживы и тщетны придворные уловки.
Самые влиятельные люди при дворе — это глупцы и мошенники, добившиеся высокого положения».
и добивается своего лестью и симонией. Почему же тогда вы, человек чести,
хотите, чтобы я вернулся ко двору? И даже если бы я мог что-то
выиграть от щедрости папы, отвратительные придворные пороки
ужасны для меня. Когда я покидал папскую резиденцию, то пел псалом «Из Египта в Вавилон».
В восхитительном уединении Воклюза я наслаждаюсь сладким и невозмутимым спокойствием, безмятежным и невинным досугом за учебой. В свободное время я езжу в Кабриер, чтобы развлечься. Ах!
Если бы вам позволили поселиться в этой долине, вы бы, несомненно, испытали отвращение не только к папе и кардиналам, но и ко всему миру. Я твердо намерен больше никогда не появляться при дворе.

Однако в этом письме он лишь отчасти объясняет причину своей ненависти к Авиньону.
Он не упоминает о Лоре, хотя именно воспоминания о ней не только заставили его бежать из города, в котором она жила, но и заставляли трепетать при одной мысли о том, как близко он был к ней. И хотя он описывает райское спокойствие своего уединения и его красоту,
Он восклицает: «Но близость Авиньона отравляет все вокруг».
Его страх вновь разжечь свою страсть при виде ее объекта был так силен, что он ни разу не приезжал в этот город даже на несколько дней. Однажды, узнав, что его друг, Вильгельм да Пастренго, прибыл в
Париж, он тут же отправился к нему. Но, оказавшись в стенах
рокового города, он почувствовал, что цепи давят на него с такой
силой, что, решив разорвать их, не мешкая ни часа, не повидавшись
с другом, в ту же ночь вернулся в Воклюз, а затем
Он написал письмо, в котором оправдывался, утверждая, что его мотивом было желание вырваться из паутины страсти, в которую он попал в этом городе.
В то же время, движимый противоречивыми порывами влюбленного, он попросил художника Симона Мемми, ученика Джотто, только что прибывшего в Прованс и пользовавшегося большим уважением у папы и кардиналов, написать для него небольшой портрет Лауры.[42] Симон согласился и был так доволен
полученной моделью, что впоследствии часто изображал ее лицо на своих картинах со святыми и ангелами. Петрарка отплатил ему тем же.
любезность друга в двух хвалебных сонетах.

В воображаемых беседах, которые Петрарка воображает себе,
которые он вел со св. Августин, святитель говорит ему, что он обязан два
несокрушимых цепей--любовь и славу. Чтобы освободиться от первого
он отступил в Воклюзе, и обнаружил попытки тщетны. Вторая страсть его души разгорелась еще сильнее, соединившись с первой,
ибо он желал, чтобы возлюбленный Лауры прославился. И это ему удалось,
помимо того, что все его уважали.
Это доказывало, что его имя было на слуху в далеких странах и что его заслуги были признаны.
[Примечание: 1340.
;tat.
36.]
Раньше он смутно мечтал о лавровом венке поэта;
Но его надеждам не суждено было сбыться, когда в тот же день, 24 августа 1340 года, находясь в Воклюзе, он получил письма от римского сената и от ректора Парижского университета с приглашением принять папский престол.
Не зная, какому городу отдать предпочтение, он написал кардиналу Колонне, чтобы тот дал ему совет. По его совету, а также
Следуя своим предпочтениям, он сделал выбор в пользу Рима.

 На решение Петрарки повлияло еще одно обстоятельство.  Незадолго до этого его друг Дионисио Робертис навестил его в Воклюзе по пути ко двору Роберта, короля Неаполя.  От него Петрарка узнал о литературных вкусах и либеральных взглядах этого милого монарха.  Петрарка уже подумывал о том, чтобы нанести ему визит, и они обменивались письмами. Обстоятельства его коронации давали ему веский повод нанести ему визит. В пылу едва достигшего зрелости возраста он
Он считал себя достойным оказанной ему чести, но, по его словам, ему было стыдно полагаться только на собственное свидетельство и свидетельства тех, кто его пригласил. Возможно, более сильным мотивом было желание выделиться и доказать всему миру, что он не какой-то там безграмотный самозванец. Как бы то ни было, он выбрал в качестве экзаменатора короля  Неаполя, который, по его мнению, был более знаменит своей ученостью, чем короной, чтобы тот оценил его притязания на славу и заслуги.[43]

[Примечание: 1341.
;tat.
37.]

Он, не теряя времени, отправился ко двору короля Роберта, который принял его
Он принял Петрарку с дружеской теплотой, вызвавшей у поэта глубокую благодарность.
 Узнав о цели визита поэта, он выразил большое удовольствие и счел за честь, что именно его, а не кого-либо другого из смертных, выбрали в качестве судьи его заслуг.  Во время многочисленных бесед Петрарка показал монарху начало своей поэмы об Африке. Роберт, вне себя от радости, попросил посвятить поэму ему.
Поэт с радостью согласился и сдержал обещание, хотя король
умер, не дождавшись исполнения своего желания.
это продолжалось три дня, после чего король объявил его достойным
лавра и отправил посла присутствовать с его стороны при вручении короны
.
[Примечание: апрель
17.
1341.]
Петрарка отправился в Рим на церемонию и был коронован в
капитолии с большой торжественностью, в присутствии всей знати и
высокородных дам города. «Тогда я, — пишет Петрарка, — счел себя достойным этой чести: меня вели вперед любовь и энтузиазм. Но лавры не прибавили мне знаний, зато породили зависть в сердцах многих».[44]

Покинув Рим вскоре после коронации, Петрарка намеревался вернуться в
Авиньон, но, проезжая через Парму, был задержан своим другом Аццо
Корреджо, который правил городом с несравненной мудростью и
умеренностью. Дружба между Аццо и Петраркой началась в
В Авиньоне Петрарка впервые и единственный раз согласился выступить в роли адвоката и защищал Корреджи перед папой римским от их врагов, семьи Росси.
Ему удалось добиться решения в пользу Корреджи. Это, как и
упомянутый случай — единственный, когда Петрарка выступал в роли адвоката;
и он хвастается тем, что добился справедливости для своих клиентов, не прибегая к насмешкам и сарказму в адрес их противников.

Тем временем Петрарка, помня о оказанной ему чести, старался не ударить в грязь лицом. Однажды, бродя по холмам и переправившись через реку Энса, он вошел в лес Сельва.
Пиана: пораженный красотой этого места, он вспомнил о своей заброшенной поэме об Африке и, охваченный энтузиазмом, приступил к работе.
В тот день, когда он пробудился от долгого сна, он сочинил несколько стихов.
 Вернувшись в Парму, он подыскал себе спокойное и подходящее жилище.
Купив дом, который ему так понравился, он обосновался в Парме и с таким
усердием принялся за свою поэму, что закончил ее с поразительной
скоростью.[45]

В это время Петрарка пережил первую из тех утрат, которые впоследствии омрачили его жизнь.
Сначала умер его друг Томас из Мессины, а затем и более близкий друг — Джакомо Колонна.
Томмазо Калориа из Мессины учился у Петрарки в Болонье, и многие его письма адресованы ему. Между ними существовала крепкая дружба.
Оба они любили литературу и занимались ее развитием. Ранняя смерть Калории глубоко потрясла поэта с добрым сердцем.
Впечатление, которое он получил, было таким печальным и горьким, что он тоже захотел умереть. Лихорадка, вызванная горем, заставила его поверить, что его конец близок. В довершение ко всему он узнал о болезни Джакомо Колонны. Епископ в то время находился в
Ломб, помимо своей семьи, собирался к нему присоединиться, чтобы
выполнять обязанности каноника. Однажды ночью ему приснилось, что он видит
 Джакомо Колонну в своем саду в Парме, переходящего через ручей,
который его пересекал. Он пошел ему навстречу и с удивлением спросил,
откуда он? куда он так спешит? и почему один? Епископ ответил с улыбкой: «Разве ты не помнишь, как мы с тобой ездили в
Гаронну и как тебе не нравились грозы в Пиренеях?
 Теперь они раздражают и меня, так что я возвращаюсь в Рим». С этими словами он
Он поспешил дальше, отстранив рукой Петрарку, который собирался последовать за ним, со словами: «Останься, тебе не следует сейчас идти со мной».
Пока он говорил, его лицо изменилось и приобрело мертвенно-бледный оттенок.

Примерно через месяц Петрарка узнал, что епископ умер в ту же ночь, когда ему приснился этот сон. Поэт был верным и преданным сыном Римско-католической церкви, но не был суеверным и не видел ничего сверхъестественного в этом трогательном совпадении. Смерть друга и покровителя глубоко опечалила его, и вскоре он снова погрузился в траур.
после смерти Дионисио Робертиса. Эти повторяющиеся потери произвели на него такое
глубокое впечатление, что он дрожал и бледнел, получая
любое письмо, и каждую минуту боялся услышать о какой-нибудь новой катастрофе.

Довольный спокойствием, которым он наслаждался в Парме, он сопротивлялся
частым и настойчивым просьбам своих друзей в Авиньоне
вернуться к ним. Он не забыл Лауру. Ее образ часто занимал его.
Он Возможно, именно здесь он написал канцону, процитированную выше, и множество сонетов, которые показывают, насколько живыми и искренними были его мысли.
лелеял страсть, которая так долго владела им. Он не умел писать письма,
но, поскольку для влюбленного нет ничего приятнее, чем дать своей
возлюбленной понять, что его чувства пережили время и разлуку, Петрарка,
как мы можем предположить, с радостью делился с ней своими искренними
стихами, чтобы она, как он надеялся, ценила его привязанность, даже если
не отвечала взаимностью. Но любовь, даже на расстоянии, не терзала его так упорно и жестоко, и он не желал поддаваться ее влиянию. Это требовало силы.
Это побудило его пересечь Альпы, но произошло это не так уж скоро.
Италия, и особенно Рим, была раздираема внутренними распрями и
беззаконием знати. Причиной этих бедствий Петрарка считал
переезд пап в Авиньон. Его патриотический дух разгорался от
негодования при мысли о том, что глава церкви и всего мира
покинул царицу городов и поселился в ничтожной провинции. Он часто пускал в ход все свое красноречие, чтобы убедить сменявших друг друга пап вернуться во дворцы и храмы Италии. Папа Бенедикт XII.
умер в это время и Климент VI. был избран на папский престол.
Одним из первых событий его правления было прибытие посольства
из Рима с просьбой о восстановлении папской резиденции. Петрарка,
уже ставший гражданином этого города, был выбран одним из
депутатов.[46]
[Примечание: 1342.
;tat.
38.]
Он и Риенци (который впоследствии сыграл столь знаменитую роль) обратились к папе.  Их доводы не возымели действия, но Климент наградил поэта, назначив его приором Мильярино в Пизанской епархии.

Петрарка остался в Авиньоне. Вид Лауры придал новую силу его страсти,
которая пережила пятнадцать лет разлуки. Она уже не была той
цветущей девушкой, которая впервые его очаровала. Заботы жизни
потускнели ее красоту. Она была матерью многих детей и в разное
время страдала от болезней. В ее доме не было счастья. Муж, не
любивший и не ценивший ее, был вспыльчивым и ревнивым. Петрарка признавал, что если бы ее привлекательность заключалась только в личных качествах, он бы уже разлюбил ее. Но его страсть была
питаемый сочувствием и уважением; и, прежде всего, той таинственной
тиранией любви, которой, пока она существует, человеческий разум,
кажется, не в силах противостоять, хотя в более слабых умах она
иногда исчезает, как сон. Петрарка изменился и внешне. Его
волосы поседели, а лицо избороздили морщины, выдающие заботу и
печаль.
С обеих сторон нежность и привязанность начали вытеснять: у него —
необузданную страсть, у нее — застенчивость и строгость, которые она считала
необходимыми, чтобы сдерживать его натиск. Ревность мужа была против
препятствия на пути к их встречам.[47] Они встречались, когда могли, на
прогулках и в общественных местах. Лаура пела ему, и между ними
возникала успокаивающая близость, по мере того как ее страхи
утихали, а он с нетерпением ждал того момента, когда они смогут
сидеть вместе и разговаривать без опаски. У него был наперсник —
флорентийский поэт Сеннуччо дель
Бене, состоявший на службе у кардинала Колонны, которому посвящено множество его сонетов, то просит у него совета, то рассказывает о незначительных, но важных событиях из жизни влюбленного.

 У него был еще один наперсник, которому он изливал душу.
сердце. Это была публика. В те времена, когда книги были редкостью, чтение было роскошью, доступной немногим.
Со своими произведениями современники поэта знакомились в основном через устное
распространение. Был целый класс людей, которые сами не были поэтами, но
существовали в основном за счет того, что пересказывали произведения других.
«Это были люди, — пишет Петрарка, — не наделенные гениальностью, но
одаренные памятью и трудолюбием». Не в силах совладать с собой, они декламируют стихи других за столами
великанов и получают в ответ подарки. Больше всего они заботятся о том, чтобы
Они радуют публику новизной. Как часто они обращались ко мне с просьбами
о моих еще не законченных стихах! Часто я отказывал. Иногда,
тронутый бедностью или талантом просителей, я уступал их просьбам.
Для меня это небольшая потеря, а для них — большая выгода. Многие приходили ко мне, бедные и нагие, и, получив то, о чем просили,
возвращались, нагруженные подарками, одетые в шелка, чтобы отблагодарить меня».
Такими были книготорговцы Средневековья. Именно так стала известна итальянская
поэзия Петрарки, и он, обнаружив, что она часто
Поэт, измученный повторяющимися ошибками, в конце концов собрался с силами, чтобы собрать и отредактировать свои произведения.
 Последнюю задачу он выполнил с особой тщательностью и впоследствии сказал, что, хотя он видел тысячу недостатков в других своих работах, он довел свою  итальянскую поэзию до такого совершенства, на какое был способен.

 В это время он изучал греческий язык под руководством Бернардо Барлаама, калабрийца по происхождению, но получившего образование в Константинополе.  Он приехал в
Авиньон в качестве посла от греческого императора Андроника с целью
примирения греческой и римской церквей. Они зачитывают несколько
«Диалоги» Платона. В этот период был написан трактат под названием «Тайна Франческо Петрарки».
Это произведение написано в форме диалогов со святым Августином. Петрарка, опираясь на вопросы и замечания святого, исследует состояние своего разума, с предельной искренностью раскрывая все тайны своей души, ее слабости и страхи. Он рассказывает о том, как боролся со своей страстью к Лоре, и
обвиняет себя в жажде славы, которая была движущей силой многих его поступков. Он говорит о своей врожденной меланхолии.
Характер, который часто делал его угрюмым и почти доводил до отчаяния,
заставил святого искать лекарство от своих скорбей и искупления грехов, посвятив все свои силы служению Богу.

 Его литературные занятия были прерваны государственными делами.  Его друг  Роберт, король Неаполя, умер, и ему наследовала его дочь  Джованна, вышедшая замуж за Андреа, принца Венгерского.
[Примечание: 1343.
;tat.
39.]
 Между королевской четой царила величайшая вражда; кроме того,
юная королева была не в том возрасте, чтобы править, а папа...
притязания на верховную власть в период своего несовершеннолетия. Петрарка был отправлен в качестве
посла, чтобы поддержать притязания папы, а также по поручению кардинала Колонны — добиться освобождения некоторых высокопоставленных заключенных, несправедливо задержанных в Неаполе.

 Во время этой миссии он примкнул к партии королевы Джованны,
которая унаследовала от отца любовь к литературе. Поэтому впоследствии, когда ее муж был убит, Петрарка считал, что она не имела никакого отношения к преступлению. Однако он был недоволен двором и гладиаторскими боями, которые там были в моде. Получив свободу,
освободив пленников и успешно завершив свою миссию от имени папы, он вернулся в Парму. Эта часть Италии находилась в состоянии
ужасающего хаоса, вызванного войнами между различными правителями Пармы, Вероны, Феррары, Болоньи и Падуи. Петрарка, осажденный в
Первом городе, был вынужден остаться там. У него все еще был купленный
дом и книги, которые он собрал и оставил в
Италия. Он любил свой Цизальпинский Парнас, как он называл свой итальянский дом, в отличие от Трансальпийского Парнаса в Воклюзе.
Погрузившись в работу над поэмой об Африке, он с удовольствием продлил свое пребывание на родине.
[Примечание: 1345.
;tat.
41.]
Наконец дороги стали безопасными, и он вернулся в Авиньон.

 И тут произошло событие, которое всколыхнуло всю Италию и повергло папский двор в изумление и тревогу. Никола ди Риенци, вдохновленный желанием освободить своих сограждан от жестокой тирании знати, с поразительной быстротой и энергией захватил власть в Риме, принял титул трибуна и лишил всех знатных людей их титулов.
Стефано Колонна во главе войска публично подчинился его власти.
 Перемены, которые он произвел в стране, были поистине удивительными.
 Раньше путешественники, даже вооруженные и в сопровождении охраны, едва осмеливались пересекать границы разных государств. При нем дороги стали безопасными, а его эмиссары, вооруженные лишь белой палочкой, беспрепятственно
передвигались из одного конца Италии в другой.  Повсюду царили порядок и изобилие. Папа римский и кардиналы были встревожены, в то время как
Петрарка с восторгом приветствовал восстановление мира и
Он посвятил свою империю любимой стране. Он писал трибуну письма, полные
ободрения и похвал. Его сердце переполняла радость при мысли о возрождении былой славы Рима.
Он был так ослеплен восторгом, что почти не скорбел о смерти нескольких самых выдающихся
представителей рода Колонна, павших в схватке между знатью и Риенци.

Он хотел вернуться в Италию, чтобы насладиться победой свободы и закона над угнетением и вседозволенностью. Он все больше и больше ненавидел Авиньон. Папа
Климент VI был утонченным и щедрым правителем, но он был
Он был расточителен и распущен, так что пороки двора, которые вызывали у поэта неизмеримое отвращение, приумножились во время его правления. Он предложил Петрарке сан епископа, а также почетную и влиятельную должность апостольского секретаря, но поэт отказался от предложенного. Он был верен своей любви к независимости и не стремился к богатству, которое обеспечивало ему положение, уже занимаемое им. В то время он был архидьяконом Пармы, а также каноником различных соборов. Он с трудом добился
Он получил согласие своих друзей на переезд из Авиньона в Италию. Кардинал Колонна
горько упрекал его за то, что он его бросил, а Лаура с сожалением
наблюдала за его отъездом. Когда он пришел попрощаться с ней, то
увидел ее (как он описывает в нескольких своих сонетах) в окружении
дамы. Она была подавлена;
лицо ее омрачала туча, и казалось, что она хочет сказать:
«Кто отнимает у меня верного друга?» Петрарка был потрясен до глубины души.
Чувства были взаимны; казалось, они оба понимали, что больше никогда не увидятся.

Однако, неугомонный и недовольный, он не мог оставаться на одном месте. У него не было
дома. Его брат Жерар принял постриг и стал картезианским монахом:
 он предложил Петрарке последовать его примеру, но любовь поэта к независимости помешала ему стать монахом, как и любому другому зависимому человеку. Будучи приверженцем римско-католической церкви, он не мог жениться, и, хотя у него было двое детей, он не был привязан к их матери, о которой больше ничего не известно, кроме заявления в документах о признании отцовства, полученных впоследствии для ее сына, о том, что она не была замужем. Из этих двоих детей
Дочь была еще совсем маленькой. Мальчика, которому тогда было десять лет, он отправил в Верону под опеку Ринальдо да Виллафранка.

[Примечание: 1347.
;tat.
43.]

Покидая Авиньон, Петрарка проехал через Геную, где услышал о
безумствах и падении Риенци; поэтому вместо того, чтобы отправиться в
Рим, он направился в свой дом в Парме.

[Примечание: 1348.
;tat.
44.]

Теперь смертельный год начался, которые бросают скорби и мрака над остальными
его жизнь. Это был год, роковой для всего мира. Чума, которая свирепствовала в Азии, пришла в Европу. Словно в качестве предзнаменования
25 января произошло сильнейшее землетрясение, ставшее предвестником еще более страшной катастрофы. Петрарка был робким человеком: он боялся грома, боялся моря, и тревожные содрогания природы, сотрясавшие Италию, наполняли его ужасом. Затем чума распространилась еще шире, усилив его тревогу. Она сеяла смерть повсюду: ее жертвами стала почти половина населения мира. Петрарка видел, как вокруг него гибли тысячи людей, и переживал за своих друзей: он слышал, что в Авиньоне
погиб его друг Сеннуччо дель Бене. A
Тысячи печальных предчувствий терзали его душу. Он вспоминал изменившееся
лицо Лоры, когда видел ее в последний раз; она снилась ему мертвой;
 ее бледный образ витал над его постелью, словно говоря, что он больше
ее не увидит. Наконец до него дошла роковая правда: он получил известие
о ее смерти 19 мая. По странному совпадению она умерла в годовщину того
дня, когда он впервые ее увидел. Она заболела 3 апреля и промучилась всего три дня. Как только проявились симптомы чумы, она приготовилась к смерти:
завещание, датированное 3 апреля[48], и приняла церковные таинства.
6 апреля она скончалась в окружении друзей и знатных дам Авиньона,
которые, невзирая на опасность заразиться, пришли проститься с
такой прекрасной и всеми любимой женщиной. Вечером того же дня,
когда она умерла, ее похоронили в часовне Креста, которую ее муж
недавно построил в церкви Малых  братьев в Авиньоне. Вместе с ней был похоронен свинцовый ящик, скрепленный проволокой,
в котором находились медальон и запечатанный пергамент с надписью:
Итальянский сонет. Если сонет действительно принадлежит Петрарке, на что указывает его смысл, хотя из-за отсутствия достоинств авторство вызывает сомнения, то эта шкатулка, должно быть, была положена в могилу позднее.


Чувствительная душа Петрарки часто размышляла о возможности смерти Лауры. Хотя она была всего на три года младше его, он утешал себя мыслью, что раз он первым вошел в жизнь, то и уйдет из нее первым. [49] Эта заветная надежда не оправдалась: он потерял ту, с кем прожил более двадцати лет.
Она всегда была предметом его мыслей: он потерял ее как раз в тот момент, когда начал надеяться, что, хотя время и ослабило его страсть, оно могло бы сблизить их как друзей. Единственным утешением, которое он находил в своей меланхолии, было воспоминание о прошлом. Чтобы в каждый час дня воспоминания о ней были более живо
представлены в его мыслях, он прикрепил к переплету своего экземпляра
Вергилия запись о ее смерти на латыни, которую мы приводим в
переводе:

"Лаура, прославленная своими добродетелями и
долгое время почитаемая моим"
Стихи, впервые явившиеся мне в юности, в 1327 году от Рождества Христова,
в шестой день апреля, в церкви Святой Клер в Авиньоне, в
девятом часу[50] утра. И в том же городе, в том же месяце
апреле, в тот же день и в тот же ранний час, но в 1348 году,
этот свет покинул мир;  а я, увы! не подозревая о моей судьбе, случайно оказалась в Вероне.
Печальная новость дошла до меня через письма моего друга Луи из
Пармы в том же году, утром девятнадцатого мая. Ее
целомудренное и прекрасное тело было предано земле в вечер ее смерти в
церкви младших монахов в Авиньоне.[51] Ее душа, как говорит Сенека
об Африканусе, я полагаю, вернулась на небеса, откуда она пришла.
Чтобы примешать немного сладости к горьким воспоминаниям об этом печальном событии,
Я выбрал это место, чтобы записать то, что часто предстает перед моим взором.
Пусть эти слова, которые я часто вижу, и осознание стремительного течения времени
напоминают мне о том, что отныне ничто не может радовать меня в жизни и что,
раз мой главный узы разорваны, пришло время...
Я сбегу из этого Вавилона, и, по милости Божьей, мне это не составит труда.
Я решительно и смело размышляю о тщетных заботах прошедших лет, о моих несбывшихся надеждах и их неожиданном крахе». [52]

Смерть освящает и усиливает чувства, с которыми мы относимся к любимому человеку.
Поэтому неудивительно, что Петрарка, чья
чувствительность и глубина переживаний превосходили чувства всех остальных людей,
вышел за пределы своих возможностей в стихах, написанных после смерти Лауры.
Нет ничего нежнее и ближе к духу
страстная меланхолия, и в то же время прекраснее, чем
сонеты и канцоны, оплакивающие ее утрату. Единственным
утешением для него было вспоминать все знаки ее любви, которые он
когда-либо получал, и верить, что она с нежностью взирает на него
со своего райского престола. Он также прибегал к другому истинно католическому способу выразить свою привязанность: жертвовал крупные суммы на благотворительность ради спасения ее души и заказывал столько месс с той же целью, что один из его современников, священник, сказал:
В своей проповеди он сообщил прихожанам: «Их было бы достаточно, чтобы вырвать ее из рук дьявола, даже будь она самой порочной женщиной на свете. Но, напротив, ее смерть была святой». [53]

 Смерть Лауры, какой бы тяжелой она ни была, стала лишь прелюдией к
множеству других смертей. Петрарка жил в окружении множества дорогих ему друзей, но пришла чума, и вскоре от них остались лишь безмолвные могилы. Кардинал Колонна умер в том же году. Он был последним из оставшихся в живых сыновей героя Стефано, который дожил до преклонных лет.
В преклонном возрасте он остался бездетным. В одном из писем Петрарка рассказывает, что во время своего первого визита в Рим однажды вечером он прогуливался со Стефано по широкой улице, которая вела от дворца Колонна к Капитолию.
Они остановились на открытом месте, образовавшемся на пересечении нескольких улиц. Они оба
оперлись локтями на старинный мраморный столик, и разговор зашел о
нынешнем положении семьи Колонна. После нескольких замечаний,
высказанных Стефано, он повернулся к Петрарке со слезами на глазах
и сказал: «Что касается наследника моего имущества, я хочу и должен
оставить их моим сыновьям; но судьба распорядилась иначе. В результате изменения
порядка природы, о котором я сожалею, именно я - такой дряхлый старик, каким я
являюсь, - унаследую от всех своих детей ". Пока он говорил, горе охватило
его сердце и прервало дальнейшую речь. Теперь это странное
пророчество исполнилось; и Петрарка в своем письме с соболезнованиями
напоминает несчастному отцу об этой сцене. Однако старик прожил всего несколько месяцев после смерти последнего из своих сыновей.

 Осенью Петрарка навестил Джакомо да Каррара, правителя Падуи.
который часто приглашал его с таким радушием и настойчивостью, что в конце концов он не смог устоять. Пие провел в этом городе много месяцев,
время от времени наведываясь в Парму, Мантую и Феррару, где его очень любили и привечали правители этих городов.
[Примечание: 1350.
;tat.
46.]
По случаю юбилея он отправился в Рим в паломничество, чтобы воспользоваться религиозными индульгенциями, которые предоставлялись в таких случаях.
По пути через Флоренцию, которую он посетил впервые, он встретился с Боккаччо, с которым незадолго до этого начал переписываться.
Во время путешествия он получил серьезную травму колена, когда его лягнула лошадь.
Это причинило ему сильную боль, и по прибытии в Рим он несколько дней не вставал с постели.
 Как только он смог подняться, он отправился исполнять свои религиозные обязанности и, с искренними молитвами и благими намерениями, посвятил свою дальнейшую жизнь добродетели и благочестию.

 Возвращаясь из Рима, он проезжал через свой родной город Ареццо. Жители приняли его со всеми почестями: они показали ему
дом, в котором он родился, они так и не позволили снести или перестроить, и с усердием и любовью заботились о нем во время его визита. По прибытии в Падую он с горечью узнал о смерти своего друга и покровителя Джакомо да Каррара, который всего за несколько дней до этого был убит своим родственником. Ему наследовал сын Джакомо.
И хотя разница в возрасте не позволяла им так же тесно общаться, молодой
господин любил Петрарку и почитал его так же, как и его отец. Поэтому
Петрарка продолжал жить в городе.
которым правил юноша. Иногда он навещал Венецию, к которой был очень привязан.
Этот прекрасный и необычный город был ему очень дорог. Дож Андреа Дандоло был его другом.
Он использовал свое влияние, чтобы положить конец разрушительной войне между Венецией и Генуей, и писал дожу убедительные и красноречивые письма. Его усилия не увенчались успехом;
но обиды, которые наносили и получали друг от друга республики,
могли заставить их впоследствии пожалеть о том, что они не прислушались к голосу миротворца.


Сердце поэта не было полностью закрыто для любовных чувств; ни
Мог ли образ умершей Лауры обладать всей той властью, которой она обладала при жизни, — холодной и сдержанной?
Его сонеты свидетельствуют о том, что страсть расставила для него новые сети, когда новый объект его восхищения умер, а смерть погасила и развеяла огонь, которому он не смог противостоять.[54] И снова он мог думать только о Лауре.
В третью годовщину ее смерти он воскликнул:
«Как сладко было умереть три года назад!»
[Примечание: 1351.
;tat.
47.]
Именно в эту годовщину в Падую приехал Боккаччо, чтобы привезти
Указ Флорентийской республики, восстанавливающий его в правах на отцовское наследство, вместе с письмами, в которых его приглашали занять кафедру профессора в их новом университете.

 Такое предложение едва ли могло быть принято человеком, который ради свободы отказался от высших почестей католической церкви.  Петрарка выразил огромную благодарность за возвращение имущества, но молча отверг предложенную должность профессора. Вместо того чтобы отправиться во Флоренцию, куда его приглашали, он решил вернуться в Авиньон и Воклюз. «Я решил, — пишет он, — больше сюда не возвращаться».
Но мои желания взяли верх над моей решимостью, и в оправдание своего непостоянства я могу сказать лишь то, что нуждался в уединении. В своей стране я слишком известен, слишком популярен, слишком превозносим. Меня тошнит от лести, и мне дорого то место, где я могу жить в одиночестве, вдали от толпы, не раздражаясь от голоса славы. Привычка, которая становится второй натурой, превратила Воклюз в мою настоящую родину».
В этот раз его сопровождал сын. Мальчику было четырнадцать лет, он был тихим и
Послушный, но непреодолимо чуждый стремлению к знаниям, к вящему
удивлению своего отца, который тщетно пытался упреками,
насмешками и сарказмом пробудить в нем интерес к учебе.

 Когда Петрарка прибыл в Авиньон, Климент VI был очень болен и ожидал
скорой смерти. Он спросил у поэта, что тот думает о его недуге, и
Петрарка написал ему письмо, в котором дал совет по поводу выбора врача.
Он убеждал его обратиться к одному специалисту, так как это давало больше шансов на то, что его болезнь будет правильно диагностирована.
Это письмо сильно задело ученых мужей-медиков: они обрушились на автора с резкой критикой.
Петрарка ответил в резком тоне, мало похожем на его обычную сдержанность.
Он пользовался большим уважением при папском дворе, с ним советовались четыре кардинала,
посланные в Рим для реформирования управления городом. Петрарку снова
пригласили занять должность апостольского секретаря, но он снова отказался. «Я доволен, — сказал он в ответ своему другу кардиналу Талейрану. — Я ничего не желаю.
Мое здоровье в порядке, работа придает мне сил. Я
У меня есть книги на любой вкус, и у меня есть друзья, которых я считаю самым драгоценным благословением в жизни, если только они не пытаются лишить меня свободы.

Это письмо было написано из Воклюза. Когда Петрарка вернулся в долину, где так часто звучали его стенания, его сердце наполнилось тысячей печальных и нежных чувств.
Его сонеты, написанные по возвращении в Прованс, пронизаны нежной грустью и преданной любовью. Он с радостью укрылся в своем прежнем доме от пороков и волнений Авиньона.
Он вернулся к скитальческой одинокой жизни, которую вел двенадцать лет
раньше. Старый крестьянин по-прежнему жил со своей престарелой женой, а поэт
развлекался тем, что благоустраивал свой сад, который затопила река Сорг, и он был уничтожен.

 После смерти Климента VI. его преемником стал Иннокентий VI. Он был невеждой и, судя по тому, что Петрарка постоянно изучал Вергилия (который, как считалось, был сведущ в магии), вообразил, что поэт тоже был магом.
[Примечание: 1352.
;tat.
48.]
 Петрарка очень хотел вернуться в Италию, но все еще оставался в Воклюзе. Он совершил поездку в картезианский монастырь, где
его брат Джерард принял постриг. Джерард сыграл замечательную и
героическую роль во время эпидемии чумы и пережил
опасности, которым он бесстрашно подвергал себя. Петрарка был принят в
своем монастыре с уважением и привязанностью; и, в соответствии с
просьбой монахов, написал свой трактат "Об уединенной жизни".

Приближалась зима, и ему больше всего хотелось пересечь Альпы. Он посетил
приветСтарый друг Петрарки, епископ Кавайонский, встретил его в Кабриере и упросил остаться «еще на денек». Петрарка неохотно согласился.
В ту же ночь разразилась такая гроза, что путешествие Петрарки было прервано на несколько недель.
[Примечание: 1353.
;tat.
49.]
Наконец он пересек Альпы и прибыл в Милан, направляясь на юг.
Он еще не решил, в каком городе поселиться, и колебался между Пармой, Падуей, Вероной и Венецией.
 В этом состоянии нерешительности его радушно приняли и искренне
Приглашение Джованни Висконти, лорда и епископа Милана, побудило его
остаться в этом городе.

 Людовик Баварский, император Германии, был низложен папой Иоанном XXII.
Каждый последующий понтифик подтверждал отлучение от церкви. Климент VI.
возвел Карла, сына Иоанна Люксембургского, короля Богемии, на
императорский трон, одновременно навязав ему жесткие и унизительные
условия в отношении его прав на Италию, заставив его дать обещание
не проводить в Риме ни одной ночи, а приезжать туда только на
церемонию коронации. Карл и его отец
В 1346 году он посетил Авиньон, чтобы обсудить условия.[55]
Некоторое время спустя Петрарка написал императору длинное и красноречивое письмо,
в котором умолял его войти в Италию и избавить ее от бедствий, которые ее
преследовали. Удивительно, что два таких патриота, как Данте и Петрарка,
пригласили германских императоров вступить во владение Италией.
Но в то время император был представителем правителей Западной
империи, и они верили, что, если он будет коронован и станет править в
Риме, этот город снова станет мировой столицей.
и Германия превращается в обычную провинцию. Хотя Петрарка искренне
умоляет императора вторгнуться в Италию, в его стихах то и дело встречаются проклятия в адрес
немцев.

[Примечание: 1354.
;tat.
50.]

Карл не сразу ответил на письмо поэта, но проникся к нему глубоким восхищением.
Когда он вошел в Италию и оказался в Мантуе, то отправил одного из своих оруженосцев в Милан, чтобы тот пригласил Петрарку к себе. Поэт немедленно откликнулся, хотя из-за мороза и снегопада его путешествие было медленным и трудным. Император принял его с величайшим радушием.
доброта и благородство. Петрарка не стеснялся в выражениях, призывая императора освободить Италию. Он подарил ему коллекцию античных медалей, среди которых была восхитительная медаль с изображением Августа, и сказал: «Эти герои должны служить тебе примером.
 Медали мне дороги, я не отдал бы их никому, кроме тебя». Я знаю жизнь и деяния великих людей, которых они представляют.
Но этого знания вам недостаточно, вы должны им подражать».
Предостережения Петрарки оказались тщетными. После путешествия по Италии и
Церемония коронации Карла в Риме. Поспешив с обменом своей власти и привилегий, Карл поспешил обратно через Альпы и вернулся в Германию, как отмечает один из историков того времени, «с полным кошельком, но без почестей».

После смерти епископа-герцога Джованни Висконти Петрарка продолжал жить в Милане под покровительством своего племянника Галеаццо.
Однажды он отправил его в Венецию для заключения мирного договора, а в другой раз — в Прагу с посольством к императору Карлу.
[Примечание: 1355.
;tat.
51.]
Позже его отправили в Париж, чтобы поздравить короля Иоанна с возвращением из английского плена.
Путешествуя по Франции, он был потрясен тем, что страна лежала в руинах после пожаров и грабежей.
[Примечание: 1360.
;tat.
56.]
Вторжение англичан привело всю страну в ужасающее запустение.
Поля были пусты, не осталось ни одного уцелевшего дома, кроме тех, что были укреплены. Париж представлял собой еще более печальное зрелище: на опустевших улицах росла трава, звуки веселья и тишина учености сменились шумом
солдатство и изготовление оружия. Петрарка был хорошо принят,
особенно дофином Карлом, который занимался литературой и любил
литераторов. Здесь, как и в любой другой суд, где он побывал, поэт
хлопотал, чтобы остаться; но он нашел в себе варварство Парижа мало
близкий по духу к его привычкам, и он поспешил обратно в Италию.

Когда Петрарка не занимался общественными делами, он жил мирной жизнью.
в Милане он жил на пенсии. Летом он жил в загородном доме в пяти километрах от города, недалеко от Гариньяно, которому дал название
Линтерно: в городе он жил в уединенном квартале рядом с церковью Святого Амвросия. «Моя жизнь, — пишет он в письме другу своего детства Гвидо Сеттимо, — была однообразной с тех пор, как возраст обуздал пыл юности и погасил ту роковую страсть, которая так долго терзала меня.
И хотя я часто переезжаю с места на место, мой распорядок дня везде один и тот же». Вспомни о моих прежних занятиях, и ты поймешь, чем я занимаюсь сейчас.
Мне кажется, тебе следует знать не только о моих поступках, но даже о моих мечтах.

«Подобно усталому путнику, я ускоряю шаг по мере продвижения вперед. Я читаю и пишу день и ночь, одно занятие сменяет другое. Это все, что меня развлекает и занимает: мои глаза устали от чтения, а пальцы  — от того, что держат перо. Мое здоровье настолько крепкое, что я почти не чувствую, как идут годы. Мои чувства так же сильны, как в юности, но я сдерживаю их пыл, так что они редко нарушают мой покой». Источник беспокойства — только одно: меня уважают больше, чем я того заслуживаю, и поэтому ко мне приходит множество людей.
увидь меня. Меня чтит и любит не только принц этого города и
его двор, но и все население оказывает мне уважение. Однако, живя в
отдаленном квартале города, визиты ко мне бывают нечасто, и я
я часто остаюсь в одиночестве. Я неизменен в своих привычках относительно сна и
еды. Я остаюсь в постели только для того, чтобы поспать, ибо сон кажется мне
похожим на смерть, а моя постель - на могилу, что делает ее ненавистной. Как только я просыпаюсь, я спешу в свою библиотеку. Мне дороги уединение и тишина;
но с друзьями я разговорчив и компенсирую молчание
год за разговором в течение одного дня. Признаюсь, мои доходы увеличились,
но вместе с ними увеличились и мои расходы. Вы знаете меня и то, что я никогда не становлюсь ни богаче, ни беднее: чем больше у меня есть, тем меньше я хочу, а изобилие делает меня умеренным: золото проходит сквозь мои пальцы, но никогда не прилипает к ним.
 Литературным трудом, которому он посвящал свой досуг, был «De
Remediis utriusque Fortun;, — «Лекарствами от обеих Фортуны», — которую он посвятил Аццо ди Корегджо.
 Аццо, который раньше защищал его, был вынужден покинуть страну и,
побывав то в тюрьме, то в изгнании, оказался в бедственном положении.
тяжелейшие невзгоды. Петрарка всегда относился к нему с уважением.
Для его утешения и поддержки он написал трактат о том, как справиться с бедами, которые могут наступить как при благоприятном, так и при неблагоприятном стечении обстоятельств.

 Петрарка пользовался всеобщим уважением, его любили друзья, с которыми он поддерживал постоянную и нежную переписку.
Его добивались монархи, но он отказывался от предложений занять высокий церковный пост.
Последние годы жизни Петрарка провел в мире и независимости. Главным источником заботы для него был сын. Поначалу юноша был скромным
Он был послушным и покладистым, но его неприязнь к литературе была настолько сильна, что он
ненавидел даже сам вид книг. Повзрослев, он стал бунтарём,
и между ним и отцом произошла размолвка, которая вскоре
пресеклась после того, как юноша подчинился и пообещал исправиться.
Покой поэта был нарушен войнами Висконти и чумой, которая снова
опустошила Италию. В 1348 году чума пощадила Милан,
сделав для него исключение, но во время второго
нашествия она унесла больше жизней в этом городе, чем в любом другом. Петрарка
Ему пришлось пережить потерю многих друзей, и его сын, умерший в это время, вероятно, стал одной из жертв эпидемии. Петрарка описывает свою смерть в «Вергилии» так:
«Тот, кто был рожден для моих бед и печалей, кто при жизни был
причиной тяжких забот, а умирая, нанес мне болезненную рану, кто
в своей жизни познал лишь несколько счастливых дней, умер в 1361
году нашей эры в возрасте двадцати пяти лет». [56]

[Примечание: 1361.
;tat.
57.]

 Все эти причины побудили Петрарку поселиться в Падуе, где он стал каноником собора.
Там он прожил до конца своих дней.
Обычно он проводил там Великий пост, а лето — в Павии, куда приезжал в качестве гостя Галеаццо Висконти, владевшего городом. Большую часть времени он проводил в Венеции: он подарил республике свою библиотеку, и для ее хранения ему был выделен дворец, в котором он часто жил. Андреа Дандо умер; его сердце было разбито неудачами, которые преследовали республику в борьбе с Генуей. Марино Фальеро, сменивший его на посту, уже постигла та же участь.
Но новый дож, Лоренцо Чельси, был близким другом Петрарки.

В этом году он выдал свою дочь Франческу, которой едва исполнилось двадцать лет, замуж за Франческо Броссано, миланского дворянина.
 Она была кроткой и скромной, преданной своим обязанностям и чуждой светских удовольствий.
Лицом она была необычайно похожа на отца.  Ее муж был приятной наружности, с удивительно спокойным лицом, скромным в общении и мягкими, любезными манерами. Петрарка был очень привязан к своему зятю: молодожёны поселились в его доме в Венеции.
Он не знал покоя до конца своих дней.

 Одним из его главных друзей в тот период был Боккаччо.  Боккаччо,
движимый искренним восхищением и чистотой своих помыслов, прислал ему
переписанную от руки копию «Божественной комедии» Данте с письмом, в котором
приглашал его изучать поэта, чьими произведениями он пренебрегал и которые недооценивал. В ответ Петрарка попытался снять с себя обвинения в зависти
или презрении к отцу итальянской поэзии. Но даже в его оправданиях сквозит скрытое раздражение.
Он спрашивает, как можно было подумать, что он...
завидовал человеку, чьи самые возвышенные творения были написаны на вульгарном языке, в то время как свои собственные стихи, написанные на этом языке, он считал просто забавой. Поэзия Данте и Петрарки существенно отличается друг от друга.
 В стихах Петрарки больше утонченности и изящества стихосложения, но едва ли больше выразительности. Сила, красота и правда, с которыми Данте описывает явления природы, а также
сочувствие, оживляющее его описания человеческих страстей, — все это
отличается от сентиментальности и искренности.
на собственных эмоциях поэта, которые составляют основу его стихов.
 Характеры поэтов также были противоположны. [57] Данте был гордым, своенравным, непреклонным человеком: его надменная душа склонялась только перед Богом и чувством добродетели; он любил глубоко, но как поэт и юноша; и его дальнейшая жизнь, полная невзгод, окрашена лишь в мрачные тона. Он обладал всеми качествами героя. Петрарка был
дружелюбным и примирительным человеком: он был не способен на продажность или низость.
Напротив, он был прямым, независимым и великодушным, но
Он был тщеславен до слабости, и в его характере было что-то почти женственное,
мягкое, что даже сопровождалось физической робостью. Из-за своей пылкой
привязанности он в какой-то степени боялся своих друзей; он был скорее
разносторонним, чем энергичным в своих замыслах, и ему было легче
планировать новые дела, чем доводить до конца начатое.

Он писал для образованных людей на латыни; он не стремился общаться с
невеждами на итальянском, но никогда не воспевал Лауру иначе, как на
родном языке. Он писал о ней до самого конца, и однажды
Его последними произведениями, созданными главным образом в ее честь, были «Триумфы».
Одно из них, «Триумф смерти», — одно из самых совершенных и прекрасных его творений. Его описание смерти Лауры;
собрание ее друзей, пришедших увидеть ее в последние минуты жизни, и
вопрос о том, что с ними будет, когда ее не станет; ее собственное спокойствие и
смиренность; ее жизнь, угасающая, как пламя, которое само себя поглощает, а не
яростно гаснет; ее лицо, не бледное, а прекрасное; ее поза,
расслабленная, как у уставшего человека, погруженного в сладкий сон.
Прекрасные глаза; все рассказано с трогательной простотой и изяществом.
Во второй части рассказывается о воображаемом визите ее духа к изголовью
ее убитого горем возлюбленного в ночь ее смерти. Она подошла к нему и,
вздохнув, протянула ему руку: в его сердце вспыхнула радость от того, что он
взял в руки желанную руку. «Узнай ее, — сказала она, — ту, что увела тебя с проторенной дороги, когда твое юное сердце впервые открылось ей».
Затем с задумчивым и невозмутимым видом она села и усадила его на берегу, в тени лавра и бука. «Как я могла не узнать свою возлюбленную?»
божество!" - ответил поэт, плача и сомневаясь, с кем он говорит.
живой или мертвый. Она утешала и увещевала его отказаться от этих мирских мыслей.
мысли, которые превращают смерть в боль. "Хорошо, - сказала она, - смерть-это
доставка из темной тюрьмы. Я подошел почти в самый последний момент.
Тело было слабым, но дух был готов, когда я услышал тихий печальный голос,
говоривший: «О, жалок тот, кто считает дни; и тот, кто, кажется,
прожил тысячу лет, но живет напрасно, кто скитается по земле и
морю, думая только о ней, говоря только о ней!» Затем, — продолжает он, — он добавил:
Лора, «я обратила свой томный взор и увидела духа, который побудил меня
и остановил тебя; я узнала его облик, потому что в мои юные годы, когда я
была тебе дороже всех, он делал жизнь горькой, а смерть, которая редко
бывает приятной для смертных, — сладостной; так что в тот печальный
момент я была счастлива, если не считать сострадания к тебе». — «Ах! «Госпожа, — сказал поэт, —
скажите мне, умоляю, не вызывала ли любовь у вас желание пожалеть меня за мои страдания, не умаляя при этом ваших собственных добродетельных помыслов?
За ваш милый гнев, нежное негодование и кроткий мир, написанный на
Твои глаза долгие годы заставляли мою душу сомневаться. — Улыбка осветила лицо дамы, и она поспешно ответила:
— Мое сердце никогда не было и не может быть отделено от твоего. Но я
сдерживала твой пыл своей холодностью, потому что другого способа спасти
наши юные имена от клеветы не было. И мать не становится менее доброй
от того, что бывает суровой. Иногда я говорила: «Он скорее сжигает, чем любит, и я должна быть начеку», — но та, кто боится или чего-то желает, плохо следит за собой. Ты видел мою внешнюю сторону, но не разглядел моих внутренних мыслей. Часто на моем лице читался гнев, в то время как сердце согревала любовь.
Сердце мое было полно любви, но разум никогда не уступал чувствам. Затем, когда я увидел, что ты убита горем, я с нежностью взглянул на тебя и спас твою жизнь и нашу честь. Это были мои уловки, мои обманы, мое доброе или
пренебрежительное обращение; и таким образом, грустный или веселый, я привел вас к
заканчивай и радуйся, хотя и утомленный". - "Госпожа, - ответил поэт, - это было бы
наградой за всю мою преданность, если бы я мог поверить тебе". - "Никогда я не скажу
радовал ли ты мои глаза при жизни, - ответил его посетитель, - но
цепи, которые носило твое сердце, радовали меня так же, как и имя, которое, далеко
Ты даровала мне свою любовь, близкую и нежную. Твоя любовь нуждалась лишь в умеренности;
наша взаимная привязанность могла бы быть равной, но ты проявляла свою любовь, а я скрывал свою. Ты изнемогала от жажды жалости, а я хранил молчание, потому что из-за стыда или страха мои страдания казались незначительными.
  Горе не уменьшается от молчания и не усиливается от жалоб;
но все покровы пали, "когда я в одиночестве слушала, как ты поешь: 'Dir
pi; non osa il nostro amore.' Мое сердце было с тобой, а глаза были
прикованы к земле. Но ты не понимаешь, — продолжала она, — как часы
Лети, и пусть этот рассвет с его золотого ложа вернет день смертным. Нам
нужно расстаться — увы! Если хочешь сказать что-то еще, говори кратко. — «Я
хотел бы знать, госпожа, — сказал поэт, — скоро ли я последую за вами или
еще долго пробуду здесь». Она, уже удаляясь, ответила: «Я верю, что
вы еще много лет пробудете на земле без меня».

Так, в преклонном возрасте, после того как прошло много лет, о которых говорила Лаура,
Петрарка с нежностью размышлял о незначительных изменениях и событиях,
которые украсили историю его любви. Можно также отметить, что
Он стал пренебрежительно относиться к своей латинской поэзии.
Его невозможно было уговорить поделиться «Африкой», и он просил, чтобы после его смерти она была уничтожена.

 До последнего дня он живо интересовался политическим положением своей страны.  Он очень обрадовался, когда после смерти Иннокентия VI папа  Урбан V перенес свой двор в Рим. В то же время, когда он отказался от повторного предложения стать апостольским секретарем, он попросил своих друзей ходатайствовать о назначении его на церковную должность — ему было все равно, какую именно, лишь бы она не требовала от него поступиться свободой и не включала в себя
Ответственность, связанная с заботой о душах. Казалось бы, его доходы в это время уменьшились,
поскольку он часто говорил, что не в преклонном возрасте ему следует
стремиться к увеличению своего состояния. Несомненно, его расходы
увеличились из-за дочери, и он отдал несколько своих каноникатов друзьям.
Он был щедрым человеком и всегда имел много иждивенцев. Поэтому неудивительно, что он не хотел, чтобы его возможности помогать другим были ограничены.

[Примечание: 1363.
;tat.
59.]

Боккаччо очень привязался к Петрарке. Однажды он провел с ним три летних месяца — июнь, июль и август — в Венеции в компании с греком по имени Леонцио Пилат — странным человеком с мрачным, язвительным и раздражительным нравом, но ценным для друзей как знаток греческого языка. Пилат покинул их, чтобы вернуться в Константинополь, но его беспокойный и угрюмый нрав вскоре заставил его снова отправиться в Италию. Он написал Петрарке письмо, «такое же длинное и грязное»,
как, по словам поэта, его собственные волосы и борода. «Этот грек, — продолжает он, — в
В письме к Боккаччо он пишет: «Он был бы полезен нам в наших исследованиях, не будь он абсолютным дикарем; но я больше никогда не приглашу его сюда. Пусть он уходит, если хочет, со своей мантией и свирепыми манерами и живет в критском лабиринте, в котором он уже провел много лет».
[Примечание: 1365.
;tat.
61.]
Эта суровость смягчилась, когда он узнал о смерти Пилата, в которого ударила молния во время шторма на борту корабля, когда он возвращался морем в Италию.  «Этот несчастный человек, — пишет Петрарка, — умер так же, как и жил, — в нищете.  Не думаю, что он когда-либо наслаждался спокойствием: я
Я не могу себе представить, как дух поэзии проник в его
бурную душу».
[Примечание: 1367.
;tat.
63.]

Когда Урбан V. прибыл в Рим, Петрарка написал ему длинное письмо,
в котором выразил восторг по поводу этого знаменательного события. Он восхвалял его за мужество, проявленное в преодолении всех препятствий, и добавлял: «Позвольте мне воздать вам хвалу.
Меня не заподозрят в лести, ведь я не прошу ничего, кроме вашего благословения».
Папа ответил на это письмо хвалебным отзывом о его красноречии и заявил, что очень хочет увидеться с ним и быть ему полезным.

Но старость не пощадила Петрарку. В течение нескольких лет он страдал от приступов перемежающейся лихорадки, вероятно, из-за климата Ломбардии, где распространена эта болезнь.
Это быстро подорвало его силы.
[Примечание: 1369.
;tat.
65.]
Когда Урбан V. собственноручно написал ему, упрекая за то, что он не приехал в Рим, и призывая немедленно отправиться в путь, его письмо застало Петрарку в Падуе, где он медленно приходил в себя после приступа.  Он не мог сесть на лошадь и был вынужден отложить выполнение предписания.
Немного оправившись в течение следующей зимы, он приготовился к своему путешествию.
составив завещание, которое написал собственноручно.
[Примечание: апрель
4.
1370.
;tat.
66.]
Затем он отправился в путь, но не добрался дальше Феррары; там он впал в
нечто вроде обморока, в котором пребывал тридцать часов, не подавая никаких
признаков жизни. Ему давали самые сильные лекарства, но он чувствовал их не больше, чем мраморная статуя. По городу поползли слухи, что он умер, и все погрузилось в траур и скорбь. Как только он немного оправился, он собрался в путь,
Несмотря на заверения врачей, которые утверждали, что он не доедет до Рима живым, он был слишком слаб, чтобы сесть на лошадь.
Поэтому его доставили обратно в Падую в гондоле. Франческо да Каррара, правитель города, и его жители встретили его с величайшей радостью.

Ради спокойствия и восстановления здоровья он искал дом за городом и поселился в Аркуа, деревне, расположенной к северу от Падуи, среди Эуганских холмов, недалеко от
древний и живописный город Эсте. Окрестности города, откуда открывается вид на
обширные равнины Ломбардии, а также на долины и склоны холмов в непосредственной близости,
очаровательны до невозможности описать.
 Здесь пышная растительность, изобилие
плодов, характерных для Италии, а климат дарит ощущение вечной весны. Петрарка
построил небольшой, но уютный дом на окраине деревни, в окружении
виноградников и садов.

В этом уединении он занялся завершением работы, начатой тремя годами ранее, которую лучше было бы оставить незавершенной. Она была основана на
Любопытный случай, о котором он сохранил воспоминания и который
иначе канул бы в Лету. В Венеции жила группа молодых людей,
учеников Аристотеля, а точнее, его арабского переводчика Аверроэса,
которые провозгласили его философию законом мироздания, презирали
христианскую религию и высмеивали апостолов и отцов церкви. Между
ними и благочестивым Петраркой разгорелась открытая полемика. Четверо из них, преисполненные самонадеянности и юношеского задора, устроили нечто вроде пародийного суда, на котором они
Они оценили достоинства своего любезного и образованного соотечественника и вынесли вердикт, что «Петрарка был хорошим человеком, но крайне невежественным».
Он рассказывает об этом случае в своем трактате «О моем собственном  невежестве и невежестве других», который начинает с того, что делает вид, будто доволен решением.  «Пусть так, — говорит он, — я доволен. Пусть мои судьи будут мудрыми, а я — добродетельным!»" и затем он продолжает доказывать
ошибочность их суждения, демонстрируя великолепную эрудицию.

[Примечание: Может
7.
1371.
;tat.
67.]

Он продолжал слабеть, и его болезни, тем не менее, были жестокими
Преходяще. Однажды его хватила лихорадка, и врач, которого прислал к нему Франческо да Каррара, заявил, что он не переживёт эту ночь. На следующее утро его нашли в добром здравии, он встал с постели и занялся книгами. «Такое случалось со мной десять раз за десять лет», — говорит он. Жизненные силы были на исходе, и вряд ли он мог дожить до преклонных лет.

[Примечание: Падуя,
январь.
5.
1372.
;tat.
68.]

"Ты спрашиваешь, как у меня дела," — пишет он другу: "Я спокоен и
освободился от страстей юности. Я долго наслаждался здоровьем
время — за последние два года я сильно сдал. Моей жизни
угрожала неминуемая опасность, но я все еще жив. Сейчас я в Падуе,
исполняю свои обязанности каноника. Я покинул Венецию и рад, что
сделал это, из-за войны между республикой и правителем этого города.
В Венеции меня бы заподозрили, а здесь меня любят. Большую часть времени я провожу за городом, который всегда предпочитаю городу. Я читаю, пишу, размышляю. Я никого не ненавижу и никому не завидую. В ранней юности я презирал всех, кроме
Себя — в зрелые годы я презирал только себя — в старости я презираю почти всех — и себя больше всех. Я боюсь только тех, кого люблю, и мои желания сводятся к тому, чтобы достойно уйти из жизни. Я стараюсь избегать многочисленных посетителей и живу в маленьком уютном домике среди Эуганских холмов, где надеюсь провести остаток своих дней в мире — с теми, кого нет рядом, или с теми, кого уже нет, в моих мыслях. Меня приглашали
папа римский, император и король Франции, которые часто и настойчиво просили меня поселиться при их дворах, но...
Я постоянно отказывался, предпочитая свою свободу всему на свете".

Удивительно, что одним из последних действий Петрарки было:
прочитать "Декамерон". Несмотря на его близкую дружбу с
автором на протяжении двадцати лет, скромность Боккаччо не позволяла ему
говорить о работе, и она случайно попала в руки Петрарки.
[Примечание: июнь
8.
1374.
;tat.
70.]
«У меня не было времени, — пишет он своему другу, — прочитать все целиком, так что я не могу судить беспристрастно, но книга мне очень понравилась. Ее вольная манера изложения вполне объясняется возрастом, в котором вы ее написали,
Легкость темы и читателей, для которых она была написана.
 Наряду со множеством забавных и смешных моментов в книге есть и серьезные, и благочестивые. Я читал в основном начало и конец.
Ваше описание состояния нашей страны во время эпидемии чумы кажется мне очень правдивым и трогательным. Рассказ в конце произвел на меня такое сильное впечатление, что я запомнил его наизусть и иногда пересказываю друзьям.

Это история о Гризельде. Петрарка перевел ее на латынь для тех, кто не понимал итальянского, и часто перечитывал ее.
это ему читали. Он рассказывает, что часто друг, который это читал, прерывался
, прерываемый слезами. Среди других, кому он рассказал эту историю
любимой сказкой был наш английский поэт Чосер, который в своем прологе к "Истории Гризельды"
говорит, что он


"Научился этому в Падоу у достойного клерка,
Фрэнсиса Петрарки".


Как раз в это время Чосера отправили послом в Геную.

Письмо Боккаччо, сопровождающее латинский перевод истории,
было, вероятно, последним из написанных Петраркой. Жизнь этого великого
и доброго человека подходила к концу. Утром
19 июля 1374 года слуги нашли его в библиотеке, лежащим на книге.
Голова его покоилась на книге. Поскольку он часто проводил в таком
положении целые часы и даже дни, это поначалу не привлекло особого
внимания, но неподвижность его позы в конце концов стала вызывать
тревогу, и при осмотре выяснилось, что он умер.

Весть о его смерти разнеслась по Аркуа, Эуганским холмам и Падуе и повергла всех в ужас.
Люди стекались со всей округи, чтобы присутствовать на его похоронах.
Присутствовали Франческо да Каррара и вся знать Падуи. Епископ и капитул
и духовенства, совершил обряд. Траурная речь произносится
по Бонавентура да Peraga, ордена отшельников Св. Augustin.
Сначала тело было погребено в часовне церкви в Аркуа,
посвященной Пресвятой Деве, которую Петрарка построил сам. Вскоре после этого его зять Франческо Броссано воздвиг напротив церкви мраморный памятник и распорядился перенести туда тело.
На надгробии были высечены четыре плохих латинских стиха, которые, как говорят,
 сочинил сам Петрарка, и было велено, чтобы его смерть не была увековечена более претенциозной эпитафией.

В своем завещании Петрарка распорядился, чтобы никто не оплакивал его смерть. «Слезы, —
говорит он, — бесполезны для мертвых и вредят живым». Он просил лишь о том, чтобы бедным раздавали милостыню и чтобы они молились за его душу. Он продолжает: «Пусть делают с моим телом что хотят, мне все равно».
Он оставил своим наследником Франческо Броссано и просит его, как своего любимого сына, разделить найденные деньги на две части: одну оставить себе, а другую отдать человеку, о котором он ему расскажет. Считается, что речь идет о его дочери. Он оставил
Он оставил несколько завещаний в пользу больниц и религиозных учреждений. Он завещал свою
хорошую лютню Томасу Барбари, чтобы тот пел на ней хвалебные гимны Господу; а
Боккаччо он оставил пятьдесят золотых флоринов на покупку подбитой мехом мантии
для зимних занятий, извинившись при этом за то, что оставляет столь незначительную сумму столь великому человеку.

Это краткий и несовершенный очерк жизни Петрарки, составленный на основе
обширного материала, содержащегося в его латинских прозаических произведениях, и тщательных
исследований различных биографов, в частности аббата де Сада, который с огромным трудом и упорством
доказал подлинность некоторых сомнительных фактов.
факты о людях, с которыми в основном связана жизнь поэта.
Можно было бы рассказать гораздо больше о человеке, чья история полна
глубокого и разнообразного интереса. Будет достаточно, если на этих
страницах мы представим его достоверный портрет и дадим читателю
представление о его благородстве, удивительном гении, возвышенных
чувствах и многочисленных добродетелях, которыми была отмечена его
долгая жизнь.


  [Сноска 27: Epist. ad Posterit.]

[Сноска 28: Epist. ad Posterit.]

[Сноска 29: Песнь IV.]

[Сноска 30: Secretum Francaci Petrarch;.]

[Сноска 31: Аббат де Сад.]

[Сноска 32: Канцона IV. В этой, одной из самых прекрасных своих
канцоне, Петрарка рассказывает о своей первой любви. В ней есть
следующие строки: --

"Я так долго следовал своему желанию,
Что однажды, охотясь, как обычно,
Я двинулся вперед, и эта прекрасная и дикая
В глухом источнике
Она стояла, как солнце, что палит нещадно.
 Я, потому что не мог отвести от нее глаз,
 Стал смотреть на нее: и она смутилась,
 И, чтобы отомстить или скрыть смущение,
Я плеснул ей в лицо водой из ладоней.
Скажу правду, может, это прозвучит неправдоподобно:
Я, черт возьми, хочу сохранить свое изображение;
И одинокий олень, и бродяга,
Из леса в лес я перебегаю,
И снова в своих лесах спасаюсь от бури.

Аббат де Сад, комментируя это стихотворение с истинно французской сухостью,
предполагает, что описанная в нем сцена действительно имела место, и указывает
точное место в окрестностях Авиньона, не замечая, что поэт в изысканной аллегории,
основанной на истории Актеона, описывает блуждания своего разума и грезы, в которых
он предавался размышлениям о любимой женщине, и что и дама, и источник —
творения его воображения.
воображение, которое так одурачило и поглотило его; эта страсть превратила его
в одинокое существо, а его мысли стали преследователями, которые
неотступно следовали за ним и мучили его.]

[Сноска 33: Здесь и далее я привожу слова самого Петрарки,
взятые из «Secretum Francisci Petrarch;».]

[Сноска 34: Secretum Francisci Petrarch;.]

[Сноска 35: Epist. ad Posterit.]

[Сноска 36: Там же.]

[Сноска 37: Epist. ad Posterit.]

[Сноска 38: Epist. Fam.]

[Сноска 39: Сонеты 53, 54. Эти сонеты упоминает аббат де Сад.
Они доказывают, что порядок времени не сохранен в расположении
его сонетов; поскольку его письма доказывают, что это путешествие через лес
Арденн предшествовало многим событиям, описанным в стихотворениях, которые представлены
как будто о более ранней дате.]

[Сноска 40: Послание. Семья.]

[Сноска 41: Посланник показывает, что эта канцона была написана в Италии,
вероятно, когда Петрарка жил в Парме, несколько лет спустя. Тем не менее,
будучи в состоянии процитировать только то стихотворение, для которого существует достойный
перевод, я не мог удержаться от того, чтобы не привести его здесь, хотя и ссылаюсь на него.
в другой стране, а закончил есть, это практически невозможно
считают, что он был зачат в Воклюзе, и что он дышит
дух, который наполнил его в одиночестве.]

[Примечание 42: Это была не картина, а небольшой мраморный медальон. Он
с четырнадцатого века находился во владении семьи Перуцци
во Флоренции. За портретом Лауры четыре итальянских стиха
, не вошедшие ни в одно издание Петрарки.:--

"Splendida luce cui chiaro se vede
Quel bel che pu; mostrar nel mondo amore,
O vero exemplo del sopran valore
E d'ogni meraviglia intiera fede."

Есть также медальон Петрарки, похожий по форме на предыдущий,
на котором написано:

"Simion de Senis me fecit,
Sub Anno Domini MCCCXLIII."

Подлинность этих барельефов признана в Италии. В 1821 году в Париже был опубликован
памфлет с их описанием, написанный одним из членов семьи Перуцци.]

[Сноска 43: Epist. ad Posterit.]

[Сноска 44: Там же.]

[Сноска 45: Epist. ad Posterit.]

[Сноска 46: Аббат де Сад.]

[Сноска 47: Аббат де Сад.]

[Сноска 48: Аббат де Сад.]

[Сноска 49: Secretimi Francisci Petrarch;.]

[Сноска 50: Петрарка использует церковное время, в котором девятый час
соответствует шести утра.]

[Сноска 51: Полное совпадение почерка Петрарки с
надписью на гробе Лауры де Сад, обнаруженном в церкви миноритов в
Авиньоне, не оставляет никаких сомнений в том, что речь идет об одной и той же женщине. Судя по всему, это было сделано
именно для того, чтобы потомки знали, кого воспевал поэт, но чьего настоящего имени он так и не назвал.]

[Сноска 52: «Вергилий, к которому прилагается эта заметка, сохранился в
Амброзианская библиотека в Милане. В 1795 году часть листа, на котором была сделана надпись, отделилась от обложки, и библиотекари увидели под ней другой текст. Из любопытства они сняли весь лист, но пергамент был плотно приклеен, и почти стершаяся надпись осталась на дереве переплета. Под обложкой они обнаружили
записку, написанную рукой Петрарки, в которой указаны даты, когда он потерял
саму книгу и когда она была ему возвращена. Кроме того, там указаны
даты смерти некоторых его современников.
друзья, вперемешку с возгласами сожаления и печали, а также жалобами
на растущее одиночество, в которое он погружается из-за
этих повторяющихся утрат. — _Жинген._]

[Сноска 53: Тирабоски.]

[Сноска 54: «Смерть освободила меня еще раз».
E rotto 'l nodo, e'l foco ha spento, e sparso,
Contra la qual non vai forza n; 'ngegno."

_Часть II, сонет III._]

[Сноска 55: Аббат де Сад приписывает этому принцу поцелуй, которым на балу одарил Лауру один из представителей королевской семьи. Принц жестом подозвал к себе всех остальных дам постарше и благороднее и поцеловал ее.
на ее челе и веках. Присутствовавший при этом Петрарка был охвачен одновременно завистью и триумфом (сонет CCI).
Если поводом для этого комплимента послужила ее красота, а не
слава, которой она была обязана поэту, то трудно не поверить, что
он был сделан до того, как она утратила былую красоту, тем более
что упоминается, что принц отвергал всех дам старше ее.]

[Сноска 56: Уго Фосколо.]

[Сноска 57: Очерки о Петрарке, автор Уго Фосколо.]




BOCCACCIO


Семья Джованни Боккаччо происходила родом из
Ардовини и Бертальди из замка Чертальдо, крепости в Валь-д'Эльсе, в десяти милях от Флоренции. Его предки переселились в этот город и стали гражданами республики. Его отца звали
Боккаччо ди Челлино, фамилия которого происходит от имени его отца Микеле,
сократилась до Микеллино или Челлино. Так, как в горных районах
Шотландии и других местах в период становления общества,
итальянцы образовывали свои фамилии, за исключением тех, кто
сохранил имя какого-нибудь прославленного предка. Сын
Боккаччо звали Джованни, и он всегда подписывался полным именем — Джованни ди Боккаччо да Чертальдо.

 О ранних годах жизни Боккаччо известно немного, за исключением скудных и
смутных подробностей, которые он вплетает в свои произведения.  Его отец был
торговцем, человеком с хорошей репутацией, занимавшим несколько должностей
при флорентийском правительстве.  Из-за своих коммерческих спекуляций он
часто путешествовал и однажды прожил несколько лет в
Париж. Скорее всего, Боккаччо родился в этом городе. Его мать была
Француженка из очень респектабельной семьи, хотя и не благородной. Он был
оспаривается ли в сиквеле Боккаччо Ди Chellino женился на ней; но он
вероятно, что она умерла вскоре после рождения сына, и никогда не
стала его женой. Несомненно, что Джованни был незаконнорожденным; поскольку он был
вынужден получить буллу, чтобы узаконить себя, когда в конце жизни он
вступил в церковную профессию.

[Примечание: 1313.]

Боккаччо родился в 1313 году и в возрасте семи лет вместе с отцом переехал во Флоренцию.
Он рассказывает о себе, что рано проявил свои способности.
о его будущих изобретательских и романтических талантах. Когда ему было семь лет,
его охватило желание сочинять вымышленные истории, и он уже тогда
придумывал сказки, по-детски наивные, хотя никогда не слышал ни
историй, ни басен и не вращался в кругу литераторов, а также едва
был знаком с основами литературы.[58] Однако у его отца были
совершенно иные планы на его счет.
[Примечание: 1323.
;tat.
10.]
На короткое время он отдал его Джованни да Страда, отцу поэта
Зенобий обучал его основам наук, а затем передал под опеку торговца, у которого он должен был изучать арифметику и другие науки, связанные с торговлей. Таким образом, по его собственным словам, он потерял шесть ценных и невосполнимых лет. Некоторые друзья убедили его отца, что он больше подходит для занятий литературой, чем для торговли, и родитель уступил их уговорам, позволив ему изучать каноническое право под руководством известного профессора.
[Примечание: 1329.
;tat.
16.]
Доподлинно неизвестно, в какой стране он жил в то время. Он много путешествовал, и у нас есть свидетельства о том, что он побывал в Равенне,  Неаполе и Париже — как во время обучения у своего наставника-торговца, так и после.
Высказывалось предположение, что в Равенне он в детстве познакомился с Данте, который разглядел его талант и развивал его. Но
эта идея зиждется на весьма шатком основании, поскольку Боккаччо
называет его своим наставником, от которого он перенял все хорошее; а
Петрарка упоминает его в письме к Боккаччо как «того, кто был в
Твоя юность — первый наставник, первый факел, который привел тебя к учебе».
Данте умер в 1321 году, когда Боккаччо было всего восемь лет.
Поэтому вполне вероятно, что Боккаччо считал Данте своим учителем и
наставником по тем же причинам, по которым Данте называл так Вергилия.
Произведения итальянского поэта стали тем факелом, который освещал путь его соотечественника в поисках знаний. Возникла еще одна дискуссия о том, кто был его учителем канонического права.
Известно, что он много времени провел в Париже и был знаком с языком, обычаями и
и обычаи французов; и поскольку он был близок с Дионисио
Робертисом, другом Петрарки, предполагается, что он учился у
него.[59] По его собственным словам, несомненно, что в то время он находился на расстоянии
от дома, и что его отец, недовольный карьерой, которой он занимался
, досаждал ему письмами с упреками. Казалось бы,
Боккаччо ди Челлино был скупым и вспыльчивым человеком.

 Идея сделать из него юриста оказалась не более успешной, чем предыдущая.
Юноше с богатым воображением претило сухое и скучное обучение;
Ни советы его наставника, ни постоянные увещевания родителей, ни упреки друзей не могли побудить его с усердием взяться за новую карьеру.
[Примечание: 1333.
;tat.
20.]
Недовольный его успехами, отец положил конец этому эксперименту и, вернув его к коммерческим занятиям, отправил в Неаполь, приказав там и оставаться.
Судя по некоторым отсылкам в его произведениях, Боккаччо вернулся в отчий дом, который тогда находился в этом городе.
Известно, что какое-то время Боккаччо жил под
под отцовской крышей в Неаполе; известно также, что позднее он
продолжал жить там, в то время как его отец жил во Флоренции.


Боккаччо описывает себя как человека, который был очень счастлив в то время,
на равных общался с молодыми дворянами, с которыми держался очень
сдержанно, опасаясь, что его независимость будет ущемлена.  Но за ним
ухаживали, и его характер и манеры сформировались благодаря близкому
общению с распущенной, но утонченной знатью короля.
Двор Роберта. Но у него были более светлые мысли и более выдающиеся таланты
В его сердце дремала страсть, которой требовалась лишь малейшая искра, чтобы разгореться неугасимым пламенем. Однажды он случайно посетил могилу Вергилия.[60] Могила мантуанского поэта находится на холме Паузилиппо.
Она представляет собой небольшое сооружение, напоминающее грубую хижину, но явно очень древнее.
[Примечание: 1338.
;tat.
25.]
Он покрыт буйной растительностью; из его расщелин растут дикое алоэ и опунция, а плющ и другие вьющиеся растения взбираются по его склонам и густо покрывают вершину. Прямо перед ним возвышается темная скала;
Он уединенный и тихий, но всего в нескольких
ярдах от него начинается короткий подъем на вершину холма, откуда открывается вид на весь Неаполь. Непревзойденная красота этой
панорамы приводит в восторг каждого, кто ее видит.
Широкое море украшено множеством островов и живописными мысами,
образующими уединенные бухты. Земля разнообразна: здесь есть холмы,
долины и озера, возвышенности и лесистые овраги. Небо, безмятежно-
темно-синее, придает неповторимые оттенки всему, что находится под ним. Природа предстает во всей своей красе
Очаровательный вид и голос человеческого гения, доносящийся из безмолвной гробницы, говорят о силе воображения человека и о его способности передавать свои идеи во всей их теплоте и красоте своим собратьям по разуму. Такова гробница Вергилия сегодня — такой она была пятьсот лет назад, когда сердце Боккаччо пылало вновь пробудившимся энтузиазмом, когда он смотрел на нее. Он долго стоял,
созерцая это место и с восхищением вспоминая славу того, чей прах покоился в этом сооружении.
Затем он начал
сокрушался о своей злосчастной судьбе, вынуждавшей его растрачивать свои способности на
более приземленные занятия. Внезапно охваченный страстным желанием
заниматься поэзией, он по возвращении домой отбросил все мысли о
делах и с головой погрузился в творчество. И вот, уже почти достигнув зрелого возраста, движимый лишь собственными желаниями, никем не вдохновляемый и не ведомый,
отец, настроенный против него и всегда порицавший литературу, он, никем не наученный,
приступил к развитию своего ума, посвятив себя изучению тех авторов, которых мог понять, с величайшим усердием.
жадность и восторг. [61] Его гениальность и пылкий нрав способствовали его успехам.
Отец, осознав тщетность сопротивления, в конце концов
согласился с тем, что сын должен следовать своим склонностям, и оказал ему необходимую помощь.

 Вскоре произошло еще одно событие, подтвердившее его любовь к литературе и возвысившее ее в его глазах.  Он присутствовал при том, как  Петрарку экзаменовал Роберт, король Неаполя, перед его коронацией в Капитолии.
[Примечание: 1341.
;tat.
28.]
Король Роберт был философом, врачом и астрологом, но
до сих пор он презирал поэзию, будучи знаком лишь с некоторыми сицилийскими стихами и несколькими произведениями трубадуров.
Обнаружив невежество своего королевского покровителя, Петрарка,
завершив экзамен, воспользовался возможностью произнести речь в
восхищение поэзии, рассказав о ее магической красоте и благотворном
влиянии на умы и нравы людей. Он так превозносил свое искусство,
что король в присутствии Боккаччо[62] сказал, что никогда прежде не
подозревал, что под глупой оболочкой стиха скрывается столь возвышенное
возвышенно; и заявил, что теперь, на склоне лет, он научится ценить и понимать его, попросив Петрарку посвятить ему свою поэму об Африке в качестве особой милости, которой он так жаждал. С этого времени возлюбленный Лауры стал для более молодого Боккаччо Великим Аполлоном: он называл его своим наставником и учителем и со временем стал его самым близким другом.

Благодаря либеральным взглядам и щедрому покровительству короля Роберта ко двору стекались многие из самых выдающихся людей своего времени. Боккаччо с детства
мечтал увидеть людей, прославившихся
Он много путешествовал[63] и подружился со многими из тех, кто жил в Неаполе. Под руководством калабрийца Варлаама он изучал греческий язык. Барбато,
канцлер короля, Дионисий Робертис, епископ Монополи, Паоло  Перуджини,
королевский библиотекарь, Джованни Баррили — все они были его близкими друзьями.
Общаясь с ними, он развивал свои литературные вкусы, которым посвятил себя целиком.

Страстная любовь к поэзии и усердное развитие воображения сделали изучение собственной природы и ее порывов главным предметом его размышлений.
Это смягчило его сердце и открыло
Он легко поддавался любовной страсти. Он был увлечен знатной дамой из Неаполя, которую воспел во многих своих произведениях.

 Он по-разному и противоречиво описывает начало этой истории.
Из-за этого знаменитый итальянский критик усомнился в правдивости его рассказов[64].
Более вероятно, что они основаны на реальных событиях. Предметом его страсти, как свидетельствуют различные обстоятельства и его собственное заявление[65], была внебрачная дочь короля Роберта
Неаполь. Чтобы предотвратить ущерб, который был бы нанесен ее матери
имя ее матери, если бы ее происхождение было признано, ее царственный отец распорядился, чтобы ее
удочерил дворянин из дома Ачино. Она получила образование с особой тщательностью.
В очень юном возрасте вышла замуж за неаполитанского дворянина.
[Примечание: апрель
7.
1341.
;tat.
28.]
 Впервые они увиделись в церкви Сан-Лоренцо в день большого праздника.
 Она была в расцвете юности и красоты, блистала роскошными нарядами и
окружала себя всем тем великолепием, которое могут привнести знатность и
богатство. Страсть вспыхнула внезапно и была взаимной. [66]

Но все его попытки вызвать наше сочувствие тщетны. Несмотря на
весь интерес, который он пытается пробудить к их привязанности, она
выглядит как обычная интрижка. Леди Мэри была женой и, по всей
вероятности, матерью. В одном из своих произведений[67] ее возлюбленный заставляет ее рассказать,
что она была замужем за дворянином своего возраста; что до встречи с
Боккаччо они были счастливы в браке; муж обожал ее, а она была к нему
нежно привязана. Страсть, которая могла разрушить такой союз,
кажется безумием и преступлением. Что влюбленные
История о том, как я пережил великое страдание, может послужить предостережением, а также примером того,
как подобные привязанности, в силу своей природы, из-за разлуки,
подозрений и нарушения деликатности и правды, которые они влекут за собой,
даже при самых благоприятных обстоятельствах могут привести к тревоге и
несчастью. Приверженность правде — благороднейшее качество человеческой
природы. Постоянное нарушение прав, возникающее из-за тайных интриг,
унижает тех, кто прибегает ко лжи. В подробностях, которыми Боккаччо описывает свою страсть, мы видим
нарушение самых прекрасных общественных устоев; обман вместо искренности и таинственность вместо откровенности. Влюбленный
чувствовал, что его возлюбленная постоянно лжет, и, будь его привязанность благородной, он скорее отказался бы от ее удовлетворения, чем стал бы искать его в унижении и заблуждениях.

 Леди Мэри была необычайно красива. Ее волосы цвета бледного золота
обрамляли лоб, выделявшийся своими внушительными размерами; брови у нее были
черные и изящно очерченные; глаза — яркие и выразительные; ее
Красивый рот заканчивался маленьким, округлым подбородком с ямочками.
Цвет лица у нее был свежий, фигура — стройная и изящная. Она
превосходно танцевала и пела, но больше всего славилась живостью и
легкостью в общении. Она была великодушна и прекрасна.
 Сам Боккаччо был хорош собой, но его привлекательная внешность слишком рано пострадала из-за полноты.
Однако в то время ему было всего двадцать восемь лет, и он был на пике
своей формы. Его глаза были полны живости, черты лица — правильные, он был необычайно приятен и оживлён в обществе, а его манеры...
Он был вежлив и благороден, гордился своим происхождением из республики,
где царило равенство сословий, но, вращаясь в обществе неаполитанской знати,
сохранял достоинство, независимость и учтивую сдержанность, которые внушали уважение.


До сих пор Боккаччо собирал материалы для будущих произведений, но ничего не писал. По его собственному признанию, его разум стал вялым и развращенным из-за легкомыслия и праздности, но любовь к леди Мэри пробудила в нем стремление к
трудолюбию[68] и побудила заняться тем, что стало причиной его
Его имя должно быть в одном ряду с именами выдающихся писателей его страны. Его
первой работой, написанной по просьбе его прекрасной возлюбленной на заре
их страсти, был "Филокопо". Основа этого рассказа
напоминает рассказы Святого Иоанна - "О семи мудрых учителях" и т. Д.,
которые были заимствованы из Аравии и подробно раскрашены
описания восточных нравов, которыми завоевание Гранады
маврами и экспедиции крестоносцев разнообразили грубость
рыцарство Севера. Римский дворянин и его жена совершают паломничество в
Испания. Муж погибает в сражении с мавром Феликсом, королем Марморины.
 Его жена попадает в руки победителя и умирает при дворе Феликса,
родив дочь Бьянкафиоре, в тот самый день, когда родился Флорио, сын Феликса.
Детей воспитывали вместе. Происхождение Бьянкифьоре было неизвестно, ее родители умерли, не назвав своих имен и не сообщив о своем происхождении от Сципионов и Цезарей.
Но, несмотря на ее сомнительное происхождение,  Флорио влюбляется в свою прекрасную спутницу.
Его отец, взбешенный таким неудачным выбором,
привязанность разлучает их, и после жестоких издевательств над несчастной девушкой он в конце концов продает ее купцу, который увозит ее в Александрию, где ее покупает знатный вельможа и запирает в башне.
 Флорио скитается по разным странам в поисках возлюбленной.
Они переживают множество бед, но в конце концов женятся и обретают счастье.
Когда выясняется, что у них родился Бьянкафиоре, они принимают христианство. История длинная, растянутая и совершенно нечитабельная, хотя и
пронизана характерными для Боккаччо гениальными штрихами, естественными
Искренние чувства и очаровательные описания. Флорио, во время своих
беспорядочных скитаний в поисках Бьянкафиоре, прибывает в Неаполь.
Автор знакомит его со своей возлюбленной и самим собой под именами
Фьямметты и Калеоне.

Однажды начав писать, Боккаччо стал очень усердным: его следующей работой стала поэма под названием «Тезеида», или «Тезеида».
Сюжет знаком английскому читателю по «Рыцарю-рассказчику» Чосера,
модернизированному Драйденами под названием «Паламон и Арсита».
Боккаччо был если не изобретателем, то, по крайней мере, одним из первых авторов октавы, или восьмистишия (некоторые
Предполагается, что сицилийские и французские поэты опередили его в использовании этого слова (
), но он первым сделал его привычным для итальянцев. Это было
должным образом оценено ими и использовано как специально адаптированное к повествованию
поэзия. Легкость, с которой итальянский язык поддается ритму
и рифме, позволила Боккаччо облечь свои мысли в форму
поэзии; но он, по сути, не был поэтом. Было бы слишком долго вдаваться в рассуждения о разнице между силой воображения, которая создает легенды и образы персонажей и даже порождает идеальные образы, и
своеобразные атрибуты поэзии, заключающиеся в большей силе и
концентрации языка, а также внимании к обрамляющим стихотворным номерам.
Возвышенность и в то же время деликатность Данте, изящество и гармония
К Петрарке Боккаччо совершенно неприступен: да и сам он не может
соревнуйтесь даже со второсортными и третьесортными итальянскими поэтами. Его стиль
размытый и инкультурный, и ему совершенно не хватает высших достоинств
поэтической дикции. Тем не менее в повествовании есть и природа, и пафос, и красота. История «Фессалии», если не считать заимствований, — это...
Прежние его произведения достойны автора «Декамерона»: они полны страсти и разнообразия.
Он также имел то преимущество, что отказался от излюбленных его соотечественниками
механизмов сновидений и видений, которые лишали их произведения всякой
реальности и правдивости чувств, превращая их героев в пустые
персонификации, а не в живых людей из плоти и крови.

  [Примечание: 1342.
;tat.
29.]

 Боккаччо недолго наслаждался благосклонностью своей возлюбленной, когда ему пришлось вернуться во Флоренцию. Его отец потерял жену и
детей и призвал к себе сына, чтобы тот скрасил его последние годы. Он с
огромным сожалением расстался с леди Мэри; и она так сильно разделяла его
чувства, что впоследствии он написал произведение под названием «Фьямметта»,
в котором она, от лица рассказчицы, повествует об их любви и горько
жалуется на страдания, которые они пережили во время разлуки. В этой работе меньше излишеств и больше
неприукрашенной действительности, чем в предыдущих.
Начало романа невольно напоминает об авторе «Декамерона» своей живостью и
Сила языка. В одном отношении его поездка во Флоренцию в то время,
очевидно, пошла ему на пользу: он познакомился с чистым и изящным
тосканским языком. Он не упоминает об этом, но варварский диалект
Неаполя, должно быть, повлиял на его стиль. Мы не сомневаемся, что он
сразу же узнал и перенял выразительный говор своего родного города. «Декамерон» — образец тосканского диалекта, если такое название можно дать языку, который отличается от итальянского, на котором говорят во всех остальных частях полуострова, и бесконечно превосходит его по изяществу, выразительности и лаконичности.

Он обнаружил, что жить с отцом в одном доме довольно неприятно.[69]
В доме царили мрак и тишина, и никогда не было слышно радостных
звуков. Его отец был уже в преклонном возрасте и стал, если и не
всегда был, скупым и грубым, недовольным и ворчливым. Так что
необходимость видеть его каждый день, возвращаться каждый вечер в
его мрачное жилище омрачала его жизнь.
Жизнь Боккаччо. «Ах! — восклицает он, — как счастливы независимые люди, которые живут в свободе!»
страдал от гнета Вальтера де Бриенна, герцога Афинского;
которого народ в минуту отчаяния поставил над собой,
и который оказался жестоким и мрачным тираном; пока, не в силах
больше терпеть его кровавый деспотизм, горожане не восстали
против него и не вернули себе свободу.

 Главным развлечением Боккаччо было его перо. Он написал «Амето» — произведение, представляющее собой смесь прозы и поэзии, первое в своем роде.
Впоследствии эту форму переняли Саннадзаро и сэр Филип Сидни. «Амето» — это история,
чем-то напоминающая «Кима и Ифигению», в которой он снова обращается к
о себе и своей возлюбленной, как он сообщает читателю, призывая тех, кто
обладает ясным умом, прислушаться, и они найдут скрытую истину,
раскрытую в его стихах. Но вскоре произошло более приятное событие,
которое избавило его от тягостного положения. Его отец снова женился,
и ему разрешили вернуться в Неаполь.

  [Примечание: 1344.
;tat.
31.]

Он обнаружил, что в этом городе многое изменилось. Король Роберт умер. Ему наследовала его дочь Джейн.
Ее разногласия с мужем привели к ожесточенной борьбе партий среди придворных, а погоня за
Наслаждение было в моде. Был учрежден Двор любви по образцу тех, что
существовали в Провансе, под председательством леди Мэри. Влюбленные
по-прежнему были нежно привязаны друг к другу, хотя ревность и мелкие
ссоры несколько нарушали идиллию их любви. Каждое лето леди проводила
несколько месяцев в Байе в обществе, предававшемся развлечениям и
крайнему распутству. По какой-то неизвестной причине Боккаччо не сопровождал ее в этих поездках, и его терзали тысячи вопросов.
сомнения, опасаясь, что распущенные придворные нравы развратят
ее, которую он называет зеркалом целомудренной любви, и подорвут ее веру в
него. Во время одного из таких отъездов он написал поэму «Филострато»
на тему «Троил и Крессида», которую посвятил своей возлюбленной в знак
примирения. Во Флоренции он также написал «Amorosa Fiammetta», что в переводе означает «Любовная Фьямметта», — воображаемую жалобу, — и «Amorosa Visione», или «Любовное видение», — более поэтичное по своей лексике произведение, чем любое из его предыдущих стихотворений, хотя и не лишённое недостатков.
недостаток в том, что это акростих; начальные буквы каждого стиха
образуют серию сонетов и канцони, адресованных одними и теми же инициалами
"Мадонне Марии".

[Прим. автора: 1345.
;tat.
35.]

В период, когда мир опустошала чума, Боккаччо
занимался написанием "Декамерона", чтобы, как говорят, развлечь королеву
Джейн и ее двор. В предисловии он приводит несколько иную версию.
Он пишет: «С юных лет и до настоящего времени я был охвачен страстной любовью к одной особе, возможно, более благородной, чем
Это соответствовало моему скромному происхождению; за эту страсть меня хвалили даже самые сдержанные из тех, кто о ней знал, и она пользовалась дурной славой.
И все же она стала причиной многих бед и страданий для меня — не столько из-за жестокости любимой женщины, сколько из-за боли, которую я испытывал, когда мы были в разлуке. В то время я так часто наслаждался приятной беседой и добрыми утешениями друга, что искренне верю: если бы не они, я бы умер. Но Ему,
повелителю, решившему, что всему на земле должен быть конец, было угодно, чтобы моя привязанность,
Страсть, которую не могли унять ни страх, ни стыд, ни советы, со временем
ослабла настолько, что, хотя я все еще люблю, я больше не являюсь жертвой
неконтролируемой страсти. Тем не менее я до сих пор помню, какую пользу
мне приносили те, кто сочувствовал моим страданиям, и в знак благодарности
я предлагаю другим, испытывающим те же трудности, что и я когда-то, то же
утешение, которое когда-то было даровано мне. И кто станет отрицать,
что эта книга скорее для женщин, чем для мужчин. С ужасом и стыдом они прячут в своих нежных сердцах то пламя, которое
Они более жестоки, когда их чувства скрыты, и, кроме того, настолько ограничены в получении удовольствия волей окружающих, что чаще всего борются со своими чувствами и крутят в голове разные мысли, которые не могут быть веселыми, в тесном пространстве своей комнаты, что приводит к тяжелому горю и меланхолии, если их не отвлекает общение. Всего этого не случается с мужчинами, которые, даже будучи
больны, могут часто бывать в обществе, охотиться, стрелять, кататься верхом и играть — и у них есть тысяча способов развлечься. И поэтому, чтобы уравновесить
В угоду неравной доле, которую судьба отводит тем, кто слабее, я намерен рассказать для развлечения и утешения милых дам сто историй, басен, притч, повестей или рассказов — называйте как хотите — о том, что происходило в течение десяти дней с семью дамами и тремя кавалерами, которые собрались на вилле во время недавней эпидемии чумы.

Его описание чумы во Флоренции во вступлении — лучшее из всего, что когда-либо написал Боккаччо.
Это трогательная, красноречивая и яркая картина страданий, вызванных эпидемией.
безжалостная болезнь. Любопытно, что есть все основания полагать, что
Боккаччо находился в Неаполе во время вспышки чумы в 1348 году.
Но ему не нужно было напрягать воображение, чтобы описать бедствия своего родного города, ведь в Неаполе разворачивалась похожая трагедия.
И в его описании нет ничего, что указывало бы на то, что оно относится исключительно к Флоренции.

Семь юных дам из сказок встречаются в среду утром в церкви Санта-Мария-Новелла и решают покинуть несчастный город вместе с тремя джентльменами из их числа.
друзья, отправляйтесь на одну из окрестных вилл и, отгородившись от
всего, что напоминает об ужасных катастрофах, свидетелями которых вы
стали, постарайтесь, наслаждаясь невинными радостями, укрыться от
опасности. — «И, — говорит дама, предложившая этот план, — нельзя
сказать, что мы кого-то бросили, ведь это нас бросили. И помните, что
наше невинное бегство менее предосудительно, чем виновное бездействие
других».

Итальянцы приложили немало усилий, чтобы найти точные места, где располагалась компания из «Декамерона». Они находятся недалеко от
Флоренция.[70] У отца Боккаччо была небольшая вилла в
деревне Маджано, и его сын с удовольствием описывал окрестности,
в частности живописные возвышенности и плодородные долины холмов
вокруг Фьезоле. Говорят, что вилла Герарди была первым местом, куда дамы
перебрались. Вилла Пальмьери упоминается в описании роскошной резиденции, в которую они впоследствии переехали, чтобы не принимать гостей. В этом изысканном описании узкой долины
Туда Элиза ведет своих спутников, и там они купаются.
Мы видим небольшую равнину, окруженную холмами, по которой протекает река Африко.
После того как она разделилась на два рукава и спустилась со скалистых
высот, она превращается в спокойный ручей под Клаустро-делла-Докча в Фьезоле.

Собравшись в этом восхитительном месте, они, помимо прочих развлечений,
договорились, что каждый из них будет рассказывать по одной истории в день.
За десять дней, составляющих «Декамерон», они рассказали сто историй.
правило, чтобы развлечь их, я выбирал тему для каждой истории. Например, оОднажды каждый из нас должен будет рассказать историю, в которой после долгих
страданий героя или героини их несчастья заканчиваются счастливым
исходом. В другой истории все заканчивается печально. Истории
различаются по тональности — от веселых до трогательных, и в последней
Боккаччо неподражаем в деликатности и нежности чувств.

Все остальные произведения Боккаччо канули бы в Лету, если бы он не написал «Декамерон».
Их почти не читают, хотя они и подписаны его именем.
Они тяжеловесны и неинтересны; его поэзия — это не поэзия;
его проза многословна; но «Декамерон» несет на себе несомненный отпечаток
Он был гением. Его язык — это «чистый тосканский колодец», из которого, как из самого чистого источника, все последующие писатели черпали правила и примеры, формирующие правильный и изящный итальянский стиль. Он в высшей степени обладает очарованием красноречия. Неизвестно, откуда он черпал сюжеты для своих сказок, но, насколько нам известно, многие из них оригинальны, а истории о Гризельде и Саймоне, о горшке с базиликом и о горестях Гисмонды не заимствованы у других авторов. Нежность, страсть, энтузиазм, пафос и
Прежде всего, искренность его лучших произведений возводит его в
высшую лигу среди писателей всех времен и народов. Его недостатки были
свойственны эпохе. Ум Боккаччо был запятнан распущенностью неаполитанского
 двора. В своем «Декамероне» он отражает распущенные нравы окружавших его
людей: «Для человеческой природы было бы лучше, если бы ни реальность, ни ее отражение никогда не существовали».

Недостатки романа вызывали недовольство, особенно у священников, которых он, как и все романисты того времени, изображал с
раздражающая насмешка. Сальванорола проповедовал против этого и так взволновал
умы своих сограждан, что они принесли все свои экземпляры
"Декамерон", а также, можно заметить, безупречная поэзия
Петрарки и Данте, на площади Синьории в последний день
карнавал 1497 года и устроил из них костер: по этой причине
более ранние издания этих книг очень редки. После Сальваноролы она
продолжала оставаться в списке запрещенных книг. Это привело к
появлению исправленных изданий, некоторые из которых были настолько изменены, что едва ли узнавались.
Сохранилось лишь немногое из оригинала. «Декамерон» был восстановлен спустя много лет и с большим трудом. Первое полное издание
было выпущено благодаря усилиям группы молодых флорентийцев, которые
стыдились того плачевного состояния, в котором пребывало это знаменитое
произведение. Оно было опубликовано в 1527 году и получило название
«Ventisettana», или «Двадцать седьмое», а также «Дельфин».
Однако после этого печатались только испорченные издания, и даже сейчас,
когда эта книга по-прежнему находится под запретом, на титульном листе любого
полноценного издания указано:
название какого-нибудь протестантского города, Лондона или Амстердама, в качестве места, где оно напечатано.

[Примечание: 1350.
;tat.
37.]

 Возвращаемся к автору. В юбилейный год Боккаччо вернулся во Флоренцию, и о госпоже Марии больше не упоминалось, за исключением сонета, написанного много лет спустя, после смерти Петрарки, в котором он намекает на ее кончину. Он обращается к своей утраченной подруге, говоря, что она вошла в то небесное царство, к которому он так стремился, чтобы снова увидеть Лауру и свою прекрасную Фьямметту, которая сидела рядом с ней.
Бог. Неизвестно, умерла ли она до или после его переезда во
Флоренцию; но мы знаем из его собственных слов, что к тому времени его пылкая страсть улеглась и сменилась спокойной привязанностью. Его отец и теща умерли, и у них остался маленький сын
Якопо, опекуном которого стал Боккаччо. Его финансовое положение
зависело от отца, жившего во Флоренции, и ему пришлось вернуться в этот город. С этого времени он продолжал жить в Тоскане и исполнять обязанности гражданина.
Поводом для его возвращения стал визит Петрарки, который проезжал через Флоренцию по пути из паломничества в Рим, приуроченного к юбилейному году. Они уже переписывались, и Боккаччо видел поэта во всей его славе девять лет назад в Неаполе. Но теперь они впервые встретились как друзья, и между ними завязалась тесная дружба, продлившаяся до конца их жизни.

Вернувшись в родной город, Боккаччо окунулся в более бурную жизнь, чем та, которую он вел среди неаполитанской знати.
Почти сразу же его отправили с различными поручениями к Орделаффи, Малалесте,
и к Поленте, правителям различных городов Романьи, с целью
заключить с ними союз против Висконти, которые, будучи правителями
могущественного Милана и недавно присоединив к своим владениям
Болонью, стремились расширить свои княжеские владения за пределы
Апеннин.

Вскоре ему посчастливилось передать Петрарке
указ Флорентийской республики о восстановлении его в правах наследования и
письма с приглашением занять кафедру профессора в их новом университете.
[Примечание: 1351.
;tat.
38.]
Во время этого визита они укрепили свою дружбу. Петрарка тогда жил в Падуе, и его друг провел несколько недель в его доме.
 Боккаччо читал или переписывал труды Петрарки, пока тот занимался своими обычными делами.
По вечерам они сидели в саду поэта, украшенном весенними цветами и зеленью, и часами беседовали. Их сердца были открыты друг для друга.
Они разделяли любовь к античной науке, к своей стране и к своим взглядам.
благополучие Италии.[71] Боккаччо привез во Флоренцию
высказанное Петраркой намерение посетить его родной город. Но
помешали другие обстоятельства — вероятно, поэт не хотел слишком
близко соприкасаться с воинственными группировками, будоражившими
республику. Вскоре после этого он отправился в Воклюз и больше
никогда не бывал в Тоскане.

Боккаччо был скорее гражданином, чем своим другом, и выполнял несколько государственных обязанностей.
В то время Флоренция была маленькой империей, охваченной волнениями, раздираемой внутренними противоречиями и терзаемой войнами с соседними государствами.
Не проходило и дня без какого-нибудь события. Жители были полны энергии и огня; непостоянные и опрометчивые, они порой вели себя трусливо, порой  великодушно. Они были беспокойными и разносторонними, но при этом амбициозными и наделенными тем быстрым и проницательным гением, который присущ им даже сейчас, в их падшем состоянии. Они враждовали с Висконти, которые настроили против них большую роту — отряд наемников, оставшихся после вторжения англичан во Францию.
Рота вошла в Италию и продавала свои услуги разным
стандарты, или вели войну за свой счет только ради добычи. Крестьяне
флорентийской территории отважно выступили против них, и
впоследствии, при поддержке всех сил государства, они атаковали и
уничтожили этих злобных бандитов. И все же Висконти продолжали свою деятельность.
могущественные и непримиримые враги.
[Прим. автора: 1353.
;tat.
40.]
Боккаччо был отправлен в Богемию, чтобы пригласить Людвига Баварского, маркиза Бранденбургского, прийти на помощь Флоренции и ее союзникам.
[Примечание: 1354.
;tat.
41.]
В другой раз его отправили в Авиньон по поводу
Боккаччо отправился в Рим, чтобы узнать о намерениях императора Карла в отношении Италии, а также о намерениях папы римского в отношении этого монарха.


Эти политические переговоры не могли не вызвать у Боккаччо сильных партийных чувств: он ненавидел Висконти как тиранов и нарушителей мира в Италии.
Он с болью и негодованием узнал, что Петрарка поселился в Милане под покровительством его архиепископа и правителя Джованни Висконти. Он написал своему другу, чтобы выразить сожаление и неодобрение. «Я бы
«Молчу, — писал он, — но не могу; благоговение сдерживает меня, но негодование побуждает говорить. Как мог Петрарка забыть о своем достоинстве, о наших беседах о положении дел в Италии, о своей ненависти к архиепископу, о своей любви к уединению и независимости, о том, что он заточил себя в миланском дворце?» Я с такой же легкостью могу поверить в то, что волк убежал от ягненка, а тигр стал добычей олененка, как и в то, что Петрарка поступал вопреки велению своей совести, и в то, что он называл Висконти Полифемом.
чудовище гордыни, жестокости и деспотизма, должно было подчиниться его ярму
. Как Висконти мог добиться того, чего не мог добиться ни один понтифик, чего не могли добиться ни Роберт
Неаполитанский, ни император? Вы сделали это потому, что
жители вашего родного города отнеслись к вам с презрением и забрали
обратно наследие, которое они когда-то восстановили?"[72]

Ответ Петрарки был сдержанным: он вел спокойную жизнь затворника,
и предпочитал доверять не капризам толпы, а верному принцу, который заботился о его безопасности. Личное
Кроме того, общение показало ему, что человек, которого он так яростно осуждал из-за политической неприязни, достоин личной дружбы. Он не хотел оказаться в эпицентре разногласий, которыми тогда была охвачена Флоренция, и пожертвовал своей публичной ненавистью ради более нежных чувств — личной дружбы и благодарности. «Вряд ли, — говорит он в своем ответе, — я на старости лет научусь рабству.
Но если я попаду в зависимость, не лучше ли подчиниться одному, чем, как вы, целому народу тиранов?»
Петрарка был патриотом в возвышенном смысле этого слова.
Словом, он стремился цивилизовать свою страну и распространить блага просвещения.
Мир был его неизменным призывом, но в различных тираниях, терзавших Италию, он видел одно и то же честолюбие, проявлявшееся в разных формах.
Не поддерживая ни одну из сторон в борьбе против другой, но выступая за общее благо против всех, он позволял себе выбирать друзей по велению сердца и доброты.

 Боккаччо продолжал править и дополнять свой «Декамерон», который, как предполагают, был опубликован в это время. Болезнь быстро распространилась по Италии;
Популярность романа поразила даже самого автора и, должно быть, обрадовала его,
хотя он и осознавал его недостатки и то, что он может нанести ущерб принципам
общественной жизни. Со временем это чувство усилилось, и он упрекал своего друга Майнардо де Кавальканти, флорентийца по происхождению,
но жившего при дворе неаполитанской королевы, за то, что тот пообещал своей жене и другим дамам из своего дома, что они прочтут «Декамерон».
Он умоляет его отказаться от этого обещания ради него самого и ради них, чтобы их умы не были запятнаны рассказами, в которых
деликатность и даже приличия были забыты; "и если не ради них"
он продолжает: "ради моей чести. Они, прочитав это,
сочтут меня самым порочным и распущенным из людей; ибо кто будет рядом, чтобы
в свое оправдание заявить, что я написал это, когда был молод, и меня подтолкнули к работе
приказами, которым нельзя не повиноваться?

Для славы Боккаччо хуже всего не пятна, омрачающие красоту «Декамерона», а произведение, которое, к сожалению, вышло из-под его пера.
 Оно называлось «Корбаччо». Он влюбился в прекрасную и
благородная вдова из Флоренции, которая относилась к нему с презрением и насмешками, отомстила ему этим произведением, в котором он порочит весь женский пол в целом и эту даму в частности.
Его стиль настолько тяжел для восприятия, что вряд ли кто-то из современных читателей возьмется его читать.

Пока мы сокрушаемся по поводу столь вопиющего безвкусицы, было бы неплохо забыть об этом и вспомнить о тех огромных благах, которые Боккаччо даровал человечеству благодаря своей пылкой и бескорыстной любви к литературе и особенно благодаря его выдающимся усилиям по созданию и распространению знаний.
греческого языка и литературы. В этом деле он намного превзошел
Петрарку, у которого был Гомер, но он не умел его читать.

 Он доказал свой энтузиазм самым убедительным образом. Он родился в бедной семье, едва сводившей концы с концами, но тратил большие суммы на приобретение древних рукописей: многие из них он переписывал собственноручно. Его труды в этом направлении были поистине огромны: он переписал множество томов поэтов,
ораторов и историков, среди которых упоминаются
все произведения Тацита и Ливия, Теренция и Боэция, а также
Он изучал различные трактаты Цицерона и Варрона, а также многие труды отцов церкви.
Он совершал путешествия в поисках рукописей и рассказывает об одном случае, который показывает, как часто его труды заканчивались разочарованием.
Он посетил знаменитый монастырь Монте-Кассино в надежде найти там древние рукописи, доселе неизвестные.
Он попросил отвести его в библиотеку, и его подняли по лестнице на чердак, открытый непогоде.
Там на полу лежали книги, поеденные молью и покрытые плесенью.
Пока он с негодованием разглядывал материалы
К ужасу, охватившему его, ему рассказали, что монахи имели обыкновение стирать записи со своих священных пергаментов и заменять их обрывками из
ритуалов, которые они с готовностью продавали соседним
деревенским жителям.

 Его энтузиазм, как и энтузиазм Петрарки, не ограничивался античностью. Он
не только чувствовал и ценил гениальность Данте, но и стремился
вдохновить других тем восхищением, которое испытывал сам.
 Он пробудил во флорентийцах осознание достоинств этого великого поэта.
Он был поэтом и убедил университет учредить кафедру для изучения «Божественной комедии».
Он сам был первым профессором на этой кафедре и написал комментарии к нескольким книгам, а также «Жизнь Данте».
Обычно эти комментарии считаются неподлинными, но трудно понять, на каком основании. Он заимствует рассказ о любви Данте к Беатриче из своего собственного произведения «Новая жизнь»; и во всех остальных подробностях его жизни информация, которой он располагает, скудна, но, насколько мы можем судить, верна. Его подлинная
Восхищение красотами произведений его любимого автора привело его к сожалению о том, что Петрарка не восхищался им в достаточной мере. Он тщательно и изящно переписал для себя всю поэму и отправил ее поэту-лауреату с поэтическим посланием, в котором просил его уделять больше внимания и восхищения их прославленному соотечественнику. Петрарка был нетерпим к
мысли о том, что все, написанное на народном языке, недостойно внимания образованного человека, и принял свой подарок с холодностью, которая сквозила в его притворных похвалах. Эта знаменитая рукопись
принадлежит библиотеке Ватикана. Упомянутое послание адресовано "
Фрэнсису Петрарке, прославленному и единственному поэту" и подписано "твой
Giovanni da Certaldo." Рукопись иллюминирована, и герб
Петрарки, состоящий из золотого бруска на лазурном поле со звездой,
украшает начало каждой песни. Есть несколько исправлений, и
все написано четким и красивым почерком. По странному недосмотру ни одно современное издание Данте не было сверено с этим знаменитым экземпляром.


Боккаччо еще больше способствовал изучению греческого языка.
выдающийся и самобытный. В те времена, когда литература только начинала заявлять о себе, не было ничего удивительного в том, что иностранный язык был полностью забыт. Знание греческого языка немного распространилось во времена крестовых походов, когда жители Запада часто посещали Константинополь, а впоследствии торговые связи Венеции и Генуи не дали ему полностью исчезнуть. Но этот язык был лишь разговорным и в значительной степени вытеснен лингва франка. Петрарка прочел несколько
диалоги Платона с епископом Варлаамом, но его знания были очень
небольшое. Для Боккаччо похвалу-это из-за неутомимый и успешный
труда в греческой литературе. Он учился, находясь в
Неаполе, у Варлаама и Паоло Перуджино; но его главные усилия были связаны с
периодом его пребывания во Флоренции. Несмотря на бедность, он не жалел средств на сбор рукописей, так что есть основания полагать, что все греческие книги, которыми владели тосканские герцоги, и все знания о них, распространившиеся по Европе, были собраны до того, как их вывезли из Тосканы.
Константинополь, который был обширным городом, по крайней мере в Италии, был создан благодаря трудам и стараниям Боккаччо. Когда он навестил Петрарку в Милане, тот вскользь упомянул некоего Леонцио Пилата, калабрийца, который, проведя почти всю свою жизнь в Греции, называл себя уроженцем этой страны. Этот человек в совершенстве владел языком: Петрарка познакомился с ним в Вероне, и они вместе читали несколько отрывков из Гомера. Боккаччо увидел в этом благоприятную возможность для осуществления своей похвальной затеи.
Греческий язык был частью гуманитарного образования его соотечественников. Пилат
находился в Венеции: Боккаччо добился от флорентийского правительства
указ о введении должности профессора греческого языка в их
университете, отвез его в Венецию и убедил Пилата принять эту
должность и вернуться с ним во Флоренцию, где он поселил его в
своем доме.[73] Вместе они работали над латинским переводом
Гомера, который Боккаччо переписывал собственноручно. Полное отсутствие
словаря и грамматики делало эту задачу непостижимо трудной;
и не в последнюю очередь среди трудностей, с которыми Боккаччо пришлось
бороться, был жестокий, неукротимый и угрюмый нрав его
гостя. Это был человек, который, по мнению Петрарки, никогда не смог бы улыбнуться,
и чьи манеры были настолько дикими, что он заявил, что даже его
любовь к греческому языку не могла заставить его пригласить его во второй раз к себе домой.
Внешность его была отталкивающей, привычки отвратительными, разговор мрачным
и необщительным. Он был гордым и вспыльчивым и, ненавидя итальянцев, не скрывал своего отвращения к ним. Он был недоволен собой и
Он всегда мечтал оказаться где-нибудь в другом месте, а не там, где был.
Однако учтивый и любезный Боккаччо, привыкший к утонченности двора и любивший элегантность и веселье светской жизни,
три года держал его у себя дома, потакая его прихотям и занимаясь с ним.


Тем временем его нравственные устои претерпели благотворные изменения благодаря наставлениям и примеру Петрарки.
[Примечание: 1359.
;tat.
46.]
Он навестил этого замечательного человека в Милане и провел с ним несколько недель в тесном общении, что принесло ему огромную пользу.
в конце своих дней. Петрарка, чья душа очистилась в борьбе с
страстью к благородной женщине, учил его, что ученость мало что
дает тому, кто ею обладает, если она не сочетается с нравственными
принципами и добродетельными привычками. Эти беседы пробудили в
Боккаччо желание обуздать свои страсти. Он видел и ценил пример деликатности и благородства, который подавал ему друг.
И хотя ему не сразу удалось подражать ему, он осознал свои обязанности:
в нем пробудилась совесть и зародилась любовь к справедливости, что позволило ему...
со временем ему удалось победить привычки и пороки, которым он до сих пор был порабощен.


Необычное обстоятельство завершило дело, начатое его бесценным другом.
Живой и восприимчивый ум Боккаччо с трудом поддавался влиянию разума.
Но перемены, на которые не могли повлиять любовь к нравственной истине и
требования хорошего вкуса, произошли благодаря суевериям и страху.
[Примечание: 1361.
;tat.
48.]
 Однажды в Чертальдо прибыл картезианский монах и потребовал аудиенции
с Боккаччо, который принял его с радушием и выслушал со вниманием.
Монах рассказал, что в его монастыре в Сиене недавно жил брат по имени
Пьетро Петрони, человек исключительной набожности, который с особым
рвением молился об обращении грешников. На смертном одре он позвал к себе своего друга, Джоваккино Чиани, и передал ему несколько посланий, которые нужно было передать разным людям. Смысл посланий заключался в том, что они должны изменить свою жизнь и задуматься о спасении. Как только монах умер,
Чиани отправился выполнять поручение и первым делом приехал в Чертальдо. Затем он создал экспозицию из ошибок Боккаччо и выше
все Распространенность пороков, обусловленных его сочинения, и которые
были ловушку и соблазн для молодой, умоляя его, чтобы включить его
таланты, которые он до сих пор оказывают на службе духа
зло, во славу Бога и святых; он говорил, что он был
подстрекаемые тщетной славы, которая сделала его лучше искать под аплодисменты
мире, чем пользу своему Творцу; и какую награду он мог рассчитывать,
кроме вечного наказания в загробной жизни? «Я не щажу ваши уши, —
продолжал рьяный Чиани, — и не так щепетилен, потому что
через меня говорит Петроний, который сейчас взирает на нас с небес».
Поэтому, словами того блаженного мужа, я увещеваю, молю и повелеваю
тебе изменить свой греховный образ жизни, отказаться от поэтических
увлечений и стать учеником и проповедником божественной истины.
Если ты не внемлешь моему голосу, я предсказываю, во имя его, что
твоя порочная жизнь закончится плачевно, а смерть придет раньше, чем ты
предвосхищаю; так что твоим мирским занятиям и жизни
немедленно будет положен конец;" и, чтобы придать своим словам
силу сверхъестественного откровения, он рассказал Боккаччо о
некоторых событиях из своей жизни, которые, как он полагал, были
известны только ему самому, но которые были открыты монаху
Петрони. Затем он попрощался, сказав, что собирается выполнить
аналогичную миссию еще для нескольких человек, в том числе для
Петрарки.

Боккаччо был в ужасе. Суеверный страх терзал его душу; он доверчиво внимал тому, что ему рассказывали, и решил сдаться.
богословие и покаяние. Первым его порывом было продать свою библиотеку
и полностью отказаться от поэзии. Тем временем он рассказал о своем визите
и о том, как он на него повлиял, своему близкому другу и наставнику
Петрарге.

 Петрарка всю свою жизнь следовал нравственным принципам; он
был самоаналитиком и самокритиком. Его не так-то просто было вывести из состояния спокойного благочестия и веры угрозами и обвинениями.
Он ответил другу письмом, полным здравого смысла и добрых чувств. В те времена письмо было трактатом; древним
История была разграблена, и все знания автора хлынули потоком. Но есть отрывки, которые заслуживают того, чтобы их процитировать.
"Ложь и обман," писал он, "часто прикрываются религией; но я не выскажу окончательного суждения, пока не увижу посланника." Возраст этого человека, его лицо, глаза, манеры, жесты, голос и слова, а главное — суть и смысл того, что он говорит, помогут мне понять его. Вам сообщают, что жить вам осталось недолго и что вы должны отречься
поэзия и светская литература. Поначалу эти слова привели меня в ужас и
опечалили. Как я мог предвидеть твою смерть без слез? Но, поразмыслив, я пришел к выводу, что ты с ужасом и сожалением смотришь на то, что на самом деле должно было бы стать поводом для радости,
ведь так ты отделяешься от мира и, как и все мы, приходишь к размышлениям о смерти и стремишься к той высоте, где никакие мирские искушения не осквернят душу. Из этих наставлений вы узнаете, как
обуздать свои страсти и изменить образ жизни.
Но я призываю вас не отказываться от крючков и крючков для ловли рыбы, которые вызывают отвращение и причиняют вред только слабым, но придают сил и утешают сильных духом».

 Рассмотрев эти доводы с разных сторон, Петрарка заключает: «Если вы
продолжите придерживаться своего решения и не только откажетесь от учебы, но и выбросите все инструменты для обучения, я с радостью заберу ваши книги;
И я бы предпочел купить их, чем допустить, чтобы библиотека столь великого человека
была разбросана по всему миру.[74] Я не могу назвать цену, не могу
не зная ни их ценности, ни количества. Подумайте об этом и поразмыслите,
не можете ли вы, как я давно хотел, провести остаток своих дней со мной. Что касается вашего долга передо мной, то я о нем не знаю и не понимаю,
что это за глупые угрызения совести. Вы не должны мне ничего, кроме любви,
и то лишь потому, что каждый день вы платите мне, за исключением того, что,
постоянно получая от меня, вы все равно остаетесь в долгу. Вы жалуетесь на бедность.
Я не буду прибегать к привычным утешениям и приводить примеры из жизни выдающихся людей, потому что вы их уже знаете. Я восхищаюсь вами за то, что вы
Вы предпочли бедность, сочетающуюся с независимостью, богатству и рабству, которые вам предлагали.
Но я не хвалю вас за то, что вы отвергли ухаживания друга. Я не в силах обогатить вас.
Если бы я мог, я бы не прибегал ни к словам, ни к перу, а говорил бы с вами на деле. Но того, что достаточно для одного, хватит и для двоих; одного дома вполне может быть достаточно для тех, у кого одно сердце. Твое нежелание прийти огорчает меня,
и еще больше огорчит, если ты усомнишься в моей искренности».
Боккаччо поддался на уговоры друга и раскаялся в своих словах.
Его рвение угасло, но нравственные устои остались непоколебимыми.
 Он принял духовный сан и попытался скрыть те свои сочинения, которые возмущали благочестивых.

 Он был очень беден: его наследство было невелико и делилось с братом  Якопо, к тому же оно уменьшалось из-за различных расходов, связанных с его стремлением приобретать книги и расширять свои познания.  Однако он прожил жизнь свободным человеком и не желал быть в подчинении. Отрывок из письма Петрарки, в котором говорится об этом, касается его отказа от почетной должности и
Он не соблазнился ни прибыльной, но обременительной должностью апостольского секретаря, ни приглашением Петрарки, не желая обременять человека, чьи средства были весьма ограничены. Однако он совершил самую болезненную ошибку, приняв предложение богатого покровителя, что породило в нем гордость, а не привязанность.

Сенешаль Аккиаджооло был флорентийцем, поселившимся в Неаполе.
Он долгое время был советником и другом Людовика, принца Тарентского, второго
мужа королевы Иоанны. Он сопровождал его во время бегства во Францию
и поддерживал в трудные времена. Когда дела в Неаполе пошли
После того как Джейн и Людовик вернулись на трон, Аччиаюоло стал первым человеком в королевстве: его назначили сенешалем.
Но его власть и влияние не ограничивались одним местом.
[Примечание: 1363.
;tat.
50.]
Он претендовал на ученость, был другом и корреспондентом Петрарки.
Он был гордым и высокомерным и хотел, чтобы его считали щедрым человеком.
Он пригласил Боккаччо поселиться в его дворце в Неаполе и заняться написанием истории жизни сенешаля.
Боккаччо поддался на уговоры, поверив в реальность
Он принял предложение великого человека, полагаясь на его дружбу и благородство.

Великий человек принял его с явной радостью и наобещал много выгод в будущем, но, когда его проводили в комнату, предназначенную для его проживания, он понял, что его радушно приняли неискренне. Сенешаль жил в великолепном дворце, украшенном всеми мыслимыми и немыслимыми предметами роскоши.
Комната, отведенная Боккаччо, была убогой и тесной. В ней стояла одна грязная, плохо застеленная кровать для него и его брата Якопо.
Его посадили за один стол с
конюхи и младшие слуги, а также целая толпа нахлебников.
Нужда Боккаччо была не настолько велика, чтобы вынуждать его терпеть такое недостойное обращение, и его дух восстал против этого.
Он сразу же переехал в дом своего друга Майнардо де
Кавальканти, который принял его радушно и с почестями,
обнаружил, что во время второго визита, на который его уговорили
некоторые друзья, Аккьяджуоло совершенно не знал о правилах
гостеприимства и был совершенно лишен великодушия и деликатности.
Он покинул Неаполь и отправился в Венецию.

Здесь он провел три счастливых месяца с Петраркой. К ним присоединился грек Леонцио Пилато. Их круг общения состоял либо из ученых мужей, либо из венецианской знати.
Друзья получали огромное удовольствие от близости и непринужденности общения. Через три месяца Боккаччо вернулся во Флоренцию, хотя там свирепствовала чума, и Петрарка переживал за него.

Тем не менее жизнь во Флоренции плохо подходила для нового образа жизни, который он себе наметил. Город постоянно сотрясали
из-за внутренних распрей или предательства иностранных принцев, которых они
призвали на помощь во время войны. Боккаччо покинул этот
раздираемый противоречиями город и поселился в замке Чертальдо,
где полностью посвятил себя учебе. Его дом сохранился до наших
дней. Чертальдо расположен на холме и возвышается над плодородной
долиной, орошаемой рекой Эльза.[75] Окрестности очень живописны,
их украшают многочисленные замки и деревенские поселения. Кукуруза,
виноград и оливки украшают долину и возвышенности;
Земледелец собирает три урожая подряд. Здесь
Боккаччо написал большинство своих поздних произведений, и влияние
Петрарки заметно в выборе сюжетов и языка. Об этом
приходится сожалеть, поскольку его отказ от итальянского языка был
ошибочным, и вместо произведений, полных воображения и
гениальности, мы получили тяжеловесные трактаты и неточные
исторические хроники. Латынь Боккаччо была невыразительной и примитивной.
Он ничего не смыслил в структуре языка и не мог облечь свои мысли в
присущее ему красноречие: он просто тараторил.
Он предпочел сухие кости скелета мертвого языка, вместо того чтобы использовать живой и энергичный язык, который он породил.


Его первая работа в этом новом направлении потребовала огромных усилий и эрудиции для того времени.
Он приступил к ней по предложению Гуго IV, короля Кипра и Иерусалима.
В ней рассказывается о генеалогии богов и связях между различными божествами прекрасной греческой мифологии. В течение многих лет она оставалась стандартной
книгой, из которой итальянцы черпали все свои знания по этому предмету; и
Несомненно, это было полезное произведение. Следуя своему замыслу — стать
учителем своего времени и познакомить соотечественников с забытыми знаниями, — он впоследствии составил словарь древних рек, гор и лесов. Его пытливый ум всегда находил новые темы для пера. Он обнаружил, что у женского пола нет своего историка, и посвятил себя служению женщинам, написав жизнеописания выдающихся женщин. В ней он описывает идеал
добродетельной матроны и доходит до крайности, характерной для реформаторского движения.
распутница. Ее поведение должно быть не только строго корректным, но она должна
даже не смотреть по сторонам; она должна мало говорить, мало есть и избегать
пения и танцев. Отданная домашним заботам, она должна быть простой в одежде
и даже умеренно любить своего мужа. После этого он написал
работу под названием "De Casibus Virorum et F;minarum Illustrium", в которой
он описывает бедствия и невзгоды, связанные с историей.
случившееся с королевскими или знатными особами. Таким образом, все свое время он проводил
среди книг и приобрел репутацию ученого и человека высоких моральных качеств.
жизнь, что высоко подняло его в глазах сограждан.

 В результате он дважды был назначен послом к папе
Урбану V.
[Примечание: 1365.
;tat.
52.]
 Во время первой миссии он отправился в Авиньон, где был
встречен с почестями, особенно Филиппом де Кабассолем, близким
и любимым другом Петрарки. По возвращении он очень хотел
проехать из Генуи в Павию, чтобы повидаться с лауреатом, но ему
помешали дипломатические обязанности. Чтобы загладить свою вину,
он собирался навестить его в Венеции. Сохранилось его письмо на
латыни, в котором он пишет:
Интересный рассказ об этом последнем путешествии: он адресован Петрархе, по которой Боккаччо скучал, так как она снова уехала в Павию. Боккаччо узнал об этом, только когда добрался до Болоньи, и чуть было не отказался от поездки. «По дороге, — пишет он, — я встретил Франческо (_зятя Петрархи_), к великой моей радости. После радостной и дружеской встречи я стал присматриваться к этому человеку». Его невозмутимое
выражение лица, размеренная речь и мягкие манеры пришлись мне по душе: я похвалил ваш выбор, как и все, что вы делаете». По прибытии в Венецию он «...
Я получил, — пишет он, — множество приглашений и принял приглашение Франческо  Аллегри.  Я не воспользовался вашим любезным предложением и не поселился под крышей вашей дочери на время отсутствия ее мужа.  Я предпочел бы остановиться на постоялом дворе, а не становиться причиной скандала, который мог бы разразиться, несмотря на мои седины и тучную фигуру.

Однако я отправился навестить Франческу, которая, узнав о моем приезде,
вышла мне навстречу с такой радостью, словно это вы сами вернулись.
Но, увидев меня, она смутилась, покраснела и опустила глаза.
Затем, после робкого приветствия, она обняла меня с сыновней и скромной нежностью.
Поговорив немного, мы пошли в ваш сад и увидели там нескольких ваших друзей.
Здесь она в самых искренних и добрых выражениях предложила мне ваш дом, ваши книги и все, что вам принадлежит, в свойственной ей степенной манере. Пока мы разговаривали, подошла ваша любимая внучка. Она с улыбкой посмотрела на меня, и я с радостью взял ее на руки. Сначала мне показалось, что я вижу своего собственного ребенка[76]: ее лицо так похоже на мое.
Улыбка, те же смеющиеся глаза; жесты, походка и осанка — все было
похоже, только она была немного выше ростом — ведь, когда я видел ее в
последний раз, ей было всего пять с половиной лет. Если бы у них был
одинаковый диалект, их лица были бы похожи своей простотой. Я не
видел никакой разницы, кроме того, что у твоей сестры были золотистые
волосы, а у моей — черные. Увы! Пока я ласкал ее и был очарован ее речами, воспоминания о моей утрате вызвали слезы на моих глазах.
Я отвернулся, чтобы скрыть свои чувства."

"Я не могу передать всего, что сказал и сделал Франческо по возвращении; его
Частые визиты, когда он узнал, что я не собираюсь переезжать в его дом; и то, как радушно он меня принимал.
Достаточно одного случая: зная, что я беден, чего я никогда не скрывал,
в поздний час перед моим отъездом из Венеции он отвел меня в другую
часть дома, а перед тем как попрощаться, протянул ко мне свои длинные
руки, сунул мне в руки кошелек и исчез прежде, чем я успел возразить
или поблагодарить его.

После того как Боккаччо был вознагражден этими знаками настоящей дружбы, его постигло одно из тех унизительных разочарований, которые тоже
Такие мысли часто приходят в голову тем, кто готов довериться доброй воле и предложениям о помощи от людей, называющих себя их друзьями. Никколо ди
Монтефальконе, аббат знаменитого картезианского монастыря Сан-
Стефано в Калабрии, пригласил его поселиться у себя,
расхваливая удобное расположение своего дома, богатую библиотеку и
возможность наслаждаться досугом.
[Примечание: 1370.
;tat.
57.]
 Боккаччо принял приглашение и отправился в путь. Он прибыл поздно вечером к воротам уединенного монастыря, но вместо того, чтобы
Вместо ожидаемого теплого приема он обнаружил, что аббат поспешно покинул монастырь посреди ночи, чтобы избежать встречи с ним.
Справедливо возмущенный Боккаччо написал гневное письмо и, покинув негостеприимный монастырь, отправился в Неаполь, где его снова радушно принял его друг Майнардо де Кавальканти.

Во время своего визита в Неаполь Боккаччо получил множество предложений о гостеприимстве и покровительстве.
Среди прочих, королева Неаполя Иоанна и король Майорки Джакомо пытались убедить его поступить к ним на службу, но Боккаччо был по натуре гордым и независимым человеком: он был
Обманутый внешней дружбой, он отверг положение слуги: он предпочел свой тихий дом в Чертальдо благосклонности великих мира сего.
Даже возобновившиеся уговоры Петрарки не заставили его передумать, и он вернулся в Тоскану.
[Примечание: 1372.
;tat.
59.]
[Примечание: 1373.
;tat.
60.]
 Когда он снова приехал в Неаполь, то сделал это только для того, чтобы повидаться с друзьями, без каких-либо скрытых намерений, и вскоре вернулся в тихий Чертальдо, где занялся публикацией своего труда «Генеалогия богов».

Старость и немощь настигли его раньше времени: он страдал от мучительной и неприятной болезни, которая превратила его жизнь в тяжкое бремя. Он утратил силы и ясность ума; его конечности отяжелели, свет небес стал невыносим; память ослабла, и книги перестали приносить ему удовольствие. Его мысли были сосредоточены на могиле, к которой, как ему казалось, он стремительно приближался. Проведя в таком состоянии несколько месяцев, однажды он почувствовал сильный жар, который усиливался
Ближе к ночи. Его тревожные мысли обратились к прошлому: ему казалось, что его жизнь была потрачена впустую и принесла лишь угрызения совести. Рядом с ним не было ни одного друга: его единственной сиделкой была старая няня, которая, не понимая причины его беспокойства, раздражала его бессмысленными и вульгарными утешениями. Его лихорадка усилилась; он думал, что умирает, и боялся смерти. Его мужество, которое до сих пор его поддерживало, вдруг покинуло его. До сих пор он избегал врачей, не веря в их искусство.
Теперь же он был вынужден обратиться к одному из них, чьи лекарства...
Это принесло ему облегчение и отчасти восстановило здоровье. [77]

 Вместе с телесными силами к нему вернулась и ясность ума.
Он долго добивался от флорентийских властей какого-нибудь
почетного упоминания в память о великом Данте. Наконец был издан указ об учреждении должности профессора для
публичного толкования «Божественной комедии» с целью, как
говорилось в указе, способствовать распространению знаний и
добродетели среди ныне живущих и их потомков. Должность
профессора была предложена Боккаччо: он
получал жалованье в сто флоринов в год и читал лекции в церкви Сан-Стефано. Результатом его работы стал комментарий к первым семнадцати песням «Ада», написанный ясным, простым и изящным языком, полный превосходных критических замечаний и ценных иллюстраций.

Таким образом, остатки своих угасающих сил он потратил на то, чтобы воздать должное памяти знаменитого поэта, чьим гением он так искренне и горячо восхищался.
Оскорбительное отношение к нему — единственное пятно на безупречном в остальном характере Петрарки.
Но, несмотря на это, он пробудил в себе
В то время как его ум был способен постигать и комментировать утонченные и возвышенные красоты Данте, его физические силы угасали, а чувствительность была сильно потрясена смертью его любимого друга Петрарки.
[Примечание: 1374.
;tat.
61.]
Сначала он узнал об этом из публичных сообщений, а затем получил подтверждение в письме от Франческо Броссано, зятя поэта, который передал ему наследство в размере пятидесяти флоринов на покупку мехового плаща для зимних занятий. В ответ Боккаччо написал письмо, полное скорби и восхищения. «Он не скорбел, — писал он, — по
мертв, и воздастся ему за его добродетели, но не за тех, кто пережил его и был брошен в бурные волны жизни без лоцмана».
Он бы посетил его могилу, если бы позволяло здоровье, и попросил Броссано позаботиться о его посмертной репутации и опубликовать его поэму «Африка», которая была известна миру лишь по фрагментам. По просьбе Петрарки Броссано переписал стихотворение и отправил ему, но тот не дожил до получения письма.

 Он чувствовал приближение смерти, и смерть Петрарки стала для него последней каплей.
на землю. Он составил завещание и назвал сыновей своего брата Якопо своими
наследниками. Он оставил наследие, те, кому он был должен вернуться к дружбе
и услуг; и он пришел к выводу, оставляя его библиотека, в первую
например, к его духовным наставником, Мартино да Синья, чтобы пойти, после того, как его
смерти, в монастыре Санто-Спирито, во Флоренции, на благо
из старательный.

Он пережил Петрарку всего на год и умер в Чертальдо 21 декабря 1375 года на 63-м году жизни. Причиной его смерти стала
незначительная на первый взгляд болезнь, которая в его ослабленном состоянии оказалась смертельной.
и усугублялась его постоянным применением. Он был похоронен в Чертальдо,
в церкви святых Якова и Филиппа. Его сын присутствовал на его похоронах
и воздвиг гробницу, на которой была начертана латинская эпитафия,
сочиненная самим Боккаччо, в которой он упоминает эту благородную любовь
о литературе, которая характеризовала его на протяжении всей жизни: "_Patria Certaldum;
studium fuit alma poesis._" О нем оплакивали по всей Италии; но его
о потере больше всего сожалели в его родном городе, поскольку во время своего пребывания здесь
он искупил свои ранние безрассудства, посвятив жизнь
развитие литературы и религии, а также гражданские обязанности.

В то время как все с восторгом читают лучшие произведения его творческого гения,
ученые всех эпох должны быть благодарны ему за неустанные труды по сохранению древних рукописей, многие из которых, не будь его, были бы навсегда утрачены.


[Сноска 58: Genealogia Deorum.]

[Сноска 59: Baldelli.]

[Сноска 60: Филиппо Виллани.]

[Сноска 61: Генеалогия. Деор.]

[Сноска 62: Генеалогия. Деор.]

[Сноска 63: Там же.]

[Сноска 64: Тирабоски.]

[Сноска 65: Филокопо.]

[Сноска 66: Эта дама Мария не может быть принцессой Марией,
признанной внебрачной дочерью короля Роберта. Последняя была
обезглавлена во время беспорядков в Неаполе, через год после смерти
Боккаччо. В стихах Боккаччо говорится, что он пережил свою даму Марию,
Фьямметту, как он ее называл, на много лет, а его сочинения доказывают,
что ее королевское и незаконнорожденное происхождение всегда оставалось
тайной.]

[Сноска 67: La Fiammetta.]

[Сноска 68: Rime.]

[Сноска 69: Ameto.]

[Сноска 70: Baldelli.]

[Сноска 71: Письма Петрарки.]

[Сноска 72: Петрарка не упоминает об этом странном обстоятельстве ни в одном из своих писем.
Не хотели ли флорентийцы таким образом наказать его за поездку в Авиньон, хотя сами же приглашали его поселиться у них?
Однако в другой раз горожане обратились к папе с просьбой дать поэту бенефиций в пределах их города, чтобы побудить его переехать к ним.
Возможно, выражение, использованное в письме Боккаччо, было ироничным.]

[Сноска 73: Гиньене.]

[Сноска 74: Учености тех времен не делает чести
Известно, что библиотеки этих двух великих возрожденцев науки были утрачены вскоре после их смерти. Библиотека Боккаччо, правда, была уничтожена в результате несчастного случая: она сгорела во время пожара в монастыре, куда он ее передал. Но Петрарка истлел в
дворце, подаренном Венецианской республикой для его приема и
сохранения, так что впоследствии были обнаружены пыльные фрагменты.
что осталось от старинных пергаментов, на сбор которых лауреат потратил так много времени и труда.
]

[Сноска 75: Бальделли.]

[Сноска 76: Неизвестно, кто был матерью этого ребенка или
внука, который умер таким юным. Кроме того, у Боккаччо был сын,
живший во Флоренции, которого он не упоминает в завещании, но который
присутствовал на его похоронах и воздвиг надгробную плиту.]

[Сноска 77: Baldelli, Cod. San. Epist. I.]




ЛОРЕНЦО ДЕ МЕДИЧИ

(считается поэтом);

ФИЧИНО, ПИКО ДЕЛЛА МИРАНДОЛА, ПОЛИЦЦИАН,
ПУЛЬЧИ и др.


После смерти Петрарки и Боккаччо дело просвещения было в какой-то степени утрачено. Изучение греческого языка и поиск
выпуск рукописей был прекращен. Первым человеком, который обратил внимание на этот язык
, был Эммануил Хрисолорас, знатный грек, которого
часто отправлял в Италию с посольствами император Италии
Константинополе, а свободное время посвящал преподаванию своего родного языка
во Флоренции. Его учеников было много: среди них были и такие. Poggio
Браччиолини был самым выдающимся. Он обнаружил и собрал
огромное количество ценнейших рукописей. Помимо философской и прекрасной поэмы Лукреция, мы обязаны ему полным собранием сочинений.
Квинтилиан, Плавт, Стаций, Силий Италик, Колумелла и многие другие. Некоторые из них сохранились только в найденной им копии и таким образом были спасены от неминуемого уничтожения. «Я нашел их не в библиотеках, — говорит он, — чего требовало их достоинство, а в темном и мрачном подземелье на дне башни, где они влачили жалкое существование». Филельф тоже был страстным коллекционером. Дискуссии между Римской и Греческой церквями привели в Италию нескольких греческих ученых и философов, благодаря которым итальянцы познакомились с учением Платона.
[Примечание: 1438.]
 Главным популяризатором их идей был Гемист Плифон, который был учителем Хризолора, но пережил его на много лет.
Они противостояли аристотелевской философии, которая долгое время была единственной, преподаваемой в школах Италии. Но их яркая красота и воображение очаровывали всех, кто их слышал. Козимо Медичи стал их последователем и решил основать во Флоренции академию для изучения и распространения их учения. Он поручил Марсилио Фичино, сыну своего любимого врача, пройти обучение у преподавателей платонической философии.
[Примечание: 1453 год.]
Космо также был основателем Медицейской библиотеки. Захват Константинополя турками способствовал развитию образования.
Космо защищал многих ученых греков, нашедших убежище во Флоренции, и они распространяли культуру и знания по всему полуострову.

[Примечание: 1464 год.]

Вскоре после этого умер Козимо, а поскольку его сын Пьеро прожил недолго,
Лоренцо унаследовал его богатство и политическое влияние. Лоренцо
воспитывался с особой заботой. Ему повезло с матерью. Мадонна
Лукреция была незаурядной женщиной.
Он был человеком выдающихся способностей, любителем науки и покровителем ученых мужей.
Сначала он был учеником Джентиле д’Урбино, епископа Ареццо, а затем — Кристоферо Ландино.
Между учителем и учеником установилась теплая привязанность.
Вскоре он проявил свой благородный нрав, а его любовь к поэзии проявилась еще в раннем возрасте. Однако после смерти Космо и его отца Пьеро
его жизнь перестала быть чередой праздных занятий и юношеских забав.
Его постигло множество бедствий.
[Примечание 1478.]
Заговор Пацци был направлен против него и его брата.
Жертвой стал Джулиано, а сам он с трудом избежал кинжала убийцы.
Едва он избавился от этих внутренних угроз, как столкнулся с еще более серьезными внешними — со стороны неумолимого врага, папы Сикста VI. Этот папа объединил почти всю Италию против Флоренции,
заявив в то же время, что Лоренцо был объектом их нападок и что, если его
принесут в жертву, Флоренция обретет мир. Лоренцо стойко и с достоинством
противостоял этой коалиции.
[Примечание 1479 года.]
С героической отвагой он взял всю ответственность на себя и сдался в плен королю Неаполя.
[Примечание 1480 года.]
 Благодаря своей твердости и талантам он убедил этого монарха заключить договор, выгодный и почетный для Флоренции, и его авторитет в республике укрепился как никогда. С этого времени он
занялся установлением прочного мира в Италии, не
преследуя своей цели малодушными уступками, а
внимательно следя за развитием событий и проводя
разумную политику, направленную на сохранение
баланс сил между итальянскими государствами.

 Он был рад отвлечься от тревог и забот, связанных с его общественной деятельностью,
погрузившись в поэзию и философию. Он любил литературу и изобразительное искусство и посвящал им много времени и средств. Он поощрял изучение греческого языка и был страстным платоником. Его главными друзьями были литераторы: Полициано, Марсилио Фичино и три брата Пульчи. Он занимался развитием Пизанского университета и укреплением его репутации. Он учредил ежегодный праздник в честь
В 1469 году, в год 250-летия со дня рождения и смерти Платона, его утонченная философия стала модной в Италии. Все образованные люди писали и говорили о Платоне.
Во Флоренции, в частности, классическое образование было обязательным условием для того, чтобы считаться хорошо образованным человеком.

 Одним из главных достижений Лоренцо было возрождение родного языка. Со времен золотого века Петрарки и Боккаччо прошло столетие,
но итальянский язык, вместо того чтобы оправдать надежды,
возложенные на него при зарождении, оставался немым и бесславным. Пренебрежение
Упадок отечественной литературы, который так быстро наступил, можно
приписать именно этим людям, и в особенности Петрарке, который
позорил то, что он называл вульгарным языком, и утверждал, что
латинский язык — единственное достойное средство, с помощью
которого образованные люди должны выражать свои мысли, — и какой
латинский! Однако стремление к совершенствованию, которое
является самым ценным качеством человеческой натуры, побудило
его последователей развивать и понимать инструмент, который он
дал им в руки. Они
приступили к критическому изучению латыни; в конце концов, это
Возможно, именно благодаря безыскусной латыни Петрарки мы обладаем теми знаниями о структуре и тонкостях этого языка, которыми обладает современный ученый. Если бы он не показал миру, что главная цель, достойная их стремления, — подражать произведениям Вергилия и Цицерона, никто бы не приложил столько усилий, чтобы в совершенстве овладеть языком римлян.

Однако, несмотря на то, что это преимущество было получено благодаря его ошибке, его воображение и гений остались в тени.
Он писал мало прозы и совсем не писал стихов ни на латыни, ни на
В Италии появился вульгарный язык. Писатели, получившие образование у Козимо, Полициана и Фичино, по-прежнему придерживались унаследованной традиции и писали на латыни. Лоренцо первым нарушил эти правила и выразил на родном языке хрупкие и утонченные идеи, навеянные поэтическим воображением. Как поэт он занимает высокое место: ему недостает ни возвышенности, ни изящества Данте, ни элегантности, нежности и несравненной
сладости Петрарки, но его достоинства самобытны и бросаются в глаза:
 его стихи украшают простота и живость. Его любовные стихи полны
Его стихи полны огня и идут от самого сердца; его описания восхитительны благодаря
своей правдивости, изяществу и полету фантазии; его слог — это слог настоящего поэта.

Примечательно, что, хотя в душе Лоренцо таился зародыш настоящей поэзии, он начал писать стихи в манере, которая кажется холодной нашему северному воображению: он решил любить и решил писать стихи о той, кого любил.
Но, будучи поэтом и человеком, чье сердце легко открывалось для теплых чувств, он, несомненно, вкладывал в свои устремления много искренних чувств. Он сам говорит:
Обо всех этих обстоятельствах он рассказал в комментарии к своим первым сонетам.


Его брат Джулиано был глубоко привязан к прекрасной девушке по имени
Симонетта, умершая в расцвете красоты: предполагается, что он
намекает на нее, описывая волнение, вызванное публичными
похоронами прекрасной молодой особы, чьи поклонники толпились
вокруг открытого гроба и в последний раз смотрели на бледное
лицо предмета их обожания, которое было открыто для их взоров,
сопровождая похороны слезами. Все красноречие и талант Флоренции
мы приложили все усилия, чтобы почтить ее память в прозе и стихах. Лоренцо
сам сочинил несколько сонетов, и для придания им большего эффекта он
попытался представить, что он тоже был любовником, оплакивающим безвременную кончину
конец одной возлюбленной, и затем он снова подумал, что мог бы написать
с еще большим чувством, если бы смог найти живой объект, которому можно было бы
выразить свое почтение. Он оглядывал красавиц Флоренции в поисках той, чьи совершенства, по его мнению,
удовлетворяли бы его и были бы достойны искренней и постоянной привязанности. Наконец, в общественном месте
На одном из фестивалей он увидел девушку, столь прекрасную и привлекательную, что, глядя на нее, сказал себе: «Если бы эта особа обладала утонченностью, умом и талантами той, что недавно умерла, то, несомненно, она превзошла бы ее в личном обаянии».
Познакомившись с ней, он понял, что его самые смелые мечты сбылись: она была невероятно красива, умна, жизнерадостна, но при этом полна достоинства и очарования. Жаль, что, читая его сонеты, мы скорее испытываем холод, чем тепло.
Они кажутся написанными скорее разумом, чем сердцем:
И все же они нежны и изящны, и пылкому юноше-итальянцу нетрудно полюбить красивую девушку, даже по приказу.


Один из этих сонетов отличается простотой и изяществом, присущими поэзии Лоренцо.
Мы приводим его перевод мистера Роско, но он нас не удовлетворяет. Мистер Роско писал в то время, когда в моде были
избитые стихотворные формы, привнесенные подражателями Александра Поупа.
Но это замечание относится в основном к началу сонета.
Заключение лучше, но в целом сонет оставляет желать лучшего.
яркость и живость оригинала. Счастливы те, кто может сослаться на это.
[78]


"Пусть тот, кто жаждет величия, будет благословлен,
Пусть его радость будет в гордых чертогах и блистательных дворах;
Пусть он использует свои таланты ради удовольствия или ради золота,
Пусть его бесчисленные заботы не знают покоя.
Пусть его маленькое поле пестрит полевыми цветами,
Пусть его ручей журчит в тихих заводях,
Птица, чья влюбленная трель возвещает о приходе весны,
Убаюкивает мои тревоги слаще колыбельной.

И тенистые леса, и скалы, и высокие холмы,
И мрачные пещеры, и вольный бег природы,
И какая-нибудь робкая нимфа, спешащая прочь,
В моем сознании роятся нежные мысли
О тех сияющих глазах, которые тщетно скрывает отсутствие;
Ах, нежные мысли! вскоре они затеряются среди городских забот.

В честь этой дамы было написано множество сонетов и канцонов, воспевающих ее совершенства и его страсть, но он ни разу не упоминает ее имени. От современных ей поэтов, Полициана и Верини, которые обращались к ней, и Валори, написавшего биографию Лоренцо, мы узнаем, что ее звали Лукреция и что она происходила из знатного рода Донати.
Один из ее предков, Куцио Донато, прославился своими военными подвигами. Но это была взаимная любовь.
вызывает наше сочувствие, и нет никаких признаков того, что Лукреция относилась к своему
возлюбленному с большим пылом, чем он того заслуживал; ибо, как бы Верини ни старался
доказать, что он был достоин взаимности за свою привязанность,
должно сложиться иное мнение, когда мы узнаем, что вскоре после этого он женился.
некоторое время спустя он вздыхал не по Лукреции, а по Клариче дельи Орсини; и
хотя обычно приводится оправдание, что на этот брак было дано согласие.
он хотел порадовать своих родственников, и, как он выражается, "Я принял за
жена, или, вернее, была дана мне"; и все же, поскольку Лукреция, должно быть, была жертвой
Что касается его послушания, приятно осознавать, что она не обращала внимания на его пустые или лживые заверения.


Другие его стихи были написаны в качестве отдыха от напряженной работы, и многие из них проникнуты пылкой чувственностью или беззаботным весельем.

Самое известное из них — «La Nencia da Barbarino», в котором он заставляет влюбленного восхвалять свою возлюбленную в просторечии. Это был рискованный эксперимент, но Лоренцо он удался. Его стихотворение совершенно лишено
притворства и очаровывает своей искренностью и простотой.
Эту песню повторяли и пели все во Флоренции. Многие пытались
подражать этому стилю, но тщетно. Они жаловались, что, хотя прославляли многих
крестьянских девушек, Ла Ненсия да Барбарино была единственной
деревенской красавицей, снискавшей народную любовь.

 Его «Карнавальные песни»
живые и самобытные, он был изобретателем этого стиля. Он делал все возможное, чтобы разнообразить и усовершенствовать
общественные развлечения во Флоренции, а во время карнавала —
периода веселья и радости в католических странах — он ввел
процессии и танцы, описанные в романе, были восхитительны.
По обычаю, женщины собирались в группы по двенадцать человек и, взявшись за руки, пели, танцуя в кругу. Лоренцо сочинил несколько canzoni a ballo, которые стали любимыми песнями для таких случаев.
 Одна из них —


"Ven venga Maggio
E 'l Gonfalon selvaggio," &c.

«Добро пожаловать, май,
С деревенским знаменем» и т. д. —


 самая красивая и задорная песня, написанная к маю.  Его
шествия и маскарады также служили поводом для стихов.  Группы людей
ходили по городу в костюмах, изображая триумфы или
Лоренцо писал песни, которые они распевали, проходя мимо.
Удивительно, что, какими бы свободными и энергичными ни были
флорентийцы, в песнях, сочиненных для них, никогда не говорилось о
свободе, а только о любви: любовь была их единственной темой — любовь,
которая часто граничила с распущенностью, но при этом описывалась с
такой правдивостью и красотой, что, должно быть, оказывала сильное
влияние на ослабление и даже развращение тех, кто составлял эти
веселые компании. Канцоны Лоренцо
страдают от этого недостатка.

 Лоренцо был верным и добрым, но не слишком любящим мужем.  Его чувства
Он всегда был дисциплинирован, и если он был слишком чувствителен к
влиянию красоты, то все его поступки регулировались тем превосходным
чувством справедливости и долга, которое является его выдающейся
чертой. До нас дошли его элегические строфы, которые свидетельствуют о
том, что когда-то он страдал от борьбы с собой и ошибок, связанных со
страстью, и она заставляла его думать не о том, что одобрял его разум.
Как же эта поэма отличается от тех, что были посвящены Лукреции
Донати. Здесь нет ни платонической утонченности, ни утонченности, ни самодовольства, ни
подражание Петрарке; ясная и изящная манера изложения;
искренность и сила чувств, пронизывающие каждое выражение;
отпечаток искренней сердечности, украшенный всей утонченностью,
которую порождает настоящая страсть. «Ах, — восклицает он, —
если бы мы были женаты!»
Родись ты раньше или я появись на свет позже!
Эти строфы даже не закончены и, вероятно, были сокрыты, как
раскрывающие тайну, которую было бы смертельно опасно открыть миру.


Помимо оживленных и веселых песен и припевов, в которых Лоренцо
Непревзойдённый поэт, он написал несколько описательных поэм: в одной из них рассказывается история о том, как его любимый загородный дом под названием Амбра был унесён течением реки Омброне. Он изображает виллу в виде нимфы, в которую влюблён речной бог, и, как одна из героинь Овидия, она становится жертвой его домогательств. Описания в этой поэме живые, правдивые и изящные. В «Соколиной охоте» подробно описываются злоключения, которые подстерегают сокольников: он упоминает по именам нескольких своих друзей.  «Где Луиджи Пульчи, — восклицает он, — тот
мы не слышим его? Он уже ушел в ту рощу, потому что им овладел какой-то каприз
, и он удалился, чтобы обдумать сонет ".

[Примечание: апрель
8.
1492]

Лоренцо умер в раннем возрасте сорока четырех лет от болезненного и
необъяснимого расстройства, которое, поразив его желудок, породило
идею, что он был отравлен. Он был внимателен и ласков до самого последнего
момента, старался внушить сыну свои политические взгляды
и делал все возможное, чтобы облегчить горе окружающих.
После его смерти произошло много событий, которые поразили даже Макиавелли, в то время еще совсем молодого человека.
Молодой человек, которого считали чудотворцем. Его оплакивали все.
Упадок его семьи, случившийся вскоре после его смерти из-за недостойного поведения его старшего сына Пьеро, вновь поверг в скорбь его друзей, переживших его.




 МАРСИЛЬО ФИЧИНО


Литературные пристрастия Космо, таланты и выдающиеся качества Лукреции, матери Лоренцо, а также пример и покровительство самого Лоренцо сделали его эпоху золотой для поэтов и философов.
 Уже упоминалось, что ради распространения знаний о платоновских доктринах Космо позволил своему сыну
Любимый врач, получивший образование в области изучения и развития этих наук.
Марсилио Фичино родился во Флоренции 18 октября 1433 года.
Его первым наставником был Лука Кваркальо, вместе с которым он читал
Цицерона и других латинских авторов, уделяя особое внимание Платону, которым он восхищался и которого любил. Его отец, будучи бедным, отправил его учиться в Болонью, к неудовольствию Марсильио.
Но, к счастью, однажды во время случайного визита во Флоренцию отец привел его к Козимо Медичи, который был поражен
Увидев ум на его лице, он сразу же, несмотря на юный возраст,
решил, что тот станет опорой его платонической академии, и,
обратившись к отцу, сказал: «Вас послали к нам небеса, чтобы
вылечить тело, но вашему сыну, несомненно, суждено исцелить
разум».[79] Он принял его в своем доме, и Марсильио не уставал
выражать свою благодарность и говорить, что Марсильио стал ему
вторым отцом. С тех пор он был предан платонизму. В возрасте двадцати трех лет он
написал «Платонические учения». Платон был его кумиром; он говорил о Платоне,
так думал Платон и чуть не сошел с ума от Платона, его глубочайших и самых удивительных тайн. Знаменитый Пико делла Мирандола разделял его
увлечения и энтузиазм. Однако только после того, как он написал
«Устав», по совету Космо он выучил греческий, чтобы лучше понимать своего любимого автора. В качестве первого результата своих исследований он перевел на латынь «Гимны Орфея».
Он также перевел «Трактат о происхождении мира», приписываемый Гермесу  Трисмегисту, и, представив его Козимо, получил от него награду.
в дар ему была преподнесена _подере_, или небольшая ферма, принадлежавшая его собственной вилле в
Канеджи близ Флоренции, а также дом в городе и несколько великолепных
рукописей Платона и Плотина.
[Примечание: 1468.
;tat.
35.]
После этого Фичино занялся переводом всех трудов Платона на латынь, который завершил за пять лет. Впоследствии он принял духовный сан, и Лоренцо назначил его настоятелем двух церквей и каноником Флорентийского собора, в связи с чем он передал свое имущество братьям.
[Примечание: 1475.
;tat.
42.]
Он был бескорыстным и безупречным человеком: кротким и приятным в общении.
Ни бурные страсти, ни желания не нарушали спокойствия его духа.
 Он любил уединение и с удовольствием проводил время за городом в
обществе своих друзей-философов.  Здоровье его было слабым, и он часто
страдал от тяжелых недомоганий, но это не мешало ему с прежним рвением
продолжать свои исследования.  Сикст IV и Мэтью
Корвин, король Венгрии, пытался уговорить его, делая щедрые предложения,
поселиться при одном из их дворов, но тот не соглашался
Флоренция. Многие иностранцы, особенно из Германии, приезжали в Италию специально для того, чтобы увидеть его и поучиться у него. Он умер вон первого октября, 1499, в возрасте шестидесяти шести лет. В 1521 году
мраморная статуя была воздвигнута в Флоренции в его памяти.




GIOVANNI PICO DELLA MIRANDOLA


Поскольку было упомянуто имя Пико делла Мирандола, невозможно
не уделить немного внимания человеку, который был предметом славы и восхищения
Италии. Джованни Пико делла Мирандола, граф делла Конкордия, родился
в 1463 году. Его отец, Джан Франческо Пико, был сеньором Мирандолы
и Конкордии, а мать звали Джулия Боярдо. С ранних лет он
проявлял незаурядные способности к пониманию и запоминанию.
Он был склонен к литературным и поэтическим занятиям, но в возрасте
четырнадцати лет, как младший сын в семье, предназначенной для служения церкви, был отправлен в Болонью для изучения канонического права.
Проведя в Болонье два года, он решил посвятить себя философии и посетил самые знаменитые школы Франции и Италии, где, обучаясь у самых известных профессоров и споря с ними, приобрел эрудицию, которая вызывала удивление и восхищение современников. К греческому и латыни он добавил знание иврита, халдейского и арабского языков. Он
рассказывает, как самозванец обманом заставил его купить за большие деньги
семьдесят еврейских манускриптов, которые, как ему сказали, были подлинными,
составленными по приказу Ездры и содержали самые сокровенные тайны
религии. Это были книги Каббалы, или Преданий, которые, по мнению
евреев, были собраны по приказу Ездры.
В возрасте 23 лет Пико делла Мирандола посетил Рим во времена правления Иннокентия VIII.
Там он опубликовал 900 тезисов — диалектических,
моральных, физических, математических, теологических и т. д. и т. п. — в качестве
Спорьте с кем угодно на эту тему. Эти утверждения до сих пор
присутствуют в его трудах — печальный памятник педантизму эпохи,
который мог отвлечь столь выдающееся мышление от более возвышенных и
полезных занятий в пользу изощренных и легкомысленных схоластических
аргументов. Но в те времена они заставляли считать Пико чем-то
необыкновенным, почти божественным. Однако они привели его в раздражение,
и из зависти другие ученые мужи объявили тринадцать из этих утверждений еретическими.
В ответ он написал пространное опровержение.
Это лишь усугубило его положение. Дважды его вызывали в папский трибунал, но оба раза признавали невиновным. Эти преследования заставили его пересмотреть свою жизнь. Красивый, молодой, богатый, с приятными манерами, он до сих пор наслаждался радостями, свойственными его возрасту, но теперь посвятил себя благочестию, сжег свои любовные стихи и занялся теологией и философией. Последние годы своей жизни он провел во Флоренции в обществе Лоренцо и его друзей. Он был рядом с Лоренцо в его последние минуты.
веселый разговор с ним, что любезный человек провел свои последние часы,
говорят, что он должен встретить смерть с большим удовлетворением после этого
интервью. Все писатели восхваляли Пико за его благотворительность и
великодушие; он умер в 1494 году, всего на тридцать втором году жизни.




ANGELO POLIZIANO


Политиан составлял третью группу и был самым близким другом Лоренцо. Он родился в Монте-Пульчано, небольшом городке недалеко от Флоренции.
Его звали Анджело, а его отца — Бенедетто ди Чини. Сын взял фамилию по месту рождения, изменив Пульчано на
Более благозвучное имя — Полициано. Он родился 24 июля 1454 года.
Его отец был беден, из-за чего в юности он называл себя Анджело Бассо.
В детстве его привезли во Флоренцию, где он учился у самых известных ученых того времени — Кристоферо  Ландино и Джованни Агиропило. Неизвестно, получил ли он это преимущество благодаря заботе отца или доброте Лоренцо Медичи,  поскольку неизвестно, в каком возрасте он впервые попал в поле зрения этого щедрого покровителя.  По его собственным словам, «почти с самого детства я был
вырос в этом приюте добродетели, во дворце великого Лоренцо Медичи,
князя процветающей Флорентийской республики». [80] Эти слова
совпадают с общепринятым мнением о том, что в очень юном возрасте
он привлек внимание Лоренцо своим стихотворением «Giostra di Giuliano de'
Medici», написанным в честь первого турнира Джулиано, как сообщает Лука
Пульчи написал еще одно стихотворение в честь Лоренцо. Это стихотворение
состоит из 1400 строк, но так и осталось незаконченным. Оно обрывается в тот момент, когда вот-вот должен был начаться турнир. Стихотворение начинается с обращения
Лоренцо, а затем переходит к описанию юношеских увлечений
Джулиано, его равнодушия к женской красоте и того, как его сердце покорила прекрасная Симонетта. Далее следует описание Венеры и острова
Кипр: оно обрывается на полуслове, как это часто бывает с юношескими опытами.
Однако красота и разнообразие идей, а также плавность и изящество стиха заставляют критиков усомниться в том, что поэма была написана в столь юном возрасте, когда автору было всего четырнадцать. По крайней мере,
вызывает сожаление тот факт, что впоследствии он занялся сочинением музыки
на латыни: хотя его поэзия на этом языке полна жизни и энергии,
что отличает ее от любой другой поэзии того времени, она все же
не может сравниться с подлинным потоком мысли, в который поэт так
легко погружается, когда пишет на родном языке.

 С тех пор как он поселился во дворце Лоренцо, он
брал уроки у самых прославленных людей своего времени, и его успехи
свидетельствовали о его способности к обучению. Здесь он наслаждался обществом
просвещенной матери Лоренцо, Лукреции Торнабуони, любительницы
Лоренцо был поэтом и сам писал стихи. Впоследствии Лоренцо назначил его наставником своих детей, но с Моной Клариче он не поладил. Когда
Лоренцо был втянут в опасную войну, положившую начало его политической карьере, он отправил жену и детей в Пистойю с
Полицианом в качестве наставника. Полициан часто писал Лоренцо письма, в которых рассказывал о благополучии и занятиях его семьи. «Пьеро, — пишет он, — никогда не отходит от меня, а я — от него.  Я бы хотел быть полезным вам в более важных делах, но раз уж это поручено мне, я с радостью берусь за работу».
— У всех ваших родных все хорошо. Пьеро учится понемногу, и мы бродим по городу, чтобы развлечься. Мы ходим в сады, которых в этом городе множество, а иногда в библиотеку маэстро Дзамбино, где я нашел несколько хороших книг на греческом и латыни. Джованни[81] целыми днями катается на своем пони, за ним следует толпа зевак. Мона Кларисса в добром здравии, но не получает удовольствия ни от чего, кроме хороших новостей от вас, и редко выходит из дома».
В другом письме он просит дать ему больше полномочий в вопросах обучения мальчиков: «Что касается
Джованни, его мать нанимает ему в чтении Псалтири, которую я не
значит, предаю. Хотя она отказалась вмешиваться в его жизнь, это замечательно
то, как он ладил." Монна Клариче была довольна репетитором не больше, чем
он ею. Она пишет своему мужу: "Я бы не хотела, чтобы ты делал из меня
басню Франчо, какой я была из Луиджи Пульчи; и что мессер Анджело
не следует говорить, что он остается в моем доме вопреки мне. Я сказал тебе,
что, если ты этого хочешь, я не против, чтобы он остался, хотя он и позволил себе тысячу дерзостей в мой адрес. Если ты этого хочешь, я
Я терпелив, но не могу поверить, что так будет всегда».
В таком положении Политиан сокрушался из-за того, что мадонна Лукреция уехала из Пистойи, и жаловался ей на одиночество, которое его там окружало.  «Я называю это одиночеством, — пишет он в письме Лукреции, — потому что
Монсеньор запирается в своей комнате, и его единственным собеседником является мысль.
Я всегда нахожу его таким печальным и встревоженным, что мне становится еще тоскливее.
Когда я остаюсь одна, устав от занятий, меня одолевают мысли о чуме и войне, сожаления
по прошлому и страх за будущее; и я ни с кем
поделиться своей грезы. Я не нахожу мою дорогую мону Лукрецию в ее комнате,
которой я мог бы излить свои жалобы, и я умираю от скуки".[82]

В возрасте двадцати девяти лет он был назначен профессором
греческого и латинского красноречия во Флорентийском университете. Счастливый в дружбе со своим покровителем, он
испытывал неудобства только из-за литературных распрей, в которых обычно
проявлял терпение и достоинство. Он пользовался большим уважением во
всей Италии и получал
Он получил церковное назначение и однажды был отправлен послом к папскому двору.


На протяжении многих лет ему сопутствовала исключительная удача и счастье:
 невзгоды начались после смерти Лоренцо.
[Примечание: 1492.
;tat.
38.]
У него есть длинное письмо к Якопо Антикварио[83], в котором он трогательно и живо описывает
последние дни своего любимого покровителя. Он рассказывает о советах, которые давал сыну, и о беседе со своим духовником, во время которой он с удивительным спокойствием и мужеством готовился к смерти. Однажды он спросил у
слуги, на что Политиан ответил: «Узнав мой голос, — пишет он, — и ласково взглянув на меня, как всегда, он сказал: «О, Анджело, ты здесь?»  и, протянув ко мне свои вялые руки, крепко сжал мои ладони. Я не могла сдержать рыданий, но, пытаясь скрыть их, отвернулась.
Он же, ничуть не смутившись, продолжал держать меня за руки.
Но когда он понял, что я не могу говорить из-за слез, он постепенно
отпустил меня, и я поспешила в соседнюю комнату, где дала волю
своему горю и слезам».

Считается, что несчастья, обрушившиеся на семью Медичи после смерти Лоренцо,
разбили сердце Полициано. Самонадеянность и
недальновидность Пьеро привели к тому, что он и все, кто носил его имя, были изгнаны.
 В это время в Италию вторглись французские войска под предводительством Карла VIII.
Они вошли во Флоренцию и вместе с неблагодарными горожанами разграбили и разрушили дворец Медичи, а также знаменитый
Лаврентийская библиотека была разграблена и уничтожена во время беспорядков. Политиан
написал в честь Лоренцо трогательную латинскую монодию. [84]


"Кто принесет из вечных вод,
Из бьющих ключом ручьев — неустанный родник?

Чтобы днем в безрадостном горе,
Чтобы ночью мои слезы лились.

Как черепаха оплакивает свою подругу,
Как лебедь поет о своей грядущей судьбе,
Как печальный соловей жалуется,
Так я изливаю свою боль и свои песни.

О, жалкое, жалкое утешение!
О горе! превыше всех прочих скорбей!»

Когда он пел эти стихи после смерти Лоренцо, убитый горем из-за
печальной утраты, которую они воспевали, и последовавшими за ней
неприятными событиями, его охватила скорбь, и сердце внезапно
разрыдалось от избытка чувств.
Он умер на месте от сердечного приступа. Он скончался 24 сентября 1494 года,
едва достигнув 40-летнего возраста, пережив своего прославленного друга
чуть больше чем на два года.




 БЕРНАРДО ПУЛЬЧИ

Более известным итальянским поэтом, чем Полициано, является Луиджи Пульчи, автор
«Морганте Маджоре». О его личной жизни известно очень мало.
В этой семье, одной из самых древних во Флоренции, было три брата.
Она ведет свое происхождение от одной из французских семей, поселившихся в этом городе во времена Карла Великого.
однако их состояние пошатнулось. Бернардо, старший, написал
элегию о Козимо Медичи; и еще один очень милый и изящный сонет
о смерти Симонетты, которую любил Джулиано Медичи. Он перевел
эклоги Вергилия на итальянский и написал другие пасторальные стихи.




LUCA PULCI


Лука Пульчи написал "Джостру ди Лоренцо", о котором упоминалось выше; различные
стихотворные послания и две более длинные поэмы; одна называется "Дриадео д'
Любовь", пастораль, основанная на мифологических баснях; и другая,
"Чириффо Кальванео", романтическая повествовательная поэма, лишенная этого
интерес и поэтическое совершенство, необходимые для того, чтобы привлечь читателей в наши дни.




ЛУИДЖ ПУЛЬЧИ
Луиджи Пульчи — самый известный из братьев. По
инициативе Лукреции Торнабуони, матери Лоренцо Медичи, о которой
ранее упоминалось за ее таланты и любовь к литературе, он написал
«Морганте Маджоре». Бернардо Тассо, отец великого поэта, рассказывает,
что читал канты в том виде, в каком они были написаны, за столом у
Лоренцо.[85] О последних годах жизни Луиджи Пульчи ничего не известно. Алессандро Дзилиоли, «Неизданные мемуары итальянца»
В книге «Поэты», цитируемой Апостоло Дзено, говорится, что Пульчи умер в нищете в Падуе и что из-за нечестивости его сочинений ему было отказано в христианском погребении. Однако это единственный автор, который упоминает об этом, и на его слова не стоит полагаться.

 Поэма «Морганте Маджоре» вызвала много споров о том, является ли она пародией или серьёзным произведением.
 Здесь мало по-настоящему трагического, но много романтического и интересного,
смешанного, как в трагедиях Шекспира, с
комедия. Правда, Пульчи, рассказывая о чудесах, делает это на столь разговорном языке, что это умаляет достоинство его героев и величие описываемых приключений. Но в этом он скорее подражает, чем пародирует реальную жизнь, особенно жизнь рыцарских веков, в которых удивительным образом сочетались величие и нелепость. При чтении поэмы трудно понять, в чем суть спора, является ли она
нечестивой или пародийной. Сразу видно, что серьезные части поэмы
Она может быть возвышенной и трагичной. Эссе доктора Паницци ясно и недвусмысленно говорит об этом.
Вместе с ним мы можем процитировать Уго Фосколо, который пишет, что «комический юмор итальянских повествовательных поэм возникает из-за контраста между
постоянными попытками авторов придерживаться форм и сюжетов,
характерных для народных сказителей, и стремлением этих авторов,
благодаря своему таланту, сделать эти сюжеты интересными и
возвышенными». Несомненно, так и есть. Пульчи, как и другие
писатели, сочинявшие романтические поэмы, вводит в них элементы комедии, или, скорее,
фарс, и это было сделано намеренно. Только Тассо в своей «Герusalemme» придерживался классических форм и сохранил возвышенное эпическое величие, не смешанное с остроумием и насмешками.

 Происхождение романтических сказаний о Карле Великом и его паладинах, столь популярных благодаря Ариосто и воспетых Пульчи, Боярдо и другими поэтами, было предметом многочисленных исследований. До них были «Приключения рыцарей Круглого стола короля Артура».
Французские авторы утверждали, что они также основаны на историях о Карле Великом, но доктор
Паницци считает, что они имеют валлийское происхождение: он цитирует Марию Французскую,
которая утверждает, что перевела несколько фаблио с британских оригиналов; и Чосер, который в «Рассказе Франклина» пишет:


"Эти древние благородные бретонцы в былые времена
 слагали песни о разнообразных приключениях,
на своем родном бретонском языке;
 эти песни они исполняли на своих инструментах,
 или сами сочиняли для собственного удовольствия."


Длинные повествовательные романы Амадиса Галльского и Пальмерина Английского
(которые викарий спас от всеобщего сожжения "Дон Кихота"
библиотека), как предполагается, основаны на различных старых преданиях.
В обычном повествовании они тесно связаны друг с другом. Точно так же можно предположить, что приключения французских рыцарей основаны на песнях и романсах,
созданных в честь любимых героев. Все они постоянно ссылаются на авторитет архиепископа Турпина. Считается, что этот романс был написан во времена Первого крестового похода: папа Каликст II цитирует его в булле, датированной 1122 годом, и называет подлинным. Из этого, как из единого источника, итальянцы черпали или делали вид, что черпают, различные приключения своих героев. Во всех их поэмах они одни и те же.
Их характерные черты сохранены, однако многие из этих персонажей даже не упоминаются у Терпина.
События, описанные в его книге, — это войны Карла Великого в Испании против сарацин и поражение паладинов в битве при Ронсевале из-за предательства Гано.


Милон, дальний родственник Карла Великого, и Берта, сестра императора, были родителями Орландо. Его детство прошло в безвестности и лишениях из-за того, что Милон и его жена были изгнаны из города, когда стало известно об их браке. Он одевался на пожертвования
Четверо юных друзей принесли ему ткань, чтобы укрыть его: двое купили белую, а двое — красную.
Так у Орландо появился герб del quartiere.
 Карл Великий увидел его по пути в Рим. Орландо привлек внимание своего императорского дяди тем, что стащил тарелку с мясом для своей матери.
За это его признали, пожаловали ему замки и земли, он стал опорой трона и женился на Альде, или Альдабелле, которая также была связана с королевской семьей.


Следующим по значимости после него был его кузен Ринальдо.
Монтальбано. Монтальбано, или Монтобан, — город на берегу реки Тарн, недалеко от места ее впадения в Гаронну. Считается, что он был основан в 1144 году, после выхода книги архиепископа Турпена, в которой нет ни слова ни о городе, ни о его владельце. Это неприступная крепость, и даже сейчас самая древняя ее часть называется Шато-де- Рено. У Аймона, герцога Дордонского, было четверо сыновей. Старшего звали Ринальдо.
В приступе ярости он убил племянника Карла Великого  Бертело ударом шахматной доски.
Вместе со всей семьей, кроме
Его отец был изгнан и объявлен вне закона. Они ушли в леса и стали вести жизнь разбойников.
Затем они отправились в Гасконь, где Йон, король Бордо, выдал свою сестру Клариссу за Ринальдо и разрешил ему построить замок Монтобан. После нескольких злоключений Ринальдо отправился в Святую землю, а по возвращении заключил мир с императором. Сюжет этих поэм строится главным образом на предательстве Гано из Майнца, которому Карл Великий постоянно доверяет, а тот постоянно его предает, вымещая свою злобу главным образом на
против прославленных воинов своего двора, пока их защищает
двоюродный брат Ринальдо Малагжи, или Могис, сын Бьюва, или Буово, из
Эгремона. Малагжи воспитала фея Орианда, и он стал великим чародеем.
Чтобы разбавить серьезные образы драмы, в нее введен Астольф,
английский кузен Орландо, который, как и он, происходит от  Карла
Мартелла. Астольф — хвастун: он постоянно
затевает великие дела, которые не в силах совершить; но он
щедр, храбр до безрассудства, учтив, весел и необычайно
красив.

Семейство романтических героев было описано наиболее подробно, поскольку
оно служит введением ко всем поэмам. Но вернемся к Пульчи,
который был нашим непосредственным предшественником.

 Его поэме не хватает возвышенности, элегантности и идеализма Боярдо и Ариосто, но это не делает ее просто пародией.
Ее считали нечестивой из-за того, что каждая глава была посвящена
Божественному или, чаще, Деве Марии. Но в те времена люди были гораздо ближе к объектам своего поклонения, чем сейчас.
И даже в наши дни в чисто католических странах — в Италии,
Например, самые священные имена упоминаются в таком контексте, который для нас звучит как богохульство, но является неотъемлемой частью их религии. В «Моргане» есть только один отрывок, на который стоит обратить внимание, — в нем действительно сквозит неверие. Так же серьезно или, по крайней мере, без всякого богохульства, как олдермен произносит молитву перед трапезой из черепашьих яиц. Пульчи начинает свою поэму[86]:


"В начале было Слово, и Слово было у Бога;
Бог был Слово, и Слово было у Бога:
Так было в начале, по моему разумению.
Без него ничего не могло быть.
Итак, Господь! из Своей высокой обители
Благосклонно и благочестиво пошли ко мне ангела,
Только одного, чтобы он стал моим спутником,
который поможет мне спеть мою знаменитую, достойную, старинную песню.

"И ты, Дева! дочь, мать, невеста
того же Господа, который дал тебе ключи
от рая и ада и всего, что между ними.
В тот день, когда твой Гавриил сказал тебе: «Радуйся!»
Поскольку ты никогда не отказывала в милосердии своим слугам,
Творя в плавных рифмах, в приятном и свободном стиле,
Будь благосклонна к моим стихам,
И до конца озаряй мой разум».
Перевод первой песни «Пульчи» лорда Байрона._


Таким образом, суть поэмы, в истинно эпическом духе, сводится к нескольким строкам[87]:--


"При дворе Карла было двенадцать паладинов, из которых
Самым мудрым и знаменитым был Орландо;
Его предатель Ган довел до могилы
В Ронсевальском лесу, как и задумал злодей,
Пока звучал рог, возвещавший о конце света.
Несмотря на печальный исход, он сделал все, что мог, как рыцарь.
И Данте в своей комедии отвел
ему счастливое место рядом с Карлом на небесах.
--_Id. ibid._


Затем поэт переходит к непосредственному предмету поэмы. В Рождество
Карл Великий устроил свой двор, и император был вне себя от радости, увидев всех
Его окружали благородные паладины. Его благосклонность к Орландо вывела из себя Гано, который открыто заявил, что тот слишком самонадеян и могуществен. Орландо, услышав его слова и заметив, что Карл Великий  готов поверить на слово, в гневе обнажил меч и убил бы клеветника, если бы не вмешался Уливиери. С этими словами Орландо покидает Париж,
полный горя и гнева, и отправляется странствовать по миру в
поисках приключений. Первое его предприятие связано с
монастырем, осажденным тремя великанами, которые развлекались тем, что
обломки скал и вырванные с корнем деревья разлетались по дворам и саду монастыря,
что держало бедных монахов в постоянном страхе.
 Несмотря на их увещевания,
Орландо считает, что это приключение ему по плечу: он выходит на бой с язычниками и чудовищами.
Он убивает двоих в поединке, а затем отправляется на поиски самого свирепого и могучего из них — Морганте. Тем временем этот свирепый великан
удалился в пещеру, которую сам же и вырыл, и ему снился тревожный сон о змее, которая пришла, чтобы убить его, и была повержена только
Он прибегнул к имени христианского Спасителя. Это расположило его к покорности и обращению в веру, и Орландо, восхищенный его добротой, обнимает его и крестит. Монахи очень благодарны за свое спасение и хотят, чтобы их спаситель остался с ними, но Орландо, уставший от праздности, по-доброму и с любовью прощается с аббатом, который оказывается его двоюродным братом, и отправляется со своим новообращенным в поисках приключений.

Тем временем Ринальдо, взбешенный отъездом своего кузена и тем, что император встал на сторону предателя Гано, покидает
Вместе с Уливиери и Дудоне они отправляются на поиски странника.
Их ждет множество приключений, и в конце концов они присоединяются к нему при дворе короля
Карадоро, которому они помогают в войне с королем Манфредонио, потребовавшим в качестве
жены прекрасную Меридиану, дочь Карадоро. Манфредонио терпит поражение. Стихи, описывающие его последнее
отбытие по настоянию Меридианы, и сила любви, заставившая его подчиниться ее указу об изгнании, — один из самых прекрасных эпизодов «Морганте». Меридиана влюбляется в
Уливерио, который спас ее, обращает ее в христианство, но
это не мешает ему последовать примеру благочестивого
Энея и вскоре бросить ее.

 Гано не удовлетворился тем, что паладинцы рассеялись и были изгнаны: он
отправил гонцов к Карадору и Манфредонио, рассказав им, кто эти странники, и подстрекая этих монархов к их уничтожению. Кроме того, он
пригласил Эрминиона, сарацинского короля Дании, напасть на Францию, пока
она не защищена своими храбрейшими воинами. Королю это удалось, и
осадив Париж, он взял в плен всех оставшихся паладинов; и бедный Карл Великий, который в «Морганте» выглядит жалким, вздыхает о возвращении
Орландо и Ринальдо. Гано одержал победу и предложил одному из
генералов противника предательски выдать ему Монтальбано; Лионфанте благородно отказывается и готов казнить предателя;
Его спасает заступничество семьи Кьярамонте, которая опасалась, что, если довести дело до крайности, его сторонники поднимут восстание и поставят под угрозу империю.

Орландо и его друзья, узнав во время своих странствий об опасности, угрожающей Карлу Великому, вернулись с большим войском, чтобы спасти его. Гано
хочет убедить императора, что эти союзники — переодетые враги;  но силу и доблесть самых прославленных паладинов невозможно не заметить. Волшебные чары чародея Маладиджи убеждают Лионфанте в истинности христианской религии: он принимает крещение, и война заканчивается, к большому неудовольствию неугомонного Гано, который тут же начинает разжигать новую, сообщая Карадоро о случившемся.
Меридиана посылает к Карлу Великому огромного посла с жалобой.
 Посол ведет себя крайне дерзко и погибает от руки  Морганте.


Ринальдо, довольно вспыльчивый, ссорится с Уливиери, и по наущению Гано его изгоняют.
Они с Астольфом становятся разбойниками. Астольф попадает в плен из-за предательства и приговаривается к повешению. Бедняга! Астольф, всегда добродушный и отважный,
становится своего рода козлом отпущения, вечно попадая в унизительные и
опасные ситуации. Сейчас ему хуже, чем когда-либо; но, поднимаясь
Его ведут на виселицу, и, когда петля уже готова, поднимается шум, чтобы спасти его.
Карл Великий, не в силах противиться, чтобы сохранить свою жизнь и королевство,
прощает его и Ринальдо и изгоняет Гано. Но это было сделано лишь для того,
чтобы выиграть время. В глубине души император ненавидит род Кьярамонте.
 Риччардетто, младшего брата из этого рода, берут в плен, пока Ринальдо нет.
Карл Великий решает его повесить. Паладины были крайне возмущены, и Орландо покинул двор.
Но Риччардетто спас его брат Ринальдо, который сверг императора с трона.
Заставив его укрыться в одном из замков Гано, он сам захватил власть.
Но, узнав, что Орландо был заключен в тюрьму и приговорен к смерти
языческим персидским царем, он возвращает императора на трон,
изгоняет Гано и отправляется спасать своего кузена в сопровождении
Уливерио и Риччардетто. Ему это удается благодаря Антее, дочери
вавилонского царя, которая влюбляется в него. Невозможно уследить за всеми перипетиями
приключений и войн, интерес к которым не ослабевает.
проистекает из детализации и выразительности, которые теряются в кратком изложении.
 Антея, по-прежнему преданная Ринальдо, по коварному наущению Гано
решает отправиться во Францию и завладевает замком Монтальбано. Отец посылает Ринальдо против горного старца, которого тот берет в плен и обращает в христианство.
Орландо, сражающийся с целыми армиями и побеждающий их, спешит на помощь Риччардетто и Уливиери, которых отец Антеи собирается повесить.

Морганте остался во Франции, но отправляется на поиски Орландо,
и по пути в Вавилон встречает Маргутту. Маргутта — это своеобразная
выдумка, каприз поэта. Пульчи решил изобразить человека,
не имеющего ни совести, ни религии, ни человечности, ни заботы о чем-либо, кроме самых грубых плотских утех. Лорд Байрон частично
повторил его исповедание веры в одном из своих стихотворений:


«Не знаю, — сказал парень, — кто он такой и откуда взялся.
Мне все равно.
Но я знаю, что этот жареный каплун жирный,
А хорошее вино никогда не смывало вкусную еду».

«Дон Жуан», песнь III, сцена 4.


"Меня зовут Маргутта," — говорит это странное существо. "Я хотела стать великаншей, но на полпути передумала, так что во мне всего три метра. Я не верю ни в черное, ни в белое, но верю в каплуна, вареного или жареного, а иногда и в масло и другие вкусности.
Но больше всего я верю в хорошее вино. Я верю в пироги и тарталетки — одно — мать, другое — сын; — и он продолжает в том же богохульном духе, который шокирует наши протестантские уши больше, чем высказывания самых набожных католиков, которые, как уже упоминалось,
склонны весьма фамильярно отзываться о таинственных и всемогущих Существах, которых они, тем не менее, почитают и умиротворяют молитвами.

Приключения Маргутты совершаются с какой-то прямолинейной
злобностью, которая забавляет своей чрезмерностью: на постоялом дворе,
съев все, что можно было съесть, — а аппетит у него был ненасытный, —
и ограбив хозяина, он поджигает дом и уезжает с Моргантой, радуясь
своему успеху и унося с собой все, до чего смог дотянуться.
Они продолжают свой путь и попадают в разные передряги. Морганта
бесконечно забавляет своего собеседника, но при этом сохраняет мягкость,
великодушие и доброту, которые приятно контрастируют с безудержной чувственностью
другого. Наконец однажды утром Морганте, желая подшутить над ним, снимает с Маргутте сапоги, пока тот спит, и прячет их. Маргутте ищет их и в конце концов замечает обезьяну, которая надевает и снимает с него сапоги. Вид этого животного так забавляет Маргутте, что он хохочет до упаду.
 Морганте плачет над ним и хоронит его в гроте.  Весь эпизод
«Маргутта» отличается от остальных произведений. Пульчи допускает, что
ее нет ни в одной из старых песен. Доктор Паницци предполагает, что
под именем Маргутты скрывается какая-то личность, хорошо известная
Пульчи и его друзьям, но враждующая с ними, и потому ставшая
предметом сарказма и насмешек.

Нам следует поспешить с завершением этой поэмы, ибо события в ней столь многочисленны и разнообразны, что их описание заняло бы много страниц. Бедный Морганте умирает — благородный великан-христианин, защитник дам и верный друг Орландо. Он на борту корабля
Корабль терпит крушение, и его спасает кит, но, когда он добирается до берега, его кусает краб за пятку. Он насмехается над раной, но она оказывается смертельной, и бедный Морганте умирает. Гано, до конца остававшийся предателем, отправляется в Сарагосу, чтобы договориться с Марсиглио, который, потерпев недавнее поражение, должен заплатить дань Карлу Великому. Он замышляет погубить
Орландо, который должен прибыть в Ронсеваль в сопровождении
нескольких человек, чтобы получить дань. Предатель договаривается с
королем, что тот выступит в поход с 600 000 человек, которые разделятся на три армии.
Они по очереди нападают на Паладина и его немногочисленный отряд. Один из
лучших отрывков Пульчи — сцена, в которой Марсильио и Гано обсуждают вероломное нападение на Ронсеваль. После торжественного
ужина они вышли в парк и сели у фонтана в уединенном месте. С нерешительностью и смущением предателей они
обсуждают, как уничтожить знаменитого Паладина, когда небеса являют
гнев в виде различных ужасающих знамений. Кресло Марсильио опрокинуто; лавр рядом поражен молнией; солнце скрыто тучами;
Неистовая буря и землетрясение приводят их в ужас; затем над их головами вспыхивает пожар, и вода в фонтане превращается в кипящую кровь.
Животные в парке нападают друг на друга. Гано поражен тем, что с рожкового дерева упал большой плод.
(Говорят, что на этом дереве повесился Иуда Искариот.)
Волосы у него встают дыбом, сердце охватывает ужас, но жажда мести слишком сильна, чтобы ее мог утолить страх, и заговор продолжается, несмотря на эти пугающие события.
Орландо прибывает в Ронсеваль.
с небольшим отрядом, скорее свитой, чем армией, чтобы вновь принять
дары и изъявить покорность Марсильио. Король не забывает о своей
части: его бесчисленные армии одна за другой нападают на Орландо.
Паладин и его друзья проявляют чудеса доблести, но враги, словно морские
волны, наступают на них, и их численное превосходство делает их неуязвимыми. Орландо
видит, как все вокруг него умирают, и его душа пронзена горем. Но
только почувствовав, что сам вот-вот умрет, он трубит в могучий рог,
чтобы предупредить Карла Великого о надвигающейся опасности. Император
слышит слабое эхо
Трижды доносится до него ветер, и он, как и все вокруг, чувствует, что это знак предательства и что Орландо в опасности. Они бледнеют от ужаса и спешат к печальному месту, где находят благородного воина мертвым. Рядом с ним Ринальдо. Ринальдо в момент, когда готовилась резня в Ронсевальском лесу, был далеко в Азии. Малагиги
его кузен вселяет дьявола по имени Асторот в лошадь, которая должна
привезти его на помощь кузену через несколько часов. Это путешествие
Ринальдо и злого духа — любопытный эпизод. По дороге они беседуют
о божественном и адском. Когда читатель доходит до этого отрывка, его
поражает возвышенный тон, который использует поэт: в падшем ангеле
сочетаются презрение, достоинство и сожаление, что вызывает одновременно
сочувствие и уважение. Вот как он описан[88]:--


"Это был падший демон по имени Асторот;
Не воздушный эльф и не легкомысленная фея,
Его обитель была в адской пещере.
И он был необычайно мудр и свиреп ".


Предполагалось, что Пульчи не писал эту часть стихотворения.
Паницци без колебаний отдает должное утверждению Тассо[89].,
который утверждает, что она была написана Фичино. Но Тассо ссылается на
это лишь по слухам, а это слабый аргумент. Нет ничего более
характерного для современников, чем убеждение, что автор не
пишет свои собственные произведения. По стилю эти строфы ничем
не отличаются от лучших и более серьезных стихов Пульчи. Путешествие Ринальдо, таким образом,
ускорилось, но не помогло спасти его кузена. Он мог лишь помочь ему отомстить.
Поэма заканчивается повешением Гано и Марсильо, которое любезно взял на себя архиепископ Турпен.
В конце концов он собственноручно связывает короля и привязывает его к знаменитому рожковому дереву.


Великолепие «Морганы», помимо сцен и отрывков, полных пафоса и красоты,
обусловлено простым, великодушным и нежным характером Орландо. Карл Великий — любящий старик, Гано — предатель,
Ринальдо — жестокий и упрямый воин или разбойник, Астольф —
тщеславный, но все они эгоистичны и заблуждаются, кроме
целеустремленного и великодушного графа ди Бравиа. Он —
образец истинного рыцаря, сострадательного, искреннего и
храброго: его смерть — подвиг.
и благочестив: он думает о горе императора и скорби его жены Альдабеллы, и, помолившись за них, берет свой знаменитый меч Дурлиндана, прижимает его к сердцу и, утешенный ангелом Божьим, устремляет взор к небесам и испускает дух.




 ЧЬЕКО ДА ФЕРРАРА


«Морганте Маджоре» — первая из серии романтических повествовательных поэм, в которых героями выступают Карл Великий и его паладины. К ним относится и «Мамбриано» Чико да Феррары. Настоящее имя автора — Франческо Белло. Говорят, что он был
Его называли Чекко или Чиеко из-за слепоты, но Чекко и Чеккино — это уменьшительно-ласкательные формы имени Франческо в тосканском диалекте. Об этом авторе известно немногое,
кроме уже упомянутой трагедии, а также того, что он был беден, жил в Ферраре и декламировал свои поэмы за столом кардинала Ипполито да Эсте.
[Примечание: 1509 год.]
Тирабоски цитирует посвящение Конишути, который опубликовал «Мамбриано» после смерти автора.
В посвящении Конишути просит кардинала взять поэму под свою опеку и с присущей ему благосклонностью не
не стоит отказывать в этой милости памяти Франческо, которой он так часто и щедро одаривал нас при жизни. Тирабоски добавляет, что, по его мнению, подобные высказывания не согласуются с идеей о том, что поэт жил и умер в бедности. Однако щедрость покровителя может быть разной и непредсказуемой и, если только она не выражается в виде ежегодной ренты, редко избавляет иждивенца от нужды.
Мы можем поверить Франческо, когда он говорит, что был беден: «Вой ветра и рев волн, которые я слышу сейчас на нашем море, так потрепали мой ялик, что он развалился на части».
Я сожалею, что отправился в это путешествие. С другой стороны, нищета
обязывает меня так сильно, что мне кажется, будто я никогда не заслужу похвалы, если не преодолею эти ветры и бури».[90]
Его поэму мало кто читал, и она никогда не переводилась на другие языки. Мы никогда не встречались с ним
; но из примеров, приведенных Паницци, очевидно, что он
обладал легкостью стихосложения и значительным запасом поэтических
образов и изобретательности.




БУРКЬЕЛЛО


Очень мало также известно об этом поэте, настоящее имя которого было Доменико. Он
Считается, что он родился во Флоренции: в 1432 году он вышел из гильдии
цирюльников этого города и занимался своим ремеслом в районе Контрада-ди-Калемала.
Он умер в Риме в 1448 году. Его стихи представляют собой странную и причудливую смесь поговорок, пословиц и шуток, большинство из которых непонятны современным итальянцам. От них и от его имени произошло слово «бурлеск», обозначающее пародийный трагический стиль
выражения.


[Сноска 78: "Кто хочет, пусть ищет помпы и высокие почести.

Площади, храмы, величественные сооружения,
лакомства, сокровища, которые сопровождают
Тысяча тяжких дум, тысяча скорбей:

Зелёная лужайка, полная прекрасных цветов,
Ручей, омывающий траву вокруг,
Ангелочек, купающийся в любви,
Гораздо лучше утоляет нашу жажду:

В тенистых лесах, среди скал и высоких гор
Gli antri oscuri, e le fere fuggitive,
Qualche leggiadra ninfa paurosa;
Quivi veggo io con pensier vaghi e pronti
Le belle luci, come fossin vivi.
Qui me le toglie or' una, or' altra cosa."]

[Сноска 79: Тирабощи.]

[Сноска 80: Тирабоски.]

[Сноска 81: Впоследствии Лев X.]

[Сноска 82: «Жизнь Лоренцо Медичи» Роско, приложение,
стр. 60.]

[Сноска 83: Тирабоски.]

[Сноска 84: Приводим полный текст оригинала. Приведенные выше
строки взяты из перевода мистера Роско:

"Кто даст моей голове
Воду? Кто даст моим глазам
Источник слез?
Чтобы я угас ночью,
Чтобы я угас днем.
Sic turtur viduus solet,
Sic cygnus moriens solet;
Sic luscinia conqueri.
Heu, miser, miser!
O, dolor, dolor!

"Лавр, стремительный, как молния,
Она, она внезапно падает;
Лавр, величайший из всех,
Муз хор,
Нимф хор,
Под чьим венком она покоится.
И лира Феба звучит нежнее
И голос звучит слаще.
Теперь все молчит!
Теперь все глухо!

"Кто коснется моего чела
Aquam? quis oculis meis
Fontem lachrymarum dabit?
Ut nocte fleam,
Ut luce fleam.
Так рыдает вдова,
Так рыдает умирающий лебедь,
Так рыдает побежденная сирена.
Heu, miser, miser!
O, dolor, dolor!"]

[Сноска 85: Тирабоски.]

[Сноска 86: "В начале было Слово, и Слово было у Бога;
И Бог был Слово, и Слово было у Бога:
 Вот что было в начале, по моему мнению;
И ничто не может быть без него:
Но, милосердный и благочестивый Господь,
Пошли мне одного из Твоих ангелов,
Чтобы он сопровождал меня и сохранил в памяти
Славную древнюю и достойную историю.

"И ты, Дева, дочь, мать и супруга
О том Господе, что дал тебе ключи
От рая, преисподней и всего сущего,
В тот день, когда Гавриил сказал тебе: «Радуйся!»

Потому что ты с благоговением служишь Ему,
С нежными рифмами, изящным и плавным слогом
Благосклонно внемлет моим стихам,
И, наконец, озаряет мой разум.
_Morgante Mag._ песнь I.]

[Сноска 87: "При дворе Карла было двенадцать паладинов;
самым мудрым и знаменитым из них был Орландо:
предательский кинжал привел его к смерти.
В Рончивалле был издан указ;
Там, где так громко звучал рог,
После мучительной разлуки, когда
В своей комедии Дарте сказал:
«И вознеси его вместе с Карлом на небеса».

--_Id. ibid._]

[Сноска 88: "Uno spirto chiamato ; Astarotte,
Molto savio, terribil, molto fero,
Questo si sta gi; nel' infernal grotte;
Non ; spirito foletto, egli ; pi; nero."

_Morg. Mag._ XXV. 119.]

[Сноска 89: Паницци, «Романтическая поэзия итальянцев», стр. 216.]

[Сноска 90: "Треск ветра и шум волн,
Которые я слышу сейчас в нашем море,
Так ослабили оба берега,
Что я оплакиваю свое судно;
С другой стороны, бедность меня угнетает.
Столько нужды, что мне кажется,
что я никогда не смогу заслужить похвалу,
если не одолею ветер и судьбу.

_Марб._, XXVIII. 1. _ цитируется доктором Паницци._]




БОХАРДО


Маттео Мария Бохардо происходил из древнего и благородного рода. Его предки
были графами Рубьера, замка между Реджо и Моденой, пока в
1433 году Фельтрино Бохардо, тогдашний глава семьи, не обменял его на
Скандиано — небольшой замок примерно в 11 километрах от Реджо, у подножия Апеннин, известный своим превосходным вином.
Суверенный дом Эсте расширил владения семьи, и Бохардо стал графом Скандиано и сеньором Ачето, Казальгранде, Джессо, Ла-Торичеллы и т. д.

Судя по всему, поэт родился в замке Скандиано примерно в 1434 году или чуть раньше. Его отцом был Джованни, сын Фельтрино;
 а мать, Лючия, происходила из ветви знаменитого флорентийского рода Строцци. Двое его близких родственников по материнской линии были выдающимися латинскими поэтами. Здесь известен лишь общий очерк жизни Бохардо и те тонкие оттенки, которые мы можем уловить в его лирической поэзии. Он получил хорошее образование и владел греческим и латинским языками. Он был вассалом семьи Эсте, и
жил при дворе Борсо, первого герцога Феррары, а затем его преемника Эрколе, к которому он, собственно, и примкнул при жизни Борсо, когда было весьма сомнительно, что он унаследует герцогство.
Служение, которое он оказывал этой семье, — едва ли не единственное известное нам событие в его жизни.
  [Примечание: 1469.
;tat.
35.]
Когда император Фридрих III. Когда Боярд посетил Италию, он был одним из тех знатных людей, которых послали встретить и поприветствовать его по пути в Феррару,
где его принимали с необычайным великолепием.
[Примечание: 1471.
;tat.
37.]
В то время Борсо был всего лишь маркизом Феррары (хотя и герцогом Модены и Реджо), но папа римский Павел II вскоре после этого провозгласил его герцогом этого города.
Боярдо сопровождал его в Рим, куда он отправился, чтобы получить инвеституру.

[Примечание: 1472.
;tat.
38.]

Вскоре после этого поэт женился на Таддее, дочери графа Новеллары из знатного рода Гонзага.
[Примечание: 1473.
;tat.
39.]
 Он продолжал пользоваться добротой и дружбой герцога Эрколе, который
вместе с другими дворянами выбрал его для сопровождения в Феррару своей невесты Элеоноры,
дочери короля Неаполя.
[Примечание: 1478.
;tat.
44.]
Он также назначил его губернатором Реджо, где тот и жил, за исключением короткого периода, когда он был губернатором Модены, вплоть до своей смерти, наступившей в Реджо 20-го числа декабря 1494 года в возрасте шестидесяти лет. Он был похоронен в церкви Скандиано.
 [Примечание: 1481.
;tat.
47.]
О его характере свидетельствуют некоторые факты.
[Примечание: 1486.
;tat.
52.]
Он был настолько мягким правителем, что вызвал негодование ученого-гражданина Панчироли, который, говоря о нем как о судье, упрекал его в чрезмерной снисходительности, утверждая, что он «больше подходит для написания стихов, чем для наказания за преступления».
[Примечание: 1487.
;tat.
53.]
Один из современных ему латинских поэтов говорит, что «он не был суров к любовным заблуждениям, но по доброте своей отдавал другим то, чего желал сам».
Он восседал на троне правосудия и издавал законы с суровым выражением лица, но оно не всегда было суровым. Днем и ночью он воспевал триумф любви, и пока другие изучали законы, он посвящал себя нежной поэзии».

Его лирическая поэзия чрезвычайно красива, нежна и одухотворена, для нее характерны легкость мысли и стиля.
Со времен Петрарки стало модным посвящать стихи одной даме. Но, к сожалению, мужчины, будь то поэты или нет, склонны к изменам. Есть свидетельства того, что Бохардо был влюблен по меньшей мере в двух женщин, а женился он на третьей. Самые страстные его стихи были написаны в Риме в 1471 году и адресованы Антонии.
Капрара, красивая восемнадцатилетняя девушка, которая, независимо от того, была она замужем или нет,
отвечала ему взаимностью. Возможно, эта дама умерла, но, судя по всему, у нас нет
стихотворений, посвященных его жене, на которой он женился в 1472 году.

Он был хорошим знатоком античной литературы и перевел «Золотого осла»
Апулея, «Историю» Геродота, «Галикарнасские изречения» и «Золотого осла»
Лукиана. Он перевел, изменил и дополнил «Помарий»
Рикобальди, которому в новой редакции дал название «Императорский
История. Это своего рода хроника, полная романтических историй, основанная на исторических фактах и преданиях, которым, возможно, в то время придавали большое значение. Он также написал драму «Тимон» по мотивам Лукиана, которая стала одним из первых образцов итальянской драматургии, но, судя по всему, не имела успеха.
Он обладал многими достоинствами. Он также был автором латинских эклог, язык которых отличается изяществом и живостью.

 Однако его величайшим произведением является «Влюблённый Роланд», или «Любовь Роланда», основанное на старинных рыцарских романах. Его характер, естественно,
располагал к романтизму, и, как говорят, в Скандиано он навещал
старых жителей деревни и расспрашивал их о традиционных
преданиях, щедро вознаграждая за доставленное удовольствие.
Это стало своего рода поговоркой или пожеланием в тех краях:
«Да пошлет тебе Бог Бохардо в дом!» Его «Имперская история»
Вероятно, это и определило направление его творчества, которое было весьма плодотворным. Он взял за образец
Орландо, но, посчитав его неинтересным без любовной линии, он
воскресил прекрасную Анжелику, чье кокетство, красота и несчастья
причинили немало бед при дворе Карла Великого. Прозаический перевод
«Влюбленного Орландо» мистера Джорджа Роуза дает яркое представление
о сюжете, который здесь следует изложить вкратце.

Карл Великий, в зените своего могущества и славы, устроил в
Париже пир, на который собралось 22 030 гостей. Перед ними предстала прекрасная
Анжелика появляется в сопровождении своего брата Аргалии и четырех великанов.
 Ее брат вызывает рыцарей на бой. У Аргалии было заколдованное
копье, которое отбрасывало всех, кого касалось, а у Анжелики —
кольцо, которое в определенных случаях делало своего владельца
невидимым. Все влюбились в Анжелику, особенно Орландо и Ринальдо.
Анжелика пугается посреди разборок,
происходящих во время турнира, и, воспользовавшись кольцом,
улетает с места событий. Она укрывается в Арденнском лесу: прибыв
Уставшая и разгоряченная, она торопливо пьет из заколдованного фонтана,
из-за чего влюбляется в первого встречного мужчину.
Затем она ложится на покрытый цветочной эмалью дерн и засыпает.
Орландо и  Ринальдо преследуют ее, как и ее брат Аргалия.
Феррао тоже бросается в погоню, но в момент бегства Аргалии вступает с ним в бой.
Орландо и Ринальдо прибывают в Арденны, но Ринальдо, войдя в лес и освежившись у фонтана, выпивает воды, заколдованной Мерлином.
Из-за этого он начинает ненавидеть первую же женщину, которую увидит.
Затем он тоже ложится и засыпает. Анжелика просыпается, встает,
уходит со своего места и подходит к тому месту, где отдыхает Ринальдо.
Ее ослепленные любовью глаза видят его, и, охваченная внезапной
и всепоглощающей страстью, она с нежностью наблюдает за тем, как он
просыпается. Он открывает глаза, с отвращением смотрит на красавицу,
которая на него взирает, и в презрении отворачивается от нее. Тем временем в лес приходит Аргалия, преследуемая Ферро.
Он потерял свое заколдованное копье. Враги встречаются и продолжают бой.
Аргалия погибает: умирая, он
умоляет своего врага бросить его и его доспехи в реку, чтобы не осталось и следа его позора. Феррау соглашается, но просит одолжить ему шлем, потому что у него самого нет шлема, пока он не раздобудет другой:
 Аргалия соглашается и умирает. Феррау, сарацин по происхождению, узнав о несчастьях своего повелителя Марсильио, на которого напал Градассо, король Сериканы, прекращает поиски Анжелики и отправляется в путь.
Испания. Анжелика возвращается в Индию, а Орландо отправляется на ее поиски.

 Карл Великий приходит на помощь Марсилью в борьбе с Градассо, который
Сам он — образец воинского мастерства, и его сопровождает
бесчисленная армия, а также несколько огромных и свирепых великанов.
Ринальдо вернулся ко двору и сопровождает своего императора. Во время
последовавшей битвы он сталкивается с Градассо, но их поединок прерывается из-за спешки, и они договариваются встретиться на следующий день на
поединке пеших воинов в уединённом месте на берегу моря. Главная цель Градассо — заполучить меч Дуриндана, принадлежащий Орландо, и коня Ринальдо Бахардо: последний станет его призом, если он одолеет Ринальдо на следующий день.

Тем временем Анжелика, сгорая от любви к Ринальдо, придумывает множество способов
привлечь его на свою сторону. В ее власти его кузен Малагжи
(Могис), великий чародей. Она отпускает его на волю при условии,
что он приведет к ней Ринальдо. Сначала Малагжи пытается уговорить
своего кузена, но ледяные воды подействовали слишком сильно, и само
имя Анжелики вызывает у него отвращение. Малагжи прибегает к хитрости.
 Когда на следующее утро Ринальдо приходит на встречу с Градассо, он
находит на берегу лишь маленькую лодку без пассажиров.
рядом с пляжем. Маладиджи посылает демона в облике Градассо, который
после имитации боя укрывается на баркасе, а за ним следует Ринальдо.

Лодка уплывает в море, демон исчезает, а Ринальдо мчится по волнам, пока не приплывает к дворцу и саду, где судно причаливает к берегу.


Орландо бродит в поисках Анжелики и узнает, что она в
Альбракка, замок Катая. Но он не может добраться до нее, его задерживают
различные приключения и чары, из-за которых он в конце концов
лишается памяти и знаний и попадает в великолепный замок
дворец, где он остался. Карл Великий тем временем освобождается от Градассо
с помощью зачарованного копья Аргалии, которое попадает в руки Астольфо
он творит чудеса, выбивает могущественного короля из седла и устанавливает мир
получив согласие, он отправляется на поиски Орландо и Ринальдо. Бедный
Тем временем Ринальдо испытывает искушение смягчиться по отношению к Анжелике, но тщетно.
Роскошь заколдованного дворца не приносит ему радости, и он подвергается
самым страшным опасностям, от которых его спасает Анжелика.
Но он все равно насмехается над ней и бросает ее, а она в отчаянии возвращается в Альбракку.

Ее руки добиваются разные принцы и дворяне, в том числе Агрикан, царь Тартарии. Она отказывает всем, и Агрикан, полный решимости добиться ее, осаждает ее в Альбракке.  Ее защищают паладины, и она сама отправляется за своим кольцом, чтобы найти Орландо, которого приводит в чувство.  Он с радостью спешит ей на помощь и убивает
Агриппа побеждает в состязании, и в награду, желая избавиться от него, Анжелика отправляет его в далекое и опасное путешествие.


Затем в поэме начинается новая череда приключений, связанных с
Месть, которую Аграмант хочет отомстить Орландо за убийство его отца, короля Трояна, шестнадцать лет назад.
Теперь мы знакомимся с несколькими новыми героями рыцарских романов, которым суждено сыграть важную роль в поэме Ариосто, а также и в нашей.
Это Руджери, чье имя происходит от имени нормандского рыцаря Руджери, короля Сицилии, и Родомонт, самый храбрый, свирепый и необузданный из всех воинов. Присутствие Руджери абсолютно необходимо для успеха экспедиции Аграманте, но он заперт в замке, откуда не может выбраться.
Его может освободить только волшебное кольцо Анжелики. Вор-карлик по имени Брунелло
умудряется украсть его у нее, и Руджери оказывается на свободе.
Отряд отправляется во Францию, куда уже прибыл нетерпеливый Родомонт.
Он опустошает Прованс, а старый предатель Гано подстрекает Марсильио
вторгнуться во Францию со стороны Пиренеев.

Орландо, вернувшись из похода, застает Анжелику в осаде Марфисы.
Она в большой опасности. Он упоминает, что Ринальдо во Франции:
это имя не утратило своего влияния. Она решает покинуть Альбракку и,
потеряв кольцо, рада, что ее защищает Орландо, который в безопасности проводит
ее во Францию; и который во время долгого путешествия никогда
не упоминает о своей страсти и не раздражает ее никакими ее проявлениями;
хотя она, со своим прежним кокетством, вполне могла ожидать назойливости: но
его великодушное и любящее сердце заставляет его молчать, чтобы он не тревожил
ее милое, безмятежное лицо;


"Per non turbare quel bel viso sereno."


Бедная Анжелика не меньше страдает из-за Ринальдо, но, добравшись до Арденн, она избавляется от своих мучений, испив воды из источника, который превращается в
Вся ее любовь обращается в ненависть; в то же время Ринальдо, тоже прибывший на место, пьет из источника, дарующего любовь, и, с радостью увидев даму, удивляется своей былой неприязни к ней и теперь поздравляет себя с тем, что она так страстно его любит. Он обращается к ней с нежностью, но она отвергает его с презрением, а ее защитник Орландо уже рядом, чтобы защитить ее. Он бросает вызов своему кузену, и они дерутся.
Но Карл Великий, узнав об их прибытии в его королевство,
забирает девушку и заставляет рыцарей помириться, пообещав обоим в награду Анжелику, если они проявят себя.
во время надвигающейся битвы с Аграманте. Далее в поэме рассказывается о вторжении Аграманте, Мандрикардо, сына убитого Агракана, Градассо и Марсилье. Происходит грандиозная битва, в которой сарацины одерживают победу, а Орландо отсутствует. Ринальдо отправляется на поиски своего коня Баярдо, а его сестра Брадаманта, отважная героиня, влюбляется в Руджери и покидает поле боя. Карл Великий
уходит в Париж, где его осаждает целая армия сарацин.
Поэма заканчивается своеобразным эпизодом, в котором
Фьордеспина, приняв Брадаманту за мужчину, влюбляется в нее.
В этот момент поэта прерывают. Звуки оружия, возвещающие о вторжении французов, ужас и страдания Италии отвлекают его от вымышленной истории, и он становится свидетелем реальных бед.
Он обещает, если позволят звезды, продолжить свой рассказ в другой раз. Это время так и не наступило, потому что в 1494 году в Италию вторглись французы.
Примерно в том же году умер Бохардо.

 Это лишь краткое изложение поэмы, перемежающееся многочисленными
Эпизоды, прекрасные описания и интересные повороты сюжета. Поэт никогда не устает.
Каждая строфа, каждый стих наполнены неутомимым духом: жизнь, энергия,
разнообразие, изобретательность поистине удивительны и намного превосходят
Ариосто. Но мы отложим детальное рассмотрение до тех пор, пока не расскажем о Берни и его rifacimento.




БЕРНИ


Франческо Берни родился в Лампореккьо, в Валь-ди-Ньеволе, в конце
XV века. Первые восемнадцать лет своей жизни он провел во Флоренции,
откуда переехал в Рим.
поступил на службу к своему родственнику, кардиналу Биббиене. После
смерти кардинала он поступил на службу к его племяннику Анджело Дивицио
Биббиене. Однажды ему пришлось покинуть Рим из-за какого-то
авантюризма[91]; после этого он поступил на службу к Джиберти, папскому
датариу, с которым проработал семь лет, сопровождая его всякий раз, когда
Джиберти по долгу службы епископа приезжал в Верону. Но Берни был поэтом и любил удовольствия, и удача не могла заставить его трудиться, что могло бы помочь ему добиться успеха.
покровители. Его живость и поэтический дар нравились обществу;
к нему стали относиться как к литератору, и он был выдающимся членом
академии Виньяйоли, или виноделов, в которую входили первые люди
Рима. Это ученое общество было основано мантуанским дворянином
Оберто Строцци. Члены академии брали себе имена, связанные с
виноградарством, а их пиры славились на всю Италию. Берни был в Риме,
когда в 1526 году город был разграблен сторонниками Колонны.
У него не осталось ничего, и в то же время он был потрясен жестокостью
совершенные захватчиками. Он с ужасом упоминает о них в «Орландо
 Влюбленном». Описывая разграбление города, он говорит, что его
несчастные глаза видели подобные бесчинства в Риме. После этого он оставил службу у Датарио и удалился во Флоренцию, где
спокойно жил, занимая должность каноника, которую ранее получил в
кафедральном соборе этого города, и пользуясь покровительством
кардинала Ипполито де Медичи и герцога Александра. Рассказывают,
что каждый из этих принцев просил его отравить
другое, не подкрепленное ни датами, ни фактами. Александр был
впоследствии убит Лоренцо Медичи. Кардинал Ипполито умер
раньше: Александра обвинили в том, что он его отравил, но в то время
подобные обвинения звучали так часто, что, по мнению историков и
широких масс, ни один выдающийся человек не умирал естественной
смертью. Берни, как говорят, умер 26 июля 1536 года.

Берни обладал необычайной живостью воображения и остроумием, благодаря чему изобрел новый стиль
Его поэзия, легкая, остроумная, но весьма причудливая, приводила в восторг
его современников. Мистер Стеббинг отзывается о нем крайне неодобрительно,
говоря, что «мы не поступим несправедливо, если будем считать его одним из
тех церковных эпикурейцев XVI века, чье вероломство и распущенность
запятнали их позором». Его небольшие поэмы остроумны, но непристойны:
они, по-видимому, написаны, как говорит
Тирабоски писал легко и быстро, но, как видно из оригинальных рукописей,
он тщательно вымарывал и исправлял написанное. Он также писал на латыни
элегии; и, по словам критиков, был ближе к Катуллу, чем любой другой поэт своего времени.


Произведение, благодаря которому он известен, — это «Рифачименто» Бохардо
 «Влюбленный Орландо», которое было опубликовано только после его смерти.
Он работал над этой поэмой в Вероне, когда служил у Датарио. В одной из песен поэмы он обращается к реке По, умоляя ее замедлить стремительный бег, пока он пишет на ее берегах.
И в то же время в его письмах полно жалоб на то, что все его время отнимают занятия.

Любопытно было бы узнать, что же было не так в поэме Бохардо, что потребовало ее переделки. Берни был не первым, кто это заметил.
Доменичи уже изменил стиль каждой строфы, но его rifacimento не сделало поэму популярной. Тем временем Ариосто написал к ней продолжение, которое назвал «Неистовый Роланд» и которое стало гордостью и славой Италии.
Выбор темы у этих поэтов восхищает. Когда Мильтон задумал сделать короля Артура и его рыцарей героями поэмы, он выбрал
Тема, которая не представляла особого интереса для его соотечественников: войны с Францией и гражданские распри привели к тому, что о британцах забыли. Но магометане по-прежнему наводили ужас на Италию. После взятия Константинополя они вплотную приблизились к полуострову; Венеция была вынуждена сдерживать их натиск, и в какой-то момент они даже захватили Анкону.
  Каждое итальянское сердце ликовало, когда язычники были повержены.
Сарацин, и я с интересом слушал рассказ о том, как их изгнали из Франции. Бохардо сам выбрал эту тему и добавил:
Он вдохнул в нее жизнь, введя в сюжет Анжелику. Его изобретательность, поэтический пыл,
неиссякаемая фантазия достойны восхищения, но его
забыли. Многие эпизоды у Ариосто более утомительны и не так
искусственно вплетены в сюжет, но Ариосто был великим поэтом:
его стиль безупречен, а возвышенность сюжетов позволяет ему
занять очень высокое место среди поэтов. Пожалуй, во всем многообразии
повествовательной поэзии нет отрывка, который мог бы сравниться с описанием безумия
Орландо.

 Берни, очевидно, ценил достоинства Ариосто и видел в Бохардо
Он подражал им в своих работах. Его недостатки, несомненно,
более существенны, чем мы можем себе представить, поскольку
причиной его непопулярности был исключительно стиль: в его
произношении много ломбардских черт, и я слышал, как один
образованный тосканец сказал, что для их утонченного слуха нет
ничего более невыносимого, чем северное произношение.
Однако единственным его недостатком был стиль, и Берни, изменив его, сразу же раскрыл красоту поэмы.
Он не изменил ни сюжета, ни настроя, почти не изменил смысла.
Строфа за строфой он переделывал форму, и это все.
Казалось бы, он просто изменил стиль, но на самом деле он
передал прометееву искру. Нет ничего более ложного, чем
обвинение в том, что он добавил в поэму что-то непристойное. Тирабоски
даже разделяет эту точку зрения, но, напротив, его выражения всегда
более сдержанны, чем в оригинале. Это легко проверить, сравнив
у обоих авторов отрывки, описывающие встречу Брадаманты и
Фьорделизы, а также их приветствие.
Анжелика — Орландо, когда тот прибывает в Альбракку, и путешествие этих двоих из Альбракки в Прованс.
Приведенное выше утверждение...
Это не так, и Берни не превращал серьезную поэму в бурлеск. Он добавил легкости и веселья, но редко прибегал к насмешкам.
Теперь, после выхода в свет издания оригинальной поэмы доктора Паницци,
сравнить ее с rifacimento не составит труда. Только итальянец может быть
компетентным судьей, но любой может увидеть разницу между серьезным
языком Бохардо и изящным остроумием его продолжателя. В качестве примера обычного стиля его переделок мы приведем две случайно выбранные строфы из поэмы, в которых описывается смерть Агриппы.
Бохардо так описывает Орландо, когда его противник, получив смертельную рану, просит его окрестить его[92]:--

"Лицо его было залито слезами, он спешился и подошел к раненому королю.
Он взял его на руки и положил на мрамор у фонтана. Он не переставал рыдать и умолять о прощении нежным голосом. Затем он окропил его водой из фонтана,
молясь за него Богу, сложив руки. Он пробыл там недолго,
но почувствовал, что его лицо и все тело стали холодными, и понял, что
не более того. Он оставляет его на мраморной скамье у фонтана, в полном вооружении, с мечом в руке и короной на голове, а затем поворачивается к лошади и думает, что узнал Бахардо.
Так пересказывает Берни[93]:--

"С лицом, залитым слезами, граф спешивается
Брильядоро: он взял раненого короля на руки и посадил его на край фонтана,
целуя и обнимая, умолял забыть все прошлые обиды. Не в силах
согласиться, король склонил голову, и Орландо окропил его водой.
Он увидел, что его лицо и все тело похолодели, и понял, что он мертв.
Поэтому он оставил его на краю фонтана, в полном вооружении, со
шпагой в руке и короной на голове. Затем, обернувшись к своему
коню, он, как ему показалось, узнал Бахардо».

Это, конечно, очень неуклюжий способ показать разницу, но он дает
простому читателю представление о масштабах изменений, внесенных Берни.

Но, хотя он не внес существенных изменений ни в сюжет, ни в ход мыслей, он кое-что добавил к поэме.
И настоящие достоинства Берни стали очевидны.
вступительные строфы, которые он добавлял к каждой песне. Мне кажется,
что их никогда не ценили по достоинству: они не шутливые и не пародийные,
это прекрасные апострофы, или размышления о сердце и судьбах людей,
выраженные поэтическим языком и образами. Многие из них превосходят
по красоте те, что принадлежат Ариосто, которому он подражал в этих
добавлениях. Мы обратили внимание на его обращение к По,
которое необычайно красиво; еще одна известная интерполяция — это
введение описания самого себя: оно, правда,
Пародия, но изысканная ирония, которая, несомненно, может быть
допущена, поскольку направлена против его собственных недостатков и личности.
Мистер Роуз перевел этот отрывок и опубликовал его в своем прозаическом пересказе «Влюбленного».
Доктор Паницци также процитировал его в своей работе. Он рассказывает о своей жизни: о том, как родился в Лампореккьо, о «жалком
положении», в котором он пребывал во Флоренции до девятнадцати лет, о
своем путешествии в Рим, где он пристроился к своему родственнику,
кардиналу Биббиене, который не причинил ему ни вреда, ни пользы, а после
его смерти перешел к племяннику, —


«Который был такого же роста, как и его дядя»;
а затем «в поисках лучшей доли» стал секретарем у Датарио.
Однако он не смог угодить своему новому покровитель; хотя


"Чем хуже он поступал, тем больше ему приходилось делать."


Затем он описывает свой характер и внешность:


"Он был вспыльчив, и язык у него был острый,
Но его хвалили за прямоту,
Не упрекали в алчности или честолюбии;
Он был ласков, искренен и лишен артистизма;
Любил своих друзей и был доверчив;
И там, где он ненавидел, не было середины:
И люди могли бы оценить его злобу и его любовь;
Но все же он был больше склонен к любви, чем к ненависти.

"Что касается его внешности, то она была худощавой и сухой;
Если присмотреться, то ноги у него были стройные и поджарые;
Широким было его лицо, а нос высоким,
В то время как узким было пространство между
Его бровями; острый и синий его впалый глаз,
Которые, спрятанные в его бороде, не были замечены,
Но мастер расчищал эти заросли.
На смертельной войне с усами и с бородой."


Никто никогда так не ненавидел рабство, как он, хотя рабство по-прежнему было его пособием.
пособие по безработице. Затем он в шутливой форме описывает, как живет во дворце феи, где, по словам Бахардо, люди живут счастливо и весело, развлекаются и проводят свою жизнь в праздности. Берни
Он воображает себя одним из членов компании вместе с французским поваром,
мэтр Пьером Буфе, который служил у Джиберти.
Он описывает свой идеал праздной жизни, которую так любил. Устав от шума,
света и музыки, он находит уединенную комнату и приказывает слугам
принести туда кровать — большую кровать, на которой он мог бы
растянуться во весь рост. Затем он находит своего друга-повара, и
для него в той же комнате ставят еще одну кровать, а между ними —
стол, на котором в изобилии разложены самые изысканные яства.


«Но флорентиец (_Берни_) был доволен супом и сиропом,
который ненавидел усталость, как смерть, и, со своей стороны,
не пускал в ход ни зубы, ни пальцы,
а велел двум слугам кормить его, пока он лежал.

"Лежа, он не видел ничего, кроме своей головы,
укрытой простыней до самого подбородка;
а необходимую пищу ему подавал слуга,
вкладывая ее в рот через серебряную трубку.
»Тем временем бездельник не двигался ни одной частью тела рядом,
Считая все остальное движение просто позором и грехом:
И (так что его настроение и здоровье были подорваны),
Чтобы не утомлять этот орган, редко говорил ".

- Поваром был мастер Питер Хайт, и он
У него было множество историй, чтобы скоротать день.;
Ему, флорентийцу: "У этих дураков, парди,,
Мало ума, раз они так бесконечно танцуют".
А Питер в ответ: "Я думаю вместе с тобой".
Затем, подкрепив сказанное какой-нибудь веселой историей,
Проглотил полный рот и повернулся в постели,
И так, поначалу, поговорили, повернулись, выспались и поели."

* * * *

"Превыше всех других проклятий перо и чернила
Тосканцы ненавидели и презирали их,
Которые хуже любого отвратительного вида или вони,
Ненавидели перо и бумагу, чернила и рожок.
Так глубоко проникал смертельный яд,
Так гноился в его плоти, как терзающий шип.,
И день, и ночь, терзаясь душой и сердцем,
Семь изнурительных лет несчастный провел за писанием.

"Из всех способов обмануть время и судьбу
этот кажется самым странным из их грез наяву:
Лежа на спине, они смотрели на стропила
и напрягали свой сонный ум, чтобы сосчитать балки.
'Так они на досуге отмечают, какая балка шире,'
Какие короткие или которые кажутся в должной пропорции,
И какие червивые, а какие добротные,
И если общая сумма нечетная или круглая."


Это образец юмора Берни, который дал имя Бернеско
Подобная поэзия встречается довольно часто. Как мы уже отмечали,
у Берни есть и более серьезные и изящные стихи, которые доказывают, что он
заслуживает очень высокого места среди итальянских поэтов.


[Сноска 91: Паницци.]

[Сноска 92: "У него было залито слезами лицо,
И он упал на ровную землю;
Раненый король обнял его,
И положил его на мрамор у фонтана,
И не переставал рыдать,
Прося у него прощения человеческим голосом.
Потом окунул его в воду из фонтана,
Молясь за него обеими руками.

"Вскоре он встал, потому что нашел его"
Холодное лицо и вся фигура;
Onde s'avvide ch' egli era passato.
Sopra al marmor al fonte l'abbondona,
Cos; com' era tutto quanto armato,
Col brando in mano, e con la sua corona;
E poi verso il destrier fece riguardo,
E pargli di veder che sia Bajardo."

_Орландо Инн. да Бохардо_, либретто. Я. кан. XIX. ст. 16, 17.]

[Сноска 93: "С лицом, залитым слезами,
Сходит граф Брильядоро на землю,
Берет раненого короля на руки
И кладет его на берег источника;
Молясь, он целует его и крепко обнимает,
Пусть прошлые обиды забудутся,
Но, не в силах сказать «да», король склоняет голову.
И Орландо крестят водой.

"И когда он наконец нашел
Холодное лицо и всю его сущность,
Где все судит по-своему,
Он бросает его на тот берег.

Таким же, как и прежде, вооруженным,
С мечом в руке и короной на голове:
Затем он переводит взгляд на своего коня.
Изображает его в виде Баярдо.
_Орландо Инн. в переложении Берни_, песнь XIX, строки 19, 20.]





АРИОСТО

Людовико Ариосто родился в замке Реджо, городе в Ломбардии, 8 сентября 1474 года. Оба его родителя были из знатных семей.
Благородное происхождение: род Ариости издавна был известен в Болонье.
Дочь этого рода, Липпа Ариоста, дама редкой красоты и утонченности,
вышла замуж за Обиццо III, маркиза д’Эсте, и привезла в Феррару
многих своих родственников. Благодаря своему влиянию она так удачно
устроила их на влиятельные и прибыльные должности, что они на
протяжении нескольких поколений процветали среди знати этого
маленького, но блистательного княжества.

 Мать поэта. Мадонна Дария принадлежала к ветви рода Малегуччи,
одной из самых богатых и знатных семей на севере Италии. Николо
Его отец, Ариосто, занимал различные ответственные должности при герцогах Феррары.  В юности он был товарищем Борсо и управляющим при дворе Геркулеса, а также время от времени выполнял дипломатические поручения при папе римском и короле Франции.
Говорят, что за свои услуги он получал не только почетные должности, но и щедрые вознаграждения, а также богатые подарки. При рождении поэта он был комендантом замка и территории Реджо, а затем получил должность в Модене, но в качестве вознаграждения
Деньги давались ему легко, и, помимо больших семейных расходов, у него было множество соблазнов тратить их с размахом.
Богатство никогда не задерживалось у него в руках:
 поэтому, когда у него родилось девять младших детей, он благоразумно решил, что его старший сын, Людовико, должен получить какое-нибудь образование, чтобы упорным трудом добиться богатства и высокого положения в обществе. В возрасте
четырнадцати или пятнадцати лет, уже прославившись тем, что написал драму по мотивам истории Пирама и Фисбы, он
Юный поэт, которого его младшие братья и сестры, без сомнения, разыгрывали с таким же удовольствием, как ткач Бумс и его товарищи разыгрывали ту же сцену из «Сна в летнюю ночь» (когда бы это ни происходило)
, или, скорее, с таким же удовольствием, как это сделали бы Оберон, Титания и их свита в стране фей, были отправлены, против своей воли, изучать гражданское право в Падую под руководством двух выдающихся юристов, Анджело
Кастринзе и Иль-Майно. С ними, как и с Овидием, Петраркой, Тассо, Марино,
или нашими соотечественниками Мильтоном и Каупером, он провел пять лет без особой пользы для себя.
Он ненавидел свою профессию и учился так вяло, что с каждым днем все отчетливее понимал, что никогда не добьется успеха в словесной борьбе и словесных поединках, благодаря которым многие семьи, чьи основатели, к счастью, не были поэтами, сколачивали огромные состояния и владели обширными землями. Таким образом, Николо Ариосто в конце концов отказался от глупой затеи сделать из хорошего поэта плохого юриста и позволил сыну вернуться к учебе и практическим занятиям.
врожденный талант, который либо был подавлен, либо проявлялся тайком, после того как его родитель «с копьями и пиками» прогнал его от них в мир юриспруденции и прецедентов. Освободившись от этих оков (которые, как и все, что вызывало у него отвращение, были усыпаны изуродованными останками причин, словно паутиной с черепами, крыльями и фрагментами тел мух), В двадцать лет Людовико получил возможность свободно путешествовать.
Он погрузился в классическую литературу, чьи скрытые сокровища в его эпоху продолжали время от времени находить и извлекать на свет.
время; или скитаться в поисках приключений, соответствующих его юношескому воображению, в дебрях французской и испанской романтики, которые недавно открыли для своих соотечественников Пульчи и Боярдо.

Каким бы богатым ни был его ум в юности благодаря знанию мертвых языков — а мы должны верить, что еще в детстве он написал многообещающую латинскую речь, — вернувшись к ним, он обнаружил, что утратил так много, что ему понадобилась помощь учителя, чтобы понять басню Эзопа. Но то, чего он лишился в юриспруденции,
Он наверстал упущенное и так расширил свой багаж знаний, что
быстро стал выдающимся критиком среди своих современников (в те
времена, когда латынь была более распространена, чем итальянский
язык). Он славился своим критическим чутьем или, что более вероятно,
быстротой восприятия и тонкостью вкуса, с которой он разбирал
запутанные пассажи у Горация и Овидия. Судя по всему, это были
его любимые авторы, и в своих весьма непохожих достоинствах он
немало напоминал каждого из них. Под руководством
Грегорио да Сполето, ученого с безупречной репутацией, которого он
с благодарностью упомянул в послании к Бембо (Сатира VI); он настолько
в совершенстве овладел языком Древнего Рима, что его стихи на этом языке
вызывали восхищение и похвалу у величайших знатоков этого вымышленного
стиля. Со стороны ученых того времени и предшествующих эпох было глупостью
сделать латынь универсальным языком для писателей, стремившихся к литературным почестям.
Эта идея была настолько абсурдной, что никто, кроме ученых, не мог до нее додуматься, учитывая их невежество во всем, кроме того, чему их могли научить отрывки из древних книг. Для людей
Должно быть, на практике выяснилось, что все отрывки из
римских авторов в лучшем случае могли бы составить сравнительно
небольшой словарный запас, совершенно не отвечающий требованиям
развивающейся науки, которая сталкивается с новыми и постоянно
меняющимися формами общественного устройства. При таком
порабощении, когда сам римский язык оказался под римским же
игом, нельзя было использовать ни одной фразы, не одобренной
классическими образцами, и ни одно иностранное слово не могло
привиться к чистому языку, не превратившись в варваризм.
При этом сохраняется сам ритм, акцент и произношение оригинала
Из-за того, что эти звуки были утрачены, ученые в каждой стране были вынуждены адаптировать их к местным звукам гласных и согласных.
Так что оксфордский и тосканский диалекты, хоть и были понятны друг другу на бумаге, были практически неразборчивы на слух и в живом произношении. Очевидно, что ничто не могло бы сравниться с вечным лоскутным одеялом из
одних и тех же неизменных материалов, как бы по-разному они ни сочетались (как
узоры, создаваемые калейдоскопом, которые постоянно меняются, но мало чем
отличаются друг от друга), в красноречии.
поэзия и изящная словесность современной Европы. Ни один народ не пострадал бы так, как сами итальянцы, от использования вышедшего из употребления и не поддающегося улучшению языка, на котором их самые яркие гении были бы всего лишь второстепенными светилами, тускло отражающими сквозь туманную атмосферу заимствованные лучи светил, которые сами по себе скрыты расстоянием и частично затмеваются. Тогда это было бы
величайшей славой Данте, Петрарки и Ариосто — написать то, что
Вергилий, Цицерон и Гораций сочли бы столь же скучным в плане языка, как и они сами.
можно было бы понять по сути, где вещи, люди, обычаи и искусства,
не существовавшие в их время, были основой каждой оригинальной
темы. С другой стороны, столь же простым, очевидным и прекрасным было
единственное практическое применение мертвых языков (помимо
пользы и удовольствия от их изучения по сохранившимся образцам),
а именно то, что время сделало из них, преобразовав и переняв
современными языками те термины, которые были им близки или
могли бы стать таковыми, если бы использовались сначала в
технической или специальной литературе, а затем в разговорной речи.
Впоследствии эти слова стали употребляться в изящном и привычном смысле, чтобы избавить нас от необходимости изобретать новые невыразительные слова, как того требовали наука и вкус. Итальянский, французский, испанский и английский языки таким образом обогатились и украсились классическими заимствованиями, которые постепенно прижились и, казалось, естественным образом выросли из своих корней по мере расширения сферы знаний и усложнения ее деталей.

Этот золотой период в жизни Ариосто был прерван смертью его отца, который оставил старшему сыну весьма скромное наследство.
ответственность за содержание матери и воспитание девяти братьев и сестер.
В шестой из своих «Сатир» — почти полностью личных и автобиографических — он
говорит, что в этом возрасте, в 24 года, ему пришлось отказаться от
Талии, Эвтерпы и всех девяти муз, от спокойных занятий ради активной
деятельности и променять Гомера на гроссбухи и бухгалтерские книги (_squarci
e vacchette_). Эти надежды молодой, амбициозный, пылкий поэт
веренно и самоотверженно оправдывал; и тот, кто под родительским
В самом спокойном возрасте, когда человек не склонен к
полезной, но утомительной работе в юриспруденции, он, в расцвете
своего гения, с сыновним благочестием и братской любовью подчинился
домашнему игу и стал отцом семейства. В этом благородном образе
он так умело распоряжался своим скромным наследством, что выдавал замуж то одну, то другую сестру и обеспечивал образование для четырех братьев,
которые, повзрослев, поступили на службу к разным князьям и дворянам, как это было принято среди мелкопоместного дворянства в ту полуфеодальную эпоху.
Габриэле увлекался литературой и преуспел в сочинении латинских стихов.
Но, взяв за образец Стация, он так и не смог сравняться в этом даже со своим более прославленным братом. Галассо вступил в лоно церкви, которая в то время была богатой и щедрой покровительницей тех, кто, подчиняясь ее власти или умело отстаивая ее интересы, стремился к благам земной жизни, прикрываясь тем, что их сердца устремлены к более высоким, святым и вечным ценностям. Однако вряд ли можно сказать, что последнее использовалось в качестве предлога для
с целью обмана; настолько распущенной, бесстыдной, корыстной и амбициозной была иерархия того времени.
Однако такое расточительство не должно быть поставлено в вину Галассо, о котором не известно ничего дурного. «Галассо из города Эвандер ищет стихарь, чтобы надеть его поверх
ночной рубашки», — пишет Людовико в своей второй сатире, имея в виду, что
ему нужно облачиться в епископскую мантию и митру, чтобы стать прелатом или каноником. Александр был
более предприимчивым и, обожая путешествовать, присоединился к свите кардинала Ипполито д’Эсте.
брат Альфонсо, герцога Феррарского, которого он сопровождал в Венгрию;
и, судя по описанию его брата, придворной жизни этого властного покровителя,
похоже, он коротал время за искусственными манерами, праздными
удовольствиями и изнурительными обязанностями. Карло, о котором
ничего особенного не известно, поселился в Неаполитанском королевстве,
где и умер. Эти подробности почерпнуты главным образом из шестой «Сатиры», а также из второй, где говорится, что во время написания «Сатир» автор должен был обеспечить приданым свою пятую жену.
и последняя сестра, которая вот-вот должна была выйти замуж.
Хотя после смерти отца прошло уже двадцать лет, мать все еще жила с ним.
Упоминание о ней в этом контексте часто  цитируют, но оно настолько
просто и чисто, что не может не быть здесь уместным. Извиняясь за то, что не может уехать за границу, и упомянув в предыдущих строках о том, что все остальные члены семьи, кроме него и его жены, разъехались, он говорит:

"L'et; di nostra madre mi percote
Di piet; il core, che da tutti, a un tratto,
Senza infamia lasciata esser non puote."

Годы, проведенные нашей матерью, пронзают мое сердце жалостью,
Ибо без позора она не могла бы быть
Всеми нами, разом, покинутый".

Сатира II._


Но в то время как Ариосто с 24 до 45 лет скромно, но достойно заботился о матери и воспитывал братьев и сестер, — хотя поначалу его занятия сильно прерывались и ему пришлось полностью отказаться от изучения греческого языка (который он недавно начал восстанавливать в памяти), — он сохранил репутацию одного из первых знатоков латыни и за это время многого добился.
величайший триумф в литературе своей страны. Под бременем добровольных
домашних забот неукротимый гений вознес его из безвестности на вершину
славы. И какими бы ни были тайные опасения или великодушные надежды
неразвитых, но осознающих свои силы людей, в девять и двадцать лет он
оказался в первых кругах итальянского общества, где его добивались,
им восхищались, ему аплодировали и, конечно, завидовали — за его
разговорчивость, образованность и поэзию. В последнем случае,
действительно (судя по тому, что осталось), он, похоже, не создал ничего, кроме
две или три посредственные драмы, несколько бессвязных любовных элегий, несколько
средних сонетов и мадригалов — все они по-своему фантастичны и довольно
приятны, но лучшие из них не дают особых оснований полагать, что их
автор вскоре превзойдет всех предшественников в одной обширной области
изобретательности и не оставит своим последователям ничего другого, кроме
как подражать ему. Так поздно и медленно зачастую раскрываются самые
необычные таланты. Трудно представить, что в нашем холодном климате, с нашим несговорчивым языком и привычкой к...
хладнокровие наших соотечественников, как подобные выступления могли возвысить человека до знаменитости.
но стихи тогда не были развлечением каждого любителя музыки.
стих; и репутаций было не так много, как в наши дни,
когда к храму славы были открыты тысячи путей, которых тогда не было
- и столько же из него, - пока видны кандидаты
теснятся такими толпами, что наступают друг другу на пятки, те, кто сзади,
подталкивают вперед тех, кто впереди; так что наша литературная эфемерность
напоминает процессию зрителей по дворцу, когда королевский
Труп выставлен для прощания; множество людей входят, проходят мимо, выходят.
Некоторые задерживаются, но никто не останавливается. Однако следует
отметить, что итальянский язык, несмотря на все его второстепенные и более
изысканные формы стихосложения, не менее удачно и неподражаемо подходит
для _бадинжа_ прозы, чем французский. Ариосто прославился благодаря этим
_безделушкам_ в эпоху, когда его современниками были Бембо, Мольца и многие другие, которые и по сей день известны в основном благодаря подобным вещам, а не чему-то лучшему. Но по какой-то непонятной причине...
Ариосто, безусловно, был в почете и славился тем, что
долго вынашивал замысел столь же дерзкого предприятия, как и любое из
 приключений рыцарей, которые он в свое время описал и которые оказались не менее успешными, чем его собственное «Путешествие Астольфа на Луну»:
Ибо в этом произведении («Неистовый Роланд») безумие его героя покрыло его
большей славой, чем возвращение утраченного рассудка Паладину,
всаднику на гиппогрифе. Ариосто, по сути, был тем самым Астольфом из песен,
и его Паладинов, и их страны нужно искать на Луне или где-то еще.

Большую часть этого богатого событиями периода своей жизни он провел на службе у кардинала Ипполито д’Эсте, который мнил себя меценатом и который, по крайней мере в той же мере из тщеславия и стремления к показухе, в какой из подлинного вкуса или восхищения их сочинениями, собрал вокруг себя лучших ученых и мудрецов своего времени. По словам некоторых биографов, поэт
получал щедрые доказательства того, что княжеский
священнослужитель умел ценить дары муз больше, чем это принято у людей его круга. Но это кажется весьма сомнительным.
из рассказа самого поэта о щедрости своего покровителя во второй «Сатире»,
на которую мы еще обратим внимание. Однако, должно быть, он наслаждался
свободой и независимостью во время этой изнурительной и почти
подносной службы, во время которой, несмотря на все унижения, он
написал «Неистового Роланда».
Приступив к написанию поэмы, он показал черновик и план своему другу кардиналу Бембо, который, поддавшись педантичным предрассудкам, о которых говорилось выше, серьезно посоветовал ему писать на латыни — языке, в котором современный человек может достичь такого же мастерства, как и в любом другом.
Без него фривольные рыцарские романы — фривольные во всех смыслах: в
слове, чувствах, сюжете, повествовании и морали — показались бы такими же
неоднородными и диковинными, как гнев Ахилла на китайском или благочестие
Энея на санскрите. Мистер Роско пишет о Санадзаро и Бембо, которые были
соперниками в борьбе за лавры Парнаса, что первый
«Он направил все свои таланты на совершенствование латинской поэзии, в то время как его соотечественник упорно трудился над развитием родного языка».
[94] Большинство людей дают советы, которые им самим пригодились бы.
Бембо, похоже, прислушивался к советам, которые давал сам.
И у Ариосто хватило проницательности, чтобы последовать примеру своего советника, а не его наставлениям, и благородно ответить: «Я лучше буду стоять в ряду первых писателей на своем языке, чем ниже самого Овидия или Вергилия на их языках».

Таким образом, в течение пятнадцати лет он занимался этой задачей, время от времени отвлекаясь на внешние дела, но, вероятно, не на внутренние.
Его разум был пропитан великой идеей, и он не мог не размышлять о ней днем и ночью, среди дел и удовольствий, в толпе и в одиночестве, в Риме, где он был послом герцога при папе, и в
Феррара в роли придворного во дворце кардинала Ипполито; но
особенно в родном Реджо, на уединенной вилле, принадлежавшей одному из его родственников по материнской линии, Сигизмондо Малегуччи. Здесь,
в одной из комнат старинной башни на территории поместья, он
создавал песнь за песнью этой самой необычной, но впечатляющей поэмы,
которая, несмотря на то, что в деталях она кажется такой же несвязной,
как ткань сновидений (поскольку в своей структуре она напоминает
материал, из которого состоят сны), тем не менее является одним из самых
совершенных повествовательных произведений.
что когда-либо было соткано воображением или гениальной мыслью из шелковичных нитей, производимых мозгом поэта. Ни одно произведение того же или любого другого жанра героической поэзии до сих пор не пользовалось такой же популярностью у итальянских читателей всех сословий.
Однако в «Освобожденном Иерусалиме» Тассо высочайшее мастерство и
гениальность создали эпос, соответствующий строжайшим правилам
искусства, чтобы угодить ученым, и в то же время украсили его всеми
прелестями романтической поэзии, чтобы очаровать толпу, которая
любит, когда ей угождают, потому что не может не угождать.
И неважно, какими средствами, лишь бы они были «богатыми и необычными».

Тем временем герцог Феррарский, желая усмирить гнев Юлия II,
который угрожал ему не только гневом Ватикана (который в те времена
был не такой уж грозной силой), но и «силой и оружием» в самом
строгом смысле этого юридического термина, столь наглядно
проиллюстрированного призывами к оружию, отправил в Рим послом
Ариосто. Это немалое свидетельство того, что человек, выросший в
среде, созданной им самим, был сведущ в мирских делах и умел
действовать в соответствии с ними.
случай. Хотя в дальнейшем ему не удалось добиться своей цели —
умилостивить свирепого понтифика, — своим красноречием он убедил его
притвориться более сговорчивым и отправить ответ, который означал меньше
благосклонности, чем можно было предположить по его словам. Вскоре после этого Юлий, вознамерившийся присоединить Феррару к церковным владениям, заключил союз с венецианцами, которые жаждали заполучить Падую, поскольку она граничила с их территориями.
Пока его святейшество собирал армию, дож отправил флот вверх по реке По, чтобы атаковать столицу Альфонсо одновременно с суши и с моря.
и по воде. Однако папские войска потерпели поражение в битве при Равенне, а республиканская эскадра была разбита, рассеяна или захвачена в плен на реке. В этом сражении Ариосто, в отличие от Горация (своего учителя в поэзии, но не в военном деле), сражался отважно и захватил один из самых богатых вражеских кораблей, груженных военным снаряжением. Судя по всему, это
подтверждается документально, хотя сам он ни разу не упоминает об этом в своих «Сатирах» (где он хвастается своими заслугами и сетует на то, что они не были должным образом оценены), несмотря на его известную боязнь воды.
В то же время доказательства, которые обычно приводят в пользу последнего,
следует признать слишком двусмысленными, чтобы утверждать, что это
так. А именно, когда ему нужно было сойти на берег, он упрямо ждал, пока
все остальные сойдут, и только потом осмеливался спуститься с палубы,
говоря: de "_puppe novissimus exi_:" но самый хладнокровный капитан,
когда его корабль терпит крушение или идет ко дну, считает делом чести
и долга покинуть его последним. Говорят также, что он был таким же равнодушным наездником, как и _хорошие_ моряки (хотя сам он моряком не был).
Он ехал медленно и осторожно, останавливаясь при малейшем признаке опасности или неудобства на своем пути. Возможно, в душе он был трусом, но в бою проявлял недюжинную храбрость: в его поведении в некоторых сложных ситуациях не было недостатка в решительности, как и в его стихах. Действительно, тот, кто не испытывал бы ни малейшего интеллектуального восторга от самых дерзких начинаний, самых страшных опасностей и трудностей, которые можно преодолеть только с помощью волшебства, вряд ли написал бы «Неистового Роланда».
Благодаря воображению автор может полностью отрешиться от себя и на время стать рыцарем или великаном, чьи подвиги он воспевает.

После своих побед Альфонсо, все еще стремившийся задобрить папу,
предложил отправить в Рим второе посольство, но ни один из его дипломатов
не захотел подвергаться опасности в присутствии вспыльчивого Юлия.
Ариосто снова согласился взять на себя эту миссию, что само по себе
свидетельствует о его бесстрашии или о превосходстве разума над
эмоциями, чего достигли лишь немногие философы. Он отправился в путь, но (как он
рассказывает нам о себе в одной из своих сатир) избежав всех опасностей
на пути, повсюду кишевшем разбойниками в те смутные времена,
он столкнулся с таким невежливым приемом со стороны раздраженного понтифика, что тот
был рад сбежать так тихо и тайно, как только мог, получив
информация о том, что как доверенное лицо Альфонсо он подвергался немалому риску быть подвергнутым
обращению, как святой отец был бы счастлив поступить со своим учителем
, если бы тот появился в Ватикане. Говорят, что Юлий действительно
открыто угрожал бросить поэта в море, если тот не...
вернуться домой как можно скорее; намек, которым Ариосто
не преминул воспользоваться, не питая надежды на то, что, если бы
его бросили на произвол волн, ему, как и Ариону, посчастливилось
бы очаровать дельфинов своим искусством менестреля, после того как
он обнаружил, что священный лавр, который не трогает даже молния[95],
не сделал его голову неприкосновенной в Риме. Сам Альфонсо во время одного из своих бесплодных
переговоров с неумолимым Юлием, находясь в Риме под надежной
охраной, был настолько встревожен вероломством, с которым столкнулся, что
от понтифика (который тем временем, во время перемирия, захватил Реджо и потребовал Феррару в обмен на свое несправедливо плененное тело),
что он счел благоразумным отступить, переодевшись то егерем, то ливрейным слугой, то монахом, под защитой семьи Колонна, которая силой освободила его из-под стражи в Ватикане, прикрываясь ложным гостеприимством.

Но герцог своеобразно отомстил за унижение, которому подверглись он сам и его представитель. Французы взяли Болонью,
Великолепная бронзовая статуя папы-военачальника работы Микеланджело была снята с пьедестала и протащена толпой по грязи вокруг города.
После этого ее отправили в подарок Альфонсо. Возмущенный герцог (в данном случае — безрассудный варвар), не питавший
ни малейшего уважения ни к тонкому мастерству скульптора, ни к благочестию
папы, с мстительной удалью, которую можно простить за ее уместность, приказал
отправить ценный металл в печь и переплавить его в пушку, которой он дал название
Хулио. Однако голову пощадили и поместили в качестве трофея в
государственный музей. Юлий так и не простил герцога ни за то, что его
предки завещали ему территорию, на которую претендовала Римская
церковь, ни за его собственный грех: он так успешно защищал эту
территорию от духовного и светского насилия, что даже он сам (величайший
воин, когда-либо носивший тройную корону) не смог ее отвоевать. Разочарованный папа испустил последний вздох, воскликнув в бреду: «Прочь из  Италии, французы! Прочь, Альфонсо д’Эсте!»[96]

Первое издание «Неистового Роланда» вышло в 1515 году, через одиннадцать лет после начала работы над поэмой.
В течение шести лет вышло второе и третье, значительно улучшенные, издания.
 Последнее было выпущено в 1532 году, в год смерти поэта. В каждом последующем переиздании вносилось так много
и таких значительных изменений, исключений и вариаций в оригинальный
текст, что этот пример стал достойным подражания для молодых
писателей, которые никогда не должны считать свои лучшие работы
идеальными, если в них не хватает какой-то детали.
Они могут подчеркнуть свою красоту или скрыть какой-то недостаток, который
они могут исправить. На самом деле Ариосто перестал дорабатывать свою, казалось бы,
законченную работу в последние годы жизни. Спустя долгое время после того, как это единственное дерево его воображения достигло своего полного расцвета, оно продолжало расти, повторяя тот же процесс, что и при его жизни. Оно давало все более красивые листья и богатые плоды, пока не иссякли его собственные силы и оно не перестало расти, достигнув бессмертной зрелости.
Судя по всему, литературные труды были для него необходимой разрядкой.
Во время вышеупомянутых неудачных посольств в Рим, недолгого
управления неспокойной провинцией Граффаньяна и периодических приступов
молчания, которые случались с ним, когда его сердце было разбито, а гордость
уязвлена из-за пренебрежительного отношения или вопиющей неблагодарности
скупых покровителей, он находил отдушину в литературе. Главным из них был
кардинал Ипполито;
Причиной их взаимного отчуждения стал отказ поэта
сопровождать надменного священника в качестве одного из его спутников в поездке в
Венгрия, чтобы посетить свое архиепископство в Сеговии, которое было пожаловано ему королем Маттео Корвином, когда ему не было и восемнадцати лет.
Королева Беатриса, сестра Леоноры Арагонской, матери Ипполито, была женой Маттео. Этот избалованный баловень судьбы был не только кардиналом,
священником, государственным деятелем и воином (в каждой из этих ипостасей он
прославился, согласно распущенным представлениям о морали того времени), но и
влюбленным, отвергнутым любовником, который отомстил своему фавориту.
Это навлекло на него дурную славу. Судя по всему, Ипполито и его
незаконнорожденный брат дон Джулио оба оказывали знаки внимания
(по всей видимости, недостойные со стороны кардинала) одной даме из
Феррары, обладавшей исключительной красотой, которая (если бы
вопрос о браке решался в результате ухаживаний одного из них)
вполне естественно предпочла бы того, с кем могла бы заключить
благочестивый союз. Однажды Ипполито, настаивая на том, чтобы она призналась в своих чувствах,
заявил, что она винит в своей любви Джулио.
Прекрасные глаза. Кардинал втайне решил разрушить это очарование.
Вскоре после этого, сопровождая брата на охоте, он в безлюдном месте завел его в засаду, устроенную убийцами.
Те набросились на ничего не подозревавшего юношу, стащили его с лошади и выкололи ему глаза,
а Ипполито стоял рядом, руководил операцией и радовался исчезновению этих роковых светил,
затмивших его свет.
Гвиччардини действительно пишет, что, хотя кардинал выколол Джулио глаза (_tratti_), они были заменены на новые без потери зрения.
Зрение (_riposti senza perdita del lume nel luogo loro_) восстановлено благодаря быстрой и тщательной работе хирургов. Как бы то ни было, человек, о котором могла быть рассказана такая история и которому могли верить современники, должен был быть жестоким и эгоистичным.
Это делает вероятными его высокомерие, мстительность и тиранию по отношению к своим приближенным, о которых Ариосто так горько, но в то же время смиренно и шутливо сетует в своих «Сатирах», всякий раз намекая на свою связь с Ипполитом. Великодушное поведение Альфонсо по отношению к
Тот же несчастный юноша резко контрастировал с вероломством и жестокостью Ипполито: герцог не наказал ни кардинала, ни его сообщников за это злодеяние, и Джулио с братом Фердинандом составили заговор с целью убить его.  Заговор был раскрыт, и братья, признавшись в преступном умысле, были приговорены к смертной казни через обезглавливание. Но пока над ними занесен топор, приговор был заменен на пожизненное заключение. Фердинанд,
промучившись так тридцать лет, умер; но Джулио в
По истечении пятидесяти двух лет он был освобожден.[97]

 Поэт, несомненно, гордился своим древним происхождением и ревностно оберегал свою личную независимость, стремясь при этом к свободному времени для занятий литературой, от которых во многом зависели его счастье и слава его имени.
Эти чувства были мало понятны или безразличны для поверхностных вельмож, как церковных, так и светских, по отношению к тем, над кем они имели власть или влияние. Поэт больше, чем любой другой человек, живет в себе самом; и чтобы
Для этого ему нужны свобода, непринужденность и компетентность, пусть даже небольшая.
И не в последнюю очередь ради блага других он должен наслаждаться этими
неотъемлемыми атрибутами литературной жизни, ведь именно они пожнут
плоды его уединенных размышлений, посеянных втайне и взлелеянных в
одиночестве, пока они не превратятся в красоту, подобно растениям,
которые не отличаются друг от друга, пока не распустятся, или пока не
засияют сквозь тьму, как звезды, появляющиеся на границе света и
тьмы, потому что их уже нельзя скрыть. Для
писателей всех остальных жанров, ценящих самоанализ,
Самопознание и самоудовлетворение могут быть целью различных
упражнений и начинаний. Большую часть материалов для изучения и
творчества они черпают из общения с обычными людьми и из общественной
жизни, из рассказов о мертвых и живых, о прошлом и настоящем, о
характерах, нравах и событиях. Историк, моралист или философ могут услаждать и просвещать свое поколение,
а также завещать потомкам интеллектуальные богатства, представляя
образы, вкусы и занятия своего времени; но поэт,
Вечный поэт, единственный поэт в высшем смысле этого слова, какой бы ни была его тема и насколько бы ни были похожи его материалы на те, что используют другие, должен формировать свой сюжет в соответствии с архетипами, заложенными в его собственном сознании, и при этом наполнять его таким универсальным и бессмертным духом, чтобы его мысли находили отклик и понимание во все времена и во всех странах, у всех людей, которые могут читать на его языке. [98]

Ипполито, которого восхваляли за покровительство литературе и искусству и которого сам Ариосто поэтически канонизировал в «Орландо»,
«Неистовый», в строфах, столь же недостойных его гения, сколь и незаслуженных его героем,
похоже, был покровителем галок, любившим щеголять павлиньими перьями придворных поэтов и расхаживать перед ними,
хорошо выщипанным, в своем парике. Очевидно, что он весьма равнодушно
относился к тем талантам, которыми восхищалась вся Италия, и столь же мало понимал характер их обладателя. Гордый кардинал
едва ли ценил их выше, чем за то, что они позволяли ему с дерзкой самоуверенностью заявлять (для собственного возвеличивания), что такие редкие
Дары принадлежали одному из тех созданий, которых он якобы держал при себе.
Они приносили и уносили для своего покровителя, не осмеливаясь называть
свою душу своей собственной — если у них вообще была душа, — и продавали
ее за возможность с довольным видом есть жаб в присутствии великого
человека, заслуживая презрения, с которым к ним относились за то, что они
ему подчинялись. К чести Ариосто, он не принадлежал к этому виду рептилий, хотя жизненные обстоятельства вынуждали его довольствоваться малым за столами, за которыми он с удовольствием сидел бы, будь у него такая возможность.
он мог бы найти там место не только в качестве иждивенца. В своей
второй сатире он подробно рассказывает о деградации того рабства, от
которого его освободил его собственный высокий дух и подлый дух кардинала.
Писал своему брату Алессандро, который последовал за его высочеством в
Венгрии, он спрашивает, называет ли последний когда-нибудь его имя или ссылается на
его упорство в том, чтобы остаться: затем он разражается возмущенными
жалобами на придворных кардинала за искажение
мотивы его поведения: "О, вы, глубоко сведущие в лести! в
Искусство, которое ты так усердно изучаешь, по-прежнему позволяет ему обвинять меня без меры.
Безумен тот, кто осмеливается перечить своему господину,
даже если он утверждает, что видел звезды в полдень, а солнце — в полночь. Когда он хвалит или порицает, все голоса, с обеих сторон,
звучат в унисон, одобряя его слова; и если кто-то из присутствующих
не решается открыть рот из-за откровенной низости, то всем своим
видом он выражает одобрение, и каждая черточка его лица говорит:
«Я тоже с этим согласен».  Далее автор перечисляет «множество веских» причин, по которым
он сам, лицом к лицу, без прикрас, объяснил кардиналу, почему ему следует оставаться дома. Некоторые из этих доводов довольно эксцентричны, но они отражают характер этого человека.
Вкратце их можно изложить так:

"Я не хочу, чтобы моя жизнь была короче, чем пожелают судьба и мои звезды.
Любое изменение, даже незначительное, усугубит мою болезнь (хроническую астму), и я либо умру от нее, либо мои два врача ошибутся. Но что бы они ни говорили, я лучше всех понимаю, что хорошо, а что плохо для меня. Моя конституция несовершенна
Здесь суровые зимы, и они под полюсом (Венгрия под полюсом!
Поэт всегда был странным географом, но здесь он явно иронизирует)
более суровые, чем у нас в Италии. И если бы меня не продувал
холод, меня бы продувал жар от печей, которые я так ненавижу, что
избегаю их пуще чумы. Вдобавок ко всему этому люди так одеваются, едят, пьют и развлекаются,
что, если бы мне пришлось вдыхать этот странный зимний воздух,
который так трудно вдохнуть в Рифейских горах, да еще и в сочетании с испарениями,
Мой желудок не справляется, и ревматизм дает о себе знать в легких.
Наверняка я умру от удушья какой-нибудь ночью. Затем гости начинают
выпивать хмельные вина, которые мне запрещены как смертельный яд,
огромными глотками, потому что не пить много неразбавленного вина —
это святотатство. Вся их еда щедро приправлена перцем и специями,
которые мой врач считает губительными для меня. Здесь вы можете возразить, что я мог бы устроиться внизу,
в уютном уголке у камина, подальше от дурного общества, где
повар готовил бы мне еду по моему вкусу, и я мог бы пить
Я пью вино по своему желанию, пью мало или не пью вовсе. Что ж, пока вы все веселитесь и пируете,
я должен сидеть с утра до ночи в одиночестве в своей келье, за своим столом, как картезианец? Тогда мне понадобятся горшки и
кастрюли для кухни и спальни, и я должен буду обзавестись домашней утварью, как новобрачная. Предположим,
тем не менее, что мастер Паскен, повар, согласится приготовить для меня ужин отдельно.
Раз или два он, может, и сделает это, но уж точно в четвертый или шестой раз он будет на меня злиться (_mi
far; 'l viso dell' arme_). * * * * Вы ответите: 'тогда занимайтесь хозяйством сами, за свой счет; пусть ваш лакей будет вашим
поваром, и вы сможете сами готовить и есть своих цыплят у себя на кухне!' — Отлично! Но из-за того, что я вынужден служить кардиналу,  у меня нет денег, чтобы открыть у него во дворце гостиницу. И
спасибо тебе, Аполлон! благодаря вам, о священный союз муз!
 от вашей щедрости я получил столько, что хватило бы на плащ.
'О, но ваш покровитель что-то вам подарил!'[99] — я согласен.
Это больше, чем я мог бы купить себе на плащ; но я не верю, что это было сделано ради тебя. Он сказал, и я могу повторить это при всех, что я могу вставлять свои стихи (в оригинале есть непереводимая игра слов) куда угодно. Его восхваления, сочиненные мной, — это не те услуги, которые он считает достойными вознаграждения. Он раздает награды тем, кто доставляет ему почту, следует за ним в парке и в городе, надевает и снимает с него одежду, а также опускает его фляги с вином в колодец, чтобы они охладились к субботе. Он вознаграждает тех, кто следит за
Он работал по ночам, пока кузнецы не вставали, чтобы ковать гвозди, так что они часто засыпали с горящими факелами в руках.
Когда я сочинял стихи в его честь, он говорит, что я делал это ради собственного удовольствия и праздности, в то время как ему было бы гораздо приятнее, если бы я был рядом с ним».
После дальнейших жалоб на своего покровителя, презрения к его льстецам и оправдания себя за то, что он не из их числа, разгневанный поэт восклицает: «Что я мог сделать в таком случае? Я не умею ни стрелять в летящих куропаток, ни держать в руках
Ястреб или борзая на поводке. Пусть этим занимаются мальчишки, если хотят.
И я не могу нагнуться, чтобы натянуть на него сапоги и шпоры, потому что я довольно высокого роста. Я не слишком привередлив в еде, а что касается резьбы по дереву, то я вполне мог бы выполнять эту работу в те времена, когда люди питались желудями. Я бы не стал
заниматься бухгалтерским учетом в доме Гисмонди[100]; и не в моих правилах
снова мчаться в Рим, чтобы усмирить гнев второго Юлия;  но даже если бы и так, в моем возрасте, с этим кашлем, который я
Наверное, я попался на этом; мне больше не по душе
бегать по улицам. Если уж на то пошло, то лучше заниматься такой нудной работой и редко
покидать его присутствие, а не стоять там, как Бут у Великого
Медведь, — если этого требует человек, жаждущий золота, — я предпочитаю покой.
Покой, а не занятия, ради которых мне пришлось бы забросить свои исследования и погрузить их в Лету.
Исследования, которые, конечно, не дают телу пастбища, но питают разум столь благородной пищей, что не заслуживают забвения.
пренебрегают. И вот что они делают для меня: они делают бедность менее мучительной, а богатство — настолько желанным, что ради него я не расстанусь со своей свободой. Они заставляют меня не желать того, чего, как я надеюсь, у меня не будет, и не испытывать ни зависти, ни хандры, когда мой господин приглашает  Селио и Мароне, в то время как я не могу рассчитывать на то, что меня пригласят на ужин с его высочеством в Иванов день, когда все вокруг освещено факелами и задымлено. Здесь я гуляю один и хожу пешком, куда мне вздумается, а когда решаю прокатиться верхом, то закидываю седельные сумки на спину лошади и сажусь в седло:
И это, на мой взгляд, меньший грех, чем получение взятки за то, чтобы
порекомендовать вассала принцу, или преследование прихода с помощью
незаконных судебных исков до тех пор, пока люди не предложат
выплатить компенсацию, чтобы прекратить разбирательство. Поэтому
Я воздеваю обе руки к небесам и молюсь о том, чтобы среди горожан или
соотечественников я мог жить в мире под своей крышей и чтобы благодаря
своему небольшому состоянию я мог провести остаток своих дней, не
умея ничему новому и не заставляя свою семью краснеть за меня».
В продолжении послания смягчившийся поэт (свободный душой, но раб по
судом привычка) снисходит, чтобы сделать предложение определенных почетный
услуги, которые он может привести к кардинальным дома (не имеющих "войлок
сам такие сильные и ловкие, как прыгнуть из моточков по тем
Дуная"), но прежде чем он завершил свое унижение
увертюра, о раздражении, о которых ни презрения, ни философия, ни
поэтическая гордыня может избавить его раненый дух, возвращает, как открыть ООО
болезнь на него, и он вырвется в rhodomontade неповиновения. В этом отрывке трудно понять, о чем именно пишет несчастный автор.
Он достоин жалости, порицания или восхищения: жалости за незаслуженную суровость со стороны покровителя; порицания за явное стремление к подхалимству;
и восхищения за его великодушное решение предпочесть свободу и нищету изобилию и рабству. «Если, — говорит он, — за пожалованную мне бенефицию в размере пяти и двадцати крон каждые четыре месяца (которая, впрочем, не так хорошо обеспечена, что часто становится предметом судебных разбирательств) его высочество имеет право заковать меня в кандалы, держать в рабстве и заставлять потеть и трепетать перед ним, не обращая на меня никакого внимания, пока я не...»
сломаюсь и умру, — пусть он не воображает себе ничего подобного, а скажет прямо, что я скорее буду терпеть бедность, чем стану рабыней».
Он продолжает:


  «Осел, весь костный и жилистый от скудного питания,
пролез в амбар через пролом в стене,
 и устроил там такой погром, что его тощие бока округлились, как бочонок,
 и он насытился — а это было не скоро».
Затем, опасаясь, что его шкура дорого ему обойдется,
он попытался вернуться тем же путем,
но обнаружил, что щель стала слишком узкой.
Так он и метался, толкал и тянул, но все было тщетно.
Крыса обратилась к нему: «Сэр, если вы хотите пройти,
вам нужно подружиться с этим огромным брюхом.
Вам следует отрыгнуть то, что вы проглотили,
и снова похудеть, иначе вам никогда не удастся
пролезть в игольное ушко этой маленькой дырочки».
Итак, в заключение, если его преосвященство...
Он воображает, что купил меня своими дарами,
Но для меня не будет ни тягостно, ни горько
Вернуть их и вновь обрести свободу.

К несчастью поэта, примерно в это же время, или, по словам его первого английского переводчика сэра Джона Харрингтона, «чтобы исправить положение,
одним взяв повод от этого затмения пользу кардинала посадили в
подойдет кусок земли, своего древнего наследства, который был не только
многие досады на его разум, но заряд для своего кошелька и муках
его тело; ибо несомненно, звон доспехов, шум большой
боеприпасы, под звуки трубы и барабана, и ржание коней,
не так много хлопот, сладкие Муз, как brabbling юристов
постукивание адвокаты, и гражданская война, а точнее самое неучтивое
не согласившись, ООО отрекся присяжных заседателей".

После смерти Ипполито, который так и не смог с ним помириться,
Ариосто уговорили поступить на службу к брату кардинала, герцогу Альфонсо,
который, хоть и не возвысил и не обогатил поэта, но ценил его за талант,
наслаждался его обществом и позволил ему построить дом по своему вкусу посреди большого сада. Это дало ему возможность удовлетворить одну из своих своеобразных
пристрастий, в которой, однако, ему было непросто угодить самому себе,
поскольку удовольствие заключалось скорее в попытках сделать это с помощью лепки и
перестраивал и экспериментировал со всем, что попадалось под руку.
Таким образом, его особняк строился по частям, так же по частям
сносился, расширялся, уменьшался, переделывался снова и снова,
пока он не решил оставить его в покое или не счел достойным
следующей причудливой надписи, которую он поместил над входом:


"Мал, да мне впору, а не то и вовсе ни к чему, но не
Sordida, parta meo sed tamen fere domus.
"Он мал, но мне подходит, никого не оскорбляет,
не убогий, но построен на мои деньги."

"Стих," — говорит сэр Джон Харрингтон с таким ударением, словно произносит
исходя из опыта, «мало кто из нынешних строителей мог бы по-настоящему написать, или, по крайней мере, если бы мог, я бы сказал, что их дома были построены на совесть, и в них хватило бы места не только для третьего наследника».
Когда один друг спросил его, как вышло, что тот, кто «возводил величественные рифмы»,
Когда его спросили, как он, построивший столько великолепных дворцов, мог согласиться жить под столь скромной крышей, он весьма невинно ответил: «Слова складываются быстрее, чем кирпичи и раствор».
Однако в построении своих стихов он был столь же
привередлив: ни один поэт, вероятно, не тратил столько терпения и сил на
Он взвешивал слоги, подбирал сочетания звуков, уравновешивал периоды и корректировал мельчайшие детали, которые влияли на гармонию, великолепие или плавность его произведений.
Однако прелесть его стиля в том, что все это кажется таким естественным, как будто мысли сами выразили себя его собственными словами. Говорят, что, ухаживая за своим садом и выращивая цветы, Ариосто был не менее непостоянным и капризным, чем при обустройстве своего жилища и сочинении поэм.
Но в этом он был гораздо менее удачлив, потому что, как ребенок, которому не терпится увидеть, как растут его растения, он их вырывал.
время от времени поднимайтесь, чтобы посмотреть, как корни растут под землей, а также
как они устремляются вверх. Этот план, как бы он ни подходил для каменной кладки
для практики на мертвых материалах или для поэзии, чтобы плести и распутывать
ритмичные ритмы, плохо подходил для садоводства.

Однако несчастьем Ариосто до конца его жизни по-прежнему оставалось
бороться с заботами, неудобствами и унижениями, вызванными
ограниченными и ненадежными обстоятельствами. Его собственная семья долгое время полностью зависела от него в материальном плане или получала от него периодическую помощь, но, похоже, он...
Он сохранил свое наследство, каким бы скромным оно ни было, в целости и сохранности, иначе не смог бы рассчитывать на него как на последний ресурс в случае, если придворная милость, будь то прелата или принца, иссякнет. Какие регулярные выплаты он мог получать за свои услуги от Ипполито и Альфонсо, нигде не указано, кроме пяти и двадцати крон каждые четыре месяца, которые ему дарил первый, когда ему удавалось получить их — честными или нечестными способами — от тех, кто должен был их платить. По словам некоторых биографов, после ссоры с покровителем он лишился этих выплат. Но, судя по всему,
что он получал доход от некоторых церковных бенефициев, хотя и не был священником, и что, хотя он не был женат, у него было двое сыновей,
которых он дал хорошее образование. В своей третьей сатире он приводит весьма двусмысленную причину столь же двусмысленного поступка. Кто станет отрицать, что оба этих обстоятельства в значительной степени бросали тень на его репутацию, несмотря на то, что многие из его самых достойных современников поощряли симонию и распущенность? «Я не стану принимать обеты, потому что тогда я никогда не смогу жениться. Я не стану принимать обеты».
жена, потому что тогда я никогда не смогу подчиняться приказам, и я стесняюсь завязывать узел,
который, если я раскаюсь, я не смогу развязать ". От пап, кардиналов и принцев,
как местных, так и иностранных, он, как говорят, получил большие подарки, в
обмен на экземпляры своих стихов и в знак уважения к этим редким талантам,
с помощью которого он предоставил самые популярные, а также самые модные книги
из всех, кто говорил на итальянском языке или понимал его: и все же немногие
из них настолько достоверны, что делают неоспоримым заслугу
предполагаемые доноры.

Среди покровителей Ариосто, помимо Ипполито, был папа Лев X.
Он был больше всего взволнован и больше всего разочарован в своих разумных ожиданиях, если не сказать, что они были его позитивными претензиями.
По крайней мере в некоторых случаях, когда надеждам давались обещания, их нарушение не является преступлением, потому что закон не может за это наказать. Один из них (Габриэле Симеони в своей «Сатире на алчность») говорит, что «Льву, светочу и зеркалу учтивости, мы обязаны в первую очередь тем, что можем наслаждаться песнями Ариосто, — этот понтифик дал ему несколько сотен крон, чтобы он завершил свое произведение».
авторитетный источник утверждает, что папа Лев X издал буллу в поддержку
«Неистового Роланда», в которой грозил отлучением от церкви любому, кто осмелится
порицать его поэзию или мораль. Это было истолковано как формальность, а именно как разрешение на печать и публикацию произведения с предупреждением о том, что те, кто попытается лишить автора законной прибыли от продажи, будут привлечены к ответственности.
Кстати, это разрешение имело мало значения, поскольку уже после публикации поэмы мы узнали от самого автора, что «Аполлон и священный союз»
Музы, — явная отсылка к Папе Римскому и священной коллегии кардиналов,
над которыми он не упускает случая посмеяться, — он так и не получил
ничего, что стоило бы его плаща. Лев даровал ему какую-то буллу, согласно его собственному признанию в «Сатире VII».
Но если то, что сделано хорошо, можно сделать дважды, то то, что сделано лишь наполовину, не стоит и выеденного яйца.
Он получил лишь половину собранной суммы, которая, судя по всему, принесла не больше пользы, чем некоторые из наших церковных булл или королевских указов о праве просить милостыню.
В этой стране была учреждена премия для поощрения ученых за их труды, как в случае с антикваром Стоу. Пауло Ролли, сам будучи
небезызвестным поэтом (переведшим «Потерянный рай» на итальянский), в
своей заметке к отрывку из шестой сатиры говорит, что Лев, «в остальном
великий друг ученых, не покровительствовал Ариосто, потому что его святость
унаследовала от Юлия II неумолимую ненависть к Альфонсу, герцогу
Феррарскому, и жадное желание завладеть этим городом». Поэтому он не согласился с его решением дать Ариосто кардинальскую шапку.
потому что, будучи подданным Альфонсо, поэт не только не причинил бы герцогу вреда, но, напротив, будучи в почёте у своего государя, использовал бы всё своё влияние, чтобы помешать пагубным замыслам понтифика в отношении герцога. Что же тогда удивительного в том, что Лев,
как и все могущественные люди во все времена, предпочел собственные амбиции великой дружбе и уважению, которыми он пользовался у Ариосто? Ведь амбиции,
соединенные с личными интересами, поглощают все остальные страсти!
Но какие права имел Ариосто на благосклонность Льва X.? Дело в том, что
Несомненно, что до возведения Джованни де Медичи под этим именем на папский престол (не только в период его процветания, но и в изгнании и
плену после битвы при Равенне) Ариосто был с ним в самых дружеских отношениях, какие только можно себе представить между людьми столь разного происхождения, но объединенными страстной любовью к изящной словесности. Для Ариосто это было превыше всего, для Лео — лишь второстепенным. Отсюда бессердечная неблагодарность священника, с одной стороны, и горечь и желчь — с другой.
огорчение, которое раздражало поэта. Но его собственное мнение на этот счет — самое лучшее. И пусть оно не самое верное, но зато самое забавное в описании игры в самообман, в которую играли оба и оба проиграли (один — своей честью, а другой — своей наградой).
Нет никаких оснований сомневаться в том, что Джованни де Медичи был привязан к своему другу и искренне хотел ему служить — до тех пор, пока у него были для этого средства, — как и в том, что надежды поэтов были естественными и искренними. Время отомстило за пострадавшего, и
Четвертая сатира Ариосто мало что добавляет к славе золотых дней
Лео. Когда последний был щенком, он ласкал своего товарища по играм, спаниеля;
когда он приехал в поместье лайона, вокруг него было слишком много лис и волков
в его логове не было заботы о его бывшем компаньоне. «До того времени», когда он отправился в Рим, чтобы стать львом[101] (Лео), «я всегда был ему по душе, и, судя по всему, мало кого он любил больше, чем меня.  Часто, когда он был легатом во Флоренции, он говорил, что, если бы пришлось, он не сделал бы разницы между мной и своим родным братом.  Поэтому некоторые могут подумать, что...»
В Риме мне было бы легко просунуть голову из черного капюшона в зеленый.
Я отвечаю тем, кто может так подумать, на примере. Прочтите его,
потому что вам будет дешевле его прочитать, чем мне — написать.

Этот отрывок, а также некоторые предыдущие и последующие отрывки из «Сатир»
для разнообразия приведены в виде небрежных стихов:


"Землю, одним летом, было настолько высыхают, что с засухой,
Казалось бы, как будто Аполлон был бы подать в отставку
Поводья его лошади снова Фаэтон :
Сухой каждого, и каждый фонтан сухой;
Озер, большинство ручьев и рек известность, что, может тогда
Нужно быть без мостов.

«В те времена
жил-был пастор, не скажу, что богатый,
Не обремененный стадами и отарами,
который, как и все, страдал от жажды
и, тщетно обыскав все пещеры,
обратился к Господу, который никогда не подводит».
Человеку, который доверился ему, был ниспослан свет
И вдохновение для его сердца, чтобы он
Далеко отсюда, на дне долины, нашел
то, чего так долго ждал.

"Вместе с женой,
детьми и всем, что у него было,
он поспешил туда, вооружившись лопатой и мотыгой,
и стал копать, но копать пришлось недолго.
Но мне нечем было рисовать.
Спасти одного мало узкий кувшин, поэтому он обратился:
'Пусть никто брать даджен, если в ближайшее осадка
Быть для себя, вторую для моей дамы;
И не только прямо у моих детей третьего,
Четвертый и так далее, пока все не утолят свою жажду;
Затем, один за другим, я велю остальным пить,
В соответствии с их работой и выполненным трудом,
Тот, кто выкопал колодец, должен был напоить стада и скот.
 Напиток должен был быть распределен поровну,
в первую очередь тем, кто был слабее и ближе всех к смерти.
"Согласно этому справедливому правилу,
все пришли напиться, и каждый, чтобы не оказаться
 последним, старался изо всех сил.
Эта бедная сорока, некогда любимица своего хозяина,
Увидев и услышав, воскликнула: «Ах! Прощай!
 Я ему не родня, я не помогала ему утонуть.
 От меня больше нет никакой пользы.
 Я была для него тем, кем была.
 Если я буду ждать своей очереди, то останусь ни с чем.
И я умру от жажды, если
не найду утешения в другом месте.
Кузен[102], вот вам пример,
чтобы заткнуть рты тем,
кто думает, что его святейшество предпочел бы
меня _Нери, Ванни, Лотти, Баччи_,
племянникам и многочисленным родственникам, претендующим на право
пить в первый год; а потом тем, кто помогал
Укутать его в лучшие мантии и т. д. и т. п. и т. д.
* * * *

Если я подожду, пока все это не будет выпито до дна,
то не знаю, что высохнет раньше —
колодец с водой или я сам от жажды.


Поэт, прямо намекая на свой визит в Рим и на то, как его принял Лев, говорит:
«Лучше я останусь в своем привычном  спокойствии, чем буду проверять, правда ли, что кого бы ни возвысила фортуна, она
сначала окунает его в Лета». Тонкую иронию, которая сквозит в этих словах, невозможно не заметить в оригинале.
Возмущенный сатирик говорит совершенно искренне.
Серьезно и по-настоящему искренне он, кажется, оправдывает своего покровителя за забывчивость и неблагодарность — именно за то, в чем он, несомненно, собирается его обвинить. Ариосто умеет сохранять невозмутимое выражение лица, как спартанский мальчик, который, украв лису и спрятав ее под плащом, позволил животному втереться к нему в доверие, не выдав ни жестом, ни движением, что он что-то утаил. «Тем не менее, если она (Фортуна) и погружает других туда (в Лета), чтобы все воспоминания о прошлом были стерты, я могу засвидетельствовать, что он (Лев) был...»
Он не забыл меня, когда я впервые поцеловала его ногу. Он поклонился мне, не вставая с благословенного места, взял меня за руку и благословил, поцеловав в обе щеки.
Он также милостиво пожаловал мне половину того быка, за которого мой друг Бебена недавно заплатил мне полную стоимость.
Поэтому в тот же вечер я вернулась на постоялый двор, полная надежд, но с ног до головы забрызганная дождем и грязью. Но даже если бы это было правдой, что папа римский
намерен сдержать все свои прежние обещания и теперь хочет, чтобы я пожинал плоды
Плод семени, которое я взращивал столько лет; если правда,
что он пожалует мне столько митр и корон, сколько видел настоятель
его часовни, когда его святейшество служил мессу; если правда,
что он наполнит золотом мои рукава, карманы и колени, а если и этого
будет недостаточно, то и сам набьется им до подбородка (_la gola, il ventre e le budella_);
насытит ли все это мою ненасытную жажду богатства? Или утолит это яростную жажду моего цераста[103]?
От Марокко до Китая, от Нила до Дуная,
И не только в Хоум, но и в другие места я должен отправиться, если хочу найти способ утолить противоестественную жажду наживы. Будь я кардиналом или даже великим слугой слуг, но не смог бы обуздать свои непомерные желания, что толку от того, что я буду изнурять себя такими огромными скачками?
 Лучше я буду лежать и меньше уставать.

Следующая басня иллюстрирует печальный, но забавный факт:
все, кто достигает высот, к которым стремится, разочаровываются, потому что
то, к чему они стремятся, так же недосягаемо, как и вершины.
Одни карабкаются вверх по склону, как с самого низа, другие постоянно стремятся, преодолевая все этапы изнурительного восхождения, к той самой награде, которую
успешные так и не получили, хотя тем, кто внизу, кажется, что она у них в руках.



"Когда-то, когда мир был молод,
И первая раса людей была неопытной,
Ведь тогда не было таких негодяев, как сейчас, —
Один народ, который я не стану называть,
жил у подножия огромного холма,
вершина которого, казалось, касалась
самого неба.

"Эти простые люди наблюдали за
Как часто непостоянная луна, то с рогами,
то без, то растущая, то убывающая,
двигалась по небосводу своим обычным путем,
Предполагая, что на вершине они смогут узнать,
как она то увеличивалась, то уменьшалась.
Один с сумкой, другой с корзиной
Начали взбираться на обрыв,
каждый стремясь обогнать остальных.
Но, оказавшись на вершине, они поняли, что до цели еще далеко.
Все упали без сил на землю и от всей души пожалели,
что не остались внизу.
 Их соседи снизу, увидев их
на вершине, решили, что они достигли Луны.
И, запыхавшись, поспешил разделить добычу.
 — Эта гора — могучее колесо Фортуны,
На ободе которого глупая чернь думает,
что царит полное спокойствие, хотя это совсем не так.[104]


В седьмой сатире автор с одинаковой желчью и иронией высмеивает излюбленную игру человечества — взбираться на колесо фортуны и не считать себя полными дураками, пока не окажешься на самом верху.
Намек (едва ли понятный в этой стране, где в эту игру играют всерьез, а не ради развлечения) на то, что
карточная игра, колода для которой называется _tarrochi_ (козыри):
они раскрашены именно так, как описано ниже, а именно в виде
постепенного превращения людей в ослов; и используются для игры в
_minchiate_ (дурачка) — распространенное развлечение во Флоренции и
везде, где пожелает читатель:


"Признаюсь, меня сильно раздражает это
изображенное колесо,
Каждый мастер рисует по-своему,
И такое сходство не может быть ложью,
— ведь из того, что высоко, они делают осла.
 Теперь каждый может разгадать эту загадку.
Без сфинкса, который мог бы его истолковать, — заметьте,
каждый из них, поднимаясь, начинает _окостеневать_
 сверху донизу: голова, плечи, руки, а затем и все остальное;
 конечности ниже рОставаясь человеком, он все же...:[105]


 то есть, достигнув вершины, человек обретает счастье стать совершенным ослом.
Поэт тут же применяет этот злополучный иероглиф к себе и своему путешествию в Рим, чтобы
поздравить Льва X. с восшествием на престол. Его заслуги,
ожидания и разочарования, связанные с поклонением золотому тельцу
литературного идолопоклонства (обряды которого еще не прекратились),
описаны с юмором, но с изрядной долей злобы. В качестве примера он
приводит еще одну басню в своей свободной и непринужденной манере. Лафонтен
Сам Вольтер, возможно, позаимствовал у Ариосто идею того простого, но остроумного стиля, который отличает его басни. К стыду обоих,
француз, похоже, позаимствовал у итальянца не только образец, но и некоторые материалы для своих многословных сказок. «Моя надежда, —
говорит несчастный сатирик, — пришла с первыми листьями и цветами весны, но увяла, не дождавшись сентября». Это случилось
в тот день, когда церковь была отдана в жены Льву, когда я увидел на свадьбе столько
моих друзей в алых одеждах. Это случилось
календ, и скрылся с Иды: помня об этом, я никогда не смогу снова поставить
уверенность в человеке. Моя глупая надежда вознеслась к небесам и распространилась по
неизведанным землям, когда святой отец взял меня за руку и поцеловал в
щеки; но как высоко она ни поднималась, так низко она и упала, и о! как в короткие
промежуток времени!"


"Там была тыква, которая росла так вожделенно,
Что через несколько дней его листва более-РАН
Самые высокие ветви соседнего грушевого дерева.
 Однажды утром дерево, проснувшись, широко раскрыло глаза.
После долгого крепкого сна оно увидело новые плоды,
пышно растущие вокруг его ветвей.
«Эй!» — воскликнуло оно. «Кто ты? И как ты сюда попала?
 Где ты была, когда я погрузился в сон?» Тыква ответила
 честно, назвав свое имя и родство, показав,
 как она была посажена у ног его величества
и за три месяца выросла до таких размеров.
"А я, - ответило грушевое деревце, - с трудом взобрался".
К этому превосходству, через жару и холод,,
И войны со всеми ветрами, за тридцать лет!
Но вы, которые в мгновение ока
Возникли в рай, должен с одинаковой скоростью
Как вы выросли, вниз, истаяли в корень'."


Несмотря на пренебрежительное отношение, с которым он столкнулся в Риме, при дворе Альфонсо Ариосто жил в достатке и почёте, в отличие от
подчинённых, или, скорее, раболепствующих, которых Ипполито требовал от своих слуг. В этот благополучный период своей жизни он был назначен своим покровителем на почетную, но трудную должность, если не сказать «оплачиваемую», которая требовала определенных политических талантов, редко встречающихся у поэтов, но которыми он, судя по оказанным ему доверам, обладал в немалой степени.
его. Граффаньяна, горный район между Моденой и Луккой,
который за несколько лет до этого был отнят папой у герцога
Феррары, сбросил с себя ярмо и вернулся к своему прежнему
правителю после смерти Льва X. Этот спорный участок земли
населяли люди, которые славились своей грубостью, склочностью
и междоусобицами, а также непокорностью по отношению к плохо
устроенным властям, которых время от времени назначали их
временные правители. Отсюда и пошли леса и долины на склонах Апеннин, где располагалась их страна.
Провинция была наводнена бандитами, а ее жители погрязли в бесконечных судебных тяжбах перед трибуналами, где добиться справедливости было практически невозможно, или же открыто враждовали с собственными бандами, определяя право силой.
 В эту мрачную провинцию, где царило такое отвратительное положение дел, был направлен Ариосто, чтобы уладить разногласия, восстановить порядок и продвинуть полуварварское население на шаг или два вперед по пути цивилизации. Эта задача, на первый взгляд,
больше подходит для Орфея или Амфиона, чем для современного менестреля,
если только он, как и они, не владеет утраченным искусством.
Он мог научить камни самим складываться в храмы и дворцы или, как другой, мог с помощью чар своей лиры создавать скалы и леса с их обитателями — львами и тиграми.
Судя по всему, он добился умеренного успеха среди племени, уже знакомого с его романтической поэзией и готового воздать должное автору.
Сэр Джон Харрингтон пишет, что «он так умело управлял и так хорошо усмирял» эти буйные орды своей мудростью и справедливостью, что «оставил их в мире и согласии, завоевав не только любовь
Он был не только благородным человеком, но и внушал благоговейный трепет даже разбойникам и ворам».
Последняя фраза отсылает к истории, которая передавалась из уст в уста в разных вариациях, но, по всей видимости, является правдой.
Речь идет о встрече, которую он пережил с некоторыми из своих самых грубых соседей. Однажды, когда они ехали через лес в сопровождении пяти или шести всадников, их маленький отряд был застигнут врасплох.
Из укрытия внезапно выскочила группа вооруженных людей и напала на них.
Это была одна из банд разбойников, которыми руководили два дерзких
Лидеры — Доменико Маротто и Филиппо Пачионе — поделили между собой власть в стране, не допуская друг друга к власти и лишая власти всех остальных. Однако ожидаемые нападавшие, с любопытством разглядывавшие губернатора и его свиту, позволили им проехать. Его превосходительство был только рад этому, хотя, будучи главным судьей, обнаружил целое гнездо преступников. Ранее он отличился в сражении на реке с венецианцами, и в этом деле ему не пришлось проявлять ничего, кроме «лучшей части доблести — осмотрительности».
Ариосто чувствовал, что его честь в такой же безопасности, как и его жизнь, и ехал дальше, не опасаясь посягательств. Но предводитель отряда, пораженный его величественным видом, спросил у последнего из его спутников, как зовут его господина. «Людовико Ариосто», — ответил тот.
— ответил тот. После чего, подскакав к нему, пират поприветствовал поэта (который ожидал совсем другого приветствия) с глубочайшим почтением и учтивостью, назвавшись Филиппо Пачионе и выразив сожаление, что не был знаком с ним раньше.
Его отряд не оказал ему должного почтения при расставании. Затем он разразился пылкими похвалами в адрес «Неистового Роланда» (поэмы, которая, скорее всего, пришлась по душе таким искателям приключений) и со всем смирением и искренностью предложил свои самые преданные услуги ее автору. Версия этого анекдота от Баретти звучит следующим образом:
«Однажды утром Ариосто вышел прогуляться в ночной рубашке и тапочках за пределы замка, в котором он жил.
Он погрузился в раздумья и настолько забылся, что, очнувшись, обнаружил, что идет уже не один шаг, а целый километр».
вдали от дома, и внезапно окружен отрядом головорезов; которые
несомненно, жестоко обошлись бы с ним и, возможно, убили, если бы его
лицо было знакомо одному из бандитов, который, сообщив своим товарищам, что это
синьор Ариосто, главарь бандитов, обратился к нему с
бесстрашной галантностью и сказал ему, что, поскольку его превосходительство является
автором "Орландо Фуриозо", он может быть уверен, что никто из его компании
причинил бы ему вред, но, напротив, доставил бы его в целости и сохранности в замок
. Так они и сделали, развлекая его по пути отрывками из книги.
которым они больше всего восхищались в его поэме».
Сам Ариосто, похоже, намекает на какое-то подобное обстоятельство в «Послании к С. Малегуччо» (Сатира V),
написанном во время его пребывания в Граффаньяне.


"Saggio chi dal castel poco si scosta."
"Мудр тот, кто редко покидает замок."


Две его эпистолярные сатиры были написаны в этой провинции, где он,
похоже, чувствовал себя так же неуютно, как Овидий в Понте. В первой
цитируемой сатире, адресованной Сигизмондо Малегуччо, в конце первого года
своего почетного изгнания он пишет:


"Это самое раннее из всех его посланий,
Которую я напевал нимфам, охраняющим
Дерево, листья которого я когда-то так мечтал надеть:
Так непривычно для меня это место,
Что я подобен птице, у которой сменили клетку,
И многие дни воздерживается от своей любимой песни:
Мой кузен, не удивляйся, что я немой;
Еще большее чудо, что я не умер от хандры--
Я заперт здесь, за сотней миль и более,
Среди Альп, снегов, ручьев и лесов, вдали от нее,
Которая одна владеет моей любовью."
_Сатира V._


 Санчо Панса на своем острове Баратария не вершил правосудие
Ни один правитель не был столь мудр и ни разу не был так бесцеремонно прерван в своих личных развлечениях, как Ариosto в своем правлении Граффаньяной.
К несчастью для него, крепость Кастельнуово не была в полночь взята штурмом каким-нибудь дружественным врагом, и он не был изгнан силой, к своему удовольствию. Несчастное правление поэта длилось три долгих года, в то время как оруженосец Дон Кихота был счастлив избавиться от государственных забот менее чем за столько же дней.  Насколько он считал себя непригодным для управления грубым народом, можно судить по истории, которой он завершает это послание.


«Мне кажется, я похож на венецианца,
которому король Португалии подарил
благородного скакуна мавританской породы;
который, отдавая должное королевскому подарку,
не задумываясь о том, что повернуть штурвал
и натянуть уздечку — это не одно и то же,
вскочил на коня и обеими руками крепко
ухватился за поводья, а потом...
Пришпорил коня и храбро пробормотал:
«Ручаюсь, ты не выбросишь меня за борт».
Лошадь, почувствовав свободу, поскакала во весь опор.
А бравый моряк тянул за поводья,
все сильнее налегал на весла, острые, как копья.
Пока пасть и поводья не окрасились кровью и пеной.
Животное, не знающее, чему повиноваться - указаниям,
Которые подгоняли его, или обузданию, которое сдерживало его.--
Несколькими отчаянными рывками освободилось
О его странном всаднике; который с раздробленными ребрами,
Сломанной ключицей, проломленной головой, весь перепачканный
грязью и навозом, бледный от страха, уползал прочь
Не в духе его величества,
И, находясь вдали, сокрушался о его мастерстве наездника.
Было бы хорошо для него и для меня,
Если бы он за своего скакуна, а я за свою провинцию,
Сказали: «О король! О герцог! Я недостоин
Такой высокой чести; смилостивьтесь и даруйте ее мне».
Твоя щедрость на кого-то другого".


Пока он был здесь, М. Бонавентура Pistolfo, секретарь Альфонсо, писал
пригласить Ариосто принять третье посольство в Рим; не на опасном
и временное поручение, но проживать там в качестве представителя его
государь, "на год или два," при дворе Климента VII. Однако у поэта хватило смекалки, чтобы не становиться на пути у Фортуны.
В прежних случаях она не брала его за руку, а лишь обрызгивала грязью из-под своего колеса, катившегося по улицам, обремененного честолюбивыми осликами.
стадия переселения душ.[106] Его корреспондент намекнул, что
помимо удовлетворения желания герцога в Риме, у него может быть
шанс получить большие и солидные преференции в пользу члена
дом Медичи, с которым он был так долго и учтиво
знаком, а затем занял папское кресло; поскольку это было более вероятно
что он поймал бы рыбу, если бы ловил в большой реке, а не в обычном ручье
; он так отвечает в седьмой сатире: "Я благодарю вас, что
у вас всегда свежо желание продвинуть мой интерес и изменить меня
из вола-пахаря в арабского скакуна. Вы могли бы приказать мне огнем и мечом служить герцогу не только в Риме, но и во Франции, Испании или Индии.
Но если вы хотите убедить меня, что честью и богатством можно
завладеть тем способом, который вы предлагаете, вам придется
придумать другую приманку, чтобы заманить мою птицу в эту сеть. Что касается чести, то у меня ее столько, сколько может пожелать мое сердце.
Мне достаточно того, что дома я вижу, как полдюжины моих соседей снимают
шапки при встрече со мной, потому что знают, что я иногда сижу за одним
столом с герцогом и получаю от этого удовольствие.
благосклонность, которой я добиваюсь для себя или для друга.
Тогда, если бы у меня было достаточно чести, чтобы удовлетворить себя, у меня было бы и изобилие богатств; и мои желания, которые порой блуждают, успокоились бы, если бы у меня было столько,
чтобы я мог жить и быть свободным, ни у кого ничего не прося.
Большего я никогда не достигну. Но поскольку многие из моих друзей были в силах сделать для меня так много, а я по-прежнему живу в нищете и зависимости, я не позволю ей[107], которая так долго не решалась вылететь из коробки неблагоразумного Эпиметея, вести меня за собой на поводке.
как буйвол. В конце этого послания он намекает, что это
какая-то невысказанная привязанность, которая так нежно и
непреодолимо влечет его к родному гнезду; и добавляет: "Для меня хорошо, что
Я могу спрятаться среди этих гор, и что ваши глаза не могут запустить
сто миль за мной, чтобы увидеть, есть ли у меня по щекам будет бледный или красный в
признание. Конечно, если бы вы увидели мое лицо в тот момент, когда я пишу эти строки,
даже на таком расстоянии, оно показалось бы вам таким же багрово-красным,
как у отца каноника, когда он упал на рыночной площади.
флягу с вином, которую он украл у брата, не считая тех двух, что он
выпил. Если бы я стоял рядом с тобой, ты бы, наверное, схватил
дубинку, чтобы отхлестать меня за то, что я привел такую безумную
причину, по которой не хочу жить далеко от тебя.

 Привязанность, о которой говорится в загадочных строках, прозаическая
версия которых приведена выше, с такой же двусмысленностью упоминается в четвертой
Сатира, адресованная Аннибале Малегуччо, в которой автор извиняется за то, что не
собирается за границу, поскольку предпочитает заниматься науками
дома, а свои путешествия, хоть они и длились всю жизнь,
Оглянувшись на мир, на карты и схемы Птолемея, он прерывает себя словами:
«Мне кажется, ты улыбаешься и говоришь: «Ни любовь к родине, ни
учеба, ни дама сердца — вот причина, по которой ты не хочешь
двигаться с места». Я честно признаюсь в этом. А теперь заткнись,
потому что я не стану ни брать в руки меч, ни прикрываться щитом,
чтобы защищать небылицу». Эту шутку восприняли всерьез, хотя ни один
здравомыслящий человек не стал бы клясться на слове поэта. Как бы то ни было,
общеизвестно, что его жизнь была достаточно разгульной, чтобы вызвать подозрения у его корреспондента и заставить его...
когда его обвиняли в этом, он отделывался шутками, хотя они и сопровождались
румянцем.

 Через три года, освободившись от государственных забот,
Ариосто с полной самоотдачей посвятил свое время и талант «священной коллегии муз».
Он совершенствовал своего «Орландо» почти ежедневно, размышляя над его многочисленными сюжетами, вплоть до последнего года своей жизни. Он также переработал несколько
комедий, написанных в юности, переведя их из прозаической формы в стихотворную, и сочинил новые. Они вызвали такой восторг, что их часто ставили на сцене.
при дворе Альфонсо; лица высочайшего ранга, представляющие
персонажей. Таким образом, его ранние и поздние работы были драматическими,
но, конечно, не лучшими в его творчестве: этого и не следовало ожидать;
 театральные постановки были в Италии сравнительно новым явлением и
в целом отличались либо чрезмерной грубостью, либо чрезмерной педантичностью. Говорят, что
Пьесы Ариосто до сих пор с восторгом читают его соотечественники.
Вот их названия: «Менехмены», позаимствованные у Плавта; «Кассандра»; «Я
 предполагаю»; «Елена»; «Негромант» и «Схоластика», из которых
Последнюю часть написал его брат Габриэле, так как Людовико оставил ее незавершенной.
Рассказывают любопытный случай, произошедший с ним в юности, который
одновременно характеризует его флегматичность и остроту ума.
Отец, недовольный какой-то юношеской оплошностью, очень строго отчитал его в присутствии остальных членов семьи. Людовико перенес это наказание с полным самообладанием, не выказывая раскаяния и не пытаясь оправдаться. Когда Николо ушел, его брат Габриэле упрекнул его:
Поэт так быстро и убедительно оправдал себя, что его брат,
крайне удивленный, спросил, почему он не объяснил то же самое их отцу.
После этого поэт так быстро и убедительно оправдал себя, что его брат,
крайне удивленный, спросил его, почему он не объяснил то же самое их отцу. "Потому что, - сказал
молодой драматург, - я все это время был занят мыслями о том, как
наилучшим образом использовать то, что сказал мой отец, в моей новой комедии, в которой я
у меня как раз такая сцена, когда старик ругает своего мальчика, что в
идеале я забыл настоящий инцидент ".

Его семь сатир были также написаны в последние годы его жизни .
Они были опубликованы только через некоторое время после его смерти, так как содержали неуважительные высказывания в адрес высокопоставленных лиц как в церкви, так и в государстве.
Они написаны в форме посланий и, по сути, были адресованы нескольким друзьям, которым и были адресованы. Эти отрывки настолько тесно связаны с личными и семейными обстоятельствами,
что биографы Ариосто больше обязаны им, чем какому-либо другому столь же достоверному источнику.
Именно по этой причине из них были сделаны столь обширные выдержки.
те же ценные документы, что и на предыдущих страницах. В этих замечательных
высказываниях, полных желчи и остроумия, нет ничего вычурного или
поверхностного, что могло бы привлечь обычных читателей; ничего
натянутого или неестественного, что могло бы произвести эффект. Мысли изложены ясно; дикция,
кажется, не требует усилий (что, без сомнения, является результатом высочайшего мастерства),
она остроумна и проста, как самый лучший разговорный стиль, за исключением тех редких моментов,
когда тема становится поэтичной — когда лебедь из Касталии пускается в плавание,
набирает силу и гребет
в галантном тоне, пока вода снова не обмелеет. В этих произведениях нет ни сурового негодования Ювенала, ни резкости и туманности Персия.
Но при всей живости, саркастичности и изысканности они почти не
похожи на прекрасные, но высокопарные сочинения Горация, которые,
несомненно, служили для нашего автора образцами — но не для
подражания, а для соперничества. Как и все остальные литературные жанры, к которым обращался Ариосто, как бы он ни украшал их, эти задушевные беседы с близкими друзьями...
не чужды и непристойности, столь отвратительные и гнусные,
что их нельзя не отметить и не упомянуть без этого позорного пятна,
которое не смоют никакие заслуги.

Был ли Ариосто женат или нет, и если да, то на ком, — вопросы, которые озадачивали его биографов и которые сейчас не так уж важны.
Никакие доказательства того, что он был женат, не реабилитировали бы его
в глазах общества и не очистили бы его прекраснейшие поэмы от морального
ущерба.
которая прилипла к ним. У его музы была чума, и все ее дети больны.
Автор не несет ответственности перед потомками за зло, причиненное его
_смертной_ жизнью, но за расточительность _той_ жизни, которой он живет
в веках, заражая неудержимой и неизлечимой инфекцией умы миллионов —
возможно, до самого Страшного суда, — он ответит даже в могиле. Нет необходимости
вступать в дальнейшие споры с преступником, находящимся перед нами.

 Женат он был или нет, у Ариосто было двое сыновей, которых он не только открыто
Он признавал их своими детьми, но добросовестно и с любовью воспитывал их,
руководствуясь своими знаниями и представлениями о том, что хорошо и достойно в
обществе, для ученых и джентльменов, какими он хотел их видеть. Его
послание кардиналу Бембо (шестая «Сатира») свидетельствует о его родительской
заботу о благополучии своих детей в этом отношении.
Он, по-видимому, был образцом во всех сферах жизни, кроме той, что требует
личной чистоты — добродетели, которую в его время мало ценили как миряне, так и священнослужители.
Их труды, как и свидетельства их жизни, часто
удостаиваются меньшего уважения со стороны последних, чем со стороны первых.

В конце 1532 года Ариосто заболел.
Говорили, что причиной стало потрясение, вызванное пожаром в роскошном театре,
построенном герцогом Феррарским для представления его комедий.
Или, как более правдоподобно предполагали его врачи, причиной было
несварение желудка из-за привычки есть быстро и почти не пережевывая пищу. Какова бы ни была причина,
расстройство закончилось его смертью примерно в середине следующего лета.

В том же году, когда он был смертельно ранен, он вложил последние силы в «Неистового Роланда» и оставил поэму в том виде, в каком она дошла до нас, — в сорока шести песнях.
Пять дополнительных песен, которые всегда считались недостойными такого произведения, были впервые опубликованы в 1545 году, через двенадцать лет после смерти поэта. Среди так называемых апокрифических преданий об Ариосто есть
утверждение, которое, впрочем, опровергается весьма сомнительными
доказательствами с обеих сторон, о том, что он получил лавровый венок
из рук императора Карла.
В., в городе Мантуя, за двенадцать месяцев до своей смерти.
Само по себе возникновение обоснованных сомнений в отношении факта,
который, если бы он имел место, должен был стать известен всей Италии,
Германии, Франции и Испании, кажется достаточным основанием для того,
чтобы признать эту историю недостоверной. Один из его биографов (Минкино) пишет, что, когда Ариосто почувствовал на своих
бровях корону, возложенную на него столь августейшей особой, он
вне себя от радости и носился по улицам, как безумный, подобно
своему герою. Следует отметить, что ничто
это могло быть более несвойственно человеку, чем такая экстравагантность
с темпераментом Ариосто, который (какую бы вольность он ни предоставил своей Музе
в своих произведениях или к своим тайным страстям), на публике всегда
сохранял достоинство и мужественность поведения, которые вызывали
уважение, и показывали, что он никогда не забывал о своем благородном происхождении и не махал рукой
сознание интеллектуального превосходства; хотя он был осторожен,
чтобы ни одно из этих преимуществ не ущемляло ревнивую или
мстительную чувствительность других.

Ариосто был высоким и крепким, но слегка сутулым.
Он был медлителен в походке и во всех движениях. Его лицо, судя по портрету Тициана, было
высоким, лоб слегка лысоватым, черные вьющиеся волосы зачесаны назад,
борода на выступающем подбородке, приподнятые брови над темными
яркими глазами, римский нос, губы
выразительные черты лица, зубы «ровные и белые», тонкие щеки,
слегка оливковый оттенок кожи, вытянутое лицо, пропорциональное
тело, широкие плечи — его лицо с такими чертами можно было бы
назвать «идеальным красавцем», каким его изображал первый художник
Если бы мы задумались о первом поэте своего времени, не были бы мы так уверены в том, что все его произведения были не столько удачно, сколько точно скопированы с живых образцов?
Свидетельства современников убеждают нас в том, что все его произведения были не столько удачно, сколько точно скопированы с живых образцов.

В его стихах мало нежности и еще меньше суровой возвышенности,
и все же все в один голос утверждают, что его внешность и манера поведения
были серьезными, меланхоличными и задумчивыми — вероятно, в силу привычки,
а не от природы, потому что в обществе он был приветлив, а его манера
разговаривать особенно очаровывала женщин, которым он, без сомнения,
старался угодить и у которых пользовался немалым успехом. Кроме того,
Он мог по достоинству оценить его заслуги и смириться с аристократизмом ума, который
наступал на пятки наследственному титулу или тщеславию,
выросшему из плесневелых куч в церковных рассадниках.
Его общество искали величайшие церковные и государственные деятели, в том числе
папы, кардиналы и суверенные князья. Скромный, но не равнодушный к пренебрежительному или несправедливому отношению со стороны тех, с кем его связывали высокие отношения, он в целом вел бурную жизнь, балансируя между решительной бедностью и шаткой зависимостью, постоянно испытывая искушение разбогатеть.
с помощью средств, которые он презирал и за которые, должно быть, презирал бы себя,
если бы опустился до их использования.

 Из представительниц противоположного пола, которые время от времени
впадали в его блуждающие чувства, сохранились имена двух (настоящих или вымышленных) — Александры и Гвенеры. Считается, что первая
(с которой он, возможно, состоял в тайном браке) была матерью его двух
сыновей — Джамбаттисты, посвятившего себя военной службе, и
Вирджинио, прославившегося в литературе. Что касается другой дамы,
то его страсть к ней могла быть не более чем поэтическим порывом, ведь она была замужем.
мать из знатной флорентийской семьи, похожей на его собственную. Однажды он застал ее за тем, как она украшала шелковый камзол для одного из своих детей, чтобы он напоминал доспехи благодаря серебряной основе и пурпурной вышивке.
В канун летнего солнцестояния мальчик должен был участвовать в праздничном представлении, и эта сцена так вдохновила поэта, что он воспел ее в двадцать четвертой книге «Неистового Роланда», где, описывая рану, «неглубокую, но длинную», он говорит:
рана, полученная в бою с Мандрикардо от руки Зербино, из которой течет кровь
поверх своих великолепных доспехов поэт приводит следующее
достойное восхищения, но холодное сравнение:--


"Le lucide arme il caldo sangue irriga
Per sino al pi; de rubiconda riga.
"Cosi talora un bel purpureo nastro
Ho veduto partir tela d' argento,
Da quella bianca man pi; ch' alabastro,
Da cui partire il cor spesso mi sento."

"Теплая кровь, багрово речушка,
Вниз к подножию его сияющих доспехах влажный.
"Итак, я видел прекрасную пурпурную зону
Раздели серебряную паутину искусством
этой белой руки, превосходящей парийский камень,
Который, как я часто чувствую, разделяет таким образом мое сердце ".


Это гораздо больше похоже на причудливую, лишенную страсти идеализацию (как у  любовницы Петрарки и его восхвалений в ее адрес), чем на теплую, искреннюю,
честную любовь, «чьё жилище — сердце человека» и чей язык — язык природы, понятный всем, кто когда-либо знал, что такое привязанность. В том же духе остроумных искусственных комплиментов и самолюбования (часто, впрочем,
элегантных и увлекательных для праздного ума, забавляющегося любовью в праздности)
написаны «Элегии», «Сонеты» и «Мадригалы» Ариосто, — все они призваны скорее подчеркнуть красоту его музы, чем
своей возлюбленной; и скорее для того, чтобы вызвать восхищение собой, чем для того, чтобы воздать ей почести.
Хотя в стихах она и божество, которому он поклоняется с пылкими
поклонами, он почитает ее почти с таким же пренебрежением, какого
заслуживает идол. Из следующего сонета (девятнадцатого в цикле) Паоло
Ролли говорит: "_non ; stata mai scritta poesia pi; sublime_" — "более возвышенной поэзии не было и не будет".
В этом трудно было бы убедить любого англичанина.


"Chiuso era il Sol da un tenebroso velo,
Che si stendea fino all' estreme sponde
Dell' orizonte, e mormorar le fronde
S' udiano, e tuoni andar scorrendo il cielo.
Di pioggia, in dubbio, o tempestoso gelo,
Stav' io per gire oltre le torbid' onde
Del fiume altier che il gran sepolcro asconde,
Del figlio audace del Signor di Delo:--
"Quando apparir sull' altra ripa il lume
De bei vostr' occhij vidi, e udij parole
Che Leandro potean farmi quel giorno.
E tutto a un tempo i nuvoli d'intorno
Si dileguaro, e si scoperse il Sole,
Tacquero i venti, e tranquillossi 'l fiume."

"Солнце было окутано мрачной пеленой
Что достигало самой дальней границы тусклого горизонта,
Вокруг шелестели листья деревьев.
И вдалеке раскатился гром.
 Я стоял в раздумьях, что это — дождь или град,
У гордой реки, быстрой и полноводной,
В которой утонул дерзкий сын Аполлона[108],
Боясь опустить весло или поднять парус:
"Когда с другого берега я увидел свет
Твоих прекрасных глаз и услышал властный голос
Чтобы сделать из меня Леандра в этот час.
Сразу же тучи, их темный массив, рассеялись.,
Солнце выглянуло, радуга взобралась на холм.,
Ветры стихли, а воды успокоились."


Предыдущая версия была представлена настолько мало, насколько это возможно, перефразированной
быть (хотя восьмая строка вставлена позже); но все рифмованные переводы
с итальянского, состоящие из того же количества строк, что и оригинал,
должны быть либо перегружены дополнительными мыслями, либо изобиловать
многословием, поскольку наш язык в целом более лаконичен.

Общество Ариосто привлекало ученых и светских людей.
Не только за его остроумие и интеллект, но и за возможность услышать его
последние произведения, только что сошедшие с его пера или постепенно
доведенные до совершенства благодаря упорному труду, которым он славился.
выдающийся, которому он обязан столь же значительной частью своей славы, как и творческой энергией своего гения. Ибо, создав силой воображения свои самые выдающиеся произведения, он не переставал совершенствовать их, добавляя бесчисленные, изысканные и незаметные для обычного глаза штрихи, пока искусство, вносившее эти изменения, не достигло своего апогея и не исчезло в собственном совершенстве. И тогда казалось, что первые мысли выражены в первых словах, которые на самом деле были последними воплощениями первых в последних. Ни один поэт в истории не...
Ни один поэт не отождествлял так неразрывно свои замыслы с языком, как Ариосто.
На самом деле его идеи настолько самобытны, что их едва ли можно выразить на каком-либо другом языке, кроме родного. Они не поддаются переводу.
Нет ничего проще, чем передать буквальный смысл в словарных терминах, но при этом ничто так не похоже на оригинал в том, что составляет его главное достоинство — изящество, свободу и простоту. Существует три английских перевода «Неистового Роланда»:
перевод сэра Джона Харрингтона, сделанный в эпоху короля
Перевод королевы Елизаветы грубый, небрежный и неточный; перевод Хула,
сделанный около пятидесяти лет назад, — вялый, расплывчатый и прозаичный; недавний перевод У.
С. Роуза, эсквайра, — изящный, живой и, вероятно, настолько верный тексту, насколько это возможно при вышеупомянутых трудностях.

Пока шла работа над этим великолепным, дерзким и спортивным произведением, а также после его первой публикации, в процессе доработки, через который оно постоянно проходило вплоть до последнего года жизни поэта, он
привык читать при дворах Ипполито и Альфонсо, а также в
другие избранные круги, песни в том виде, в каком они были созданы, переработаны или
получили окончательную полировку. Отчасти это объясняет манеру, в которой
рассказывается стократная история - не так, как записано в книге, а как
спонтанно преподносится князьям и прелатам, ученым и
джентри, собравшиеся послушать удивительные приключения рыцарей и леди
великанов и чародеев из уст талантливого рассказчика.
Ариосто преуспел в искусстве чтения вслух, будь то его собственные произведения или сочинения его прославленных предшественников.
современников; его мелодичный голос, четкая дикция и
разносторонность придавали особую выразительность и живость его
выступлениям. Это достижение имело большое значение после
возрождения литературы, когда книг было мало, а авторы в поисках
денежного вознаграждения больше полагались на щедрость меценатов,
чем на почетную прибыль от продажи своих произведений. Но хотя он и был мастером редчайшего искусства речи,
хорошее чтение, особенно стихов, встречается реже (возможно, потому, что его не так ценят), чем красноречие.
Он никогда не стремился начать декламацию, навязывая ее своим друзьям ради собственного удовольствия, и не мешкая прекращал, когда уставал от нее ради других. Поскольку у него был тонкий слух и безупречный вкус в этом отношении, его в равной степени оскорбляла безразличная, вульгарная или шумная декламация. Рассказывают, что однажды, проходя мимо гончарной мастерской, он услышал, как неграмотный ремесленник с грубым акцентом напевает отрывок из «Орландо».
По словам сэра Джона Харрингтона, это была тридцать вторая строфа первой песни[109], и это
сойдет не хуже любой другой в сомнительной истории, в которой Ринальдо
пытается поймать свою лошадь, но с таким же успехом, как и многие
конюхи и джентльмены до и после него. Поэт, столь же неспособный
сдержать гнев, как и его герой в этой ситуации, метался среди
посуды, разбивая то одну, то другую тарелку правой и левой рукой. Горшечник, полупарализованный и полубезумный,
торопливо, но нерешительно спросил, почему джентльмен так жестоко обошелся с беднягой, который не причинил ему никакого вреда. «Никакого вреда, дружище?» — ответил
разъяренный автор: «Я с тобой едва ли не на равных: я разбил три или четыре твоих жалких кувшина, которые и гроша не стоят, а ты изуродовал и искалечил мою строфу, которая стоит золотой марки!»
К несчастью для этой вспышки профессионального раздражения,
подобная история произошла с португальцем Камоэнсом, который жил
полвека спустя, и нечто подобное — с Филоксеном, который жил почти
2000 лет назад. Тем не менее предание об Ариосто может оказаться правдой;
 кто, помня о классическом прецеденте, мог бы последовать ему в
В случае, когда добиться справедливости невозможно, остается только взять закон в свои руки. В худшем случае такое оскорбление, должно быть, было едкой шуткой.
Можно не сомневаться, что пострадавший получил хорошую компенсацию за то,
что предоставил поэту столь неприятную возможность потешить свое чувство
юмора. Как бы ученые мужи ни презирали мнение толпы, едва ли найдется
более лестное для самого гордого претендента на славу доказательство
популярности, чем шквал народных аплодисментов. Сервантес, который
все прекрасно понимал
Тайны поэта раскрываются, и Дон Кихот, с присущей ему деликатностью, заставляет студента, чьи стихи были вознесены на небеса, сказать про себя: «Как сладка похвала, даже из уст безумца!»

О личных привычках Ариосто, его чудачествах и странностях уже упоминалось.
Не стоит повторяться, разве что для того, чтобы удовлетворить вполне естественное любопытство — кто-то может назвать его бесцеремонным, — которое большинство читателей испытывают, стремясь узнать как можно больше о любимом авторе. Он сам признавался, что едва различал виды пищи; и это
Как мы уже убедились, он был ненасытным едоком. — Друг, пригласивший его на званый вечер, чтобы развлечь компанию, приказал подать ему жареного _змея_ под видом _куропатки_. Из-за оплошности слуги падаль поставили перед более знатным гостем, который учуял подвох, если не получил от этого удовольствия, и поэт избежал пикантной ловушки.Однажды к нему пришел незнакомец.
Ариосто только что сел за стол и с жадностью умял все, что ему
принесли, пока его гость...
развлекал его превосходными беседами.
Когда брат упрекнул его за отсутствие гостеприимства, он хладнокровно
ответил: «Джентльмен сам виноват, ему следовало позаботиться о себе».
Его грубость и торопливость за столом объяснялись в основном приступами
размышлений или рассеянностью, и если иногда он перебарщивал с
едой, то обычно ограничивался одним приемом пищи в день.

Вполне созвучными мечтам поэта были его восторги от
исполнения. После долгих размышлений он внезапно
Он садился и изливал свой переполненный мозг в песнях, которые казались такими же спонтанными, как весенние ливни, обрушивающиеся на землю порывами ветра в ясный солнечный день, хотя они уже давно собирались в зените.
Или же он вставал посреди ночи и просил своего слугу Джанни немедленно принести перо, чернила и бумагу, чтобы успеть записать, пока они не исчезли навсегда, фантазии, которые очаровали его в полудреме. Таким образом, «Орландо» открывался ему, песнь за песнью, как Коран Магомету; и, без сомнения, одно было так же истинно, как другое.
вдохновленный, как и другой. Его раннему чтению была так заполнена и удобряемой
его ум, что он держался в Думе почти исключительно на
неистощимый урожай постоянно производят из воспоминаний
что, и в последние годы, была так ленива, или так равнодушными
поисковик в трудах другим, что он часто проходили недели
не переворачивая страницы любого, кроме своего собственного, - в котором, как
паук, казалось, личного существования; поэтому, отражая себя
через них, что можно сказать о нем, что не с оттенком только,
«Изысканно тонко», он мог «прочувствовать всю нить», но при этом «жить на линии».

В последние часы жизни он сохранял философское спокойствие, не прибегая ни к стоической суровости, ни к отвратительной шутливости, с помощью которой некоторые пытаются скрыть свои опасения и умирают «как дураки».
Он говорил, что покидает этот мир без особого сожаления, хотя никогда не был вполне доволен своей участью.
Веря, что в загробной жизни люди узнают друг друга, он заметил, что был бы рад встретиться со многими, кого любил и кто ушел из жизни.
перед ним. Как охотно умирают во тьме люди с самыми выдающимися способностями и пытливым умом, которые никогда не знали или отвергли истину того Евангелия, которое проливает свет на жизнь и бессмертие!

 Как и следовало ожидать после смерти столь гениального человека, в его честь были сочинены и опубликованы сонеты, элегии и эпитафии. Его тело было погребено в церкви бенедиктинцев в
Феррара, когда монахи этого ордена, вопреки своей обычной сдержанности,
сопровождали похоронную процессию: на гроб положили простую мраморную плиту
Над могилой вскоре появились греческие, латинские и итальянские стихи,
как и следовало ожидать в столь поэтическом месте. Его сын Вирджинио
позже построил часовню и склеп для своего отца в саду дома, который
он сам построил и где провел много своих последних счастливых дней. Но добрые отцы с таким почтением относились к мощам поэта, который, конечно, был кем угодно, только не святым, и которого ни один папа римский не канонизировал, что не позволили их перенести. Со временем. Агостино Мости, литератор, который в
Лоренцо Фьезоле, в молодости ученик покойного, не видя памятника, достойного славы его учителя, на собственные средства распорядился установить в вышеупомянутой церкви бенедиктинцев мемориальную доску (по крайней мере, достойную его самого) с бюстом на могиле и латинской надписью.
Почти столетие спустя его внучатый племянник Людовико воздвиг более величественный памятник с латинской надписью.
Ни одно из этих стихотворений, ни даже то, которое поэт сочинил на том же языке для себя, не стоит здесь приводить.
Первые два стихотворения находятся в
банальный стиль посмертного панегирика, а последний — причудливый и инфантильный, хотя и достаточно значимый, чтобы ему подражал
Поуп, с безрассудной вульгарностью, в непристойных строках, которые он написал для себя.


"Под этим камнем или под этим подоконником" и т. д.


Дом, который он построил (как уже упоминалось), со скромной
надписью на фасаде, до сих пор является памятником, более интересным для
влюбленных почитателей поэта, чем любые мраморные изваяния, какими бы
великолепными и изысканными они ни были. Он привлекает внимание зрителя
Он был близок к себе, общаясь с местными жителями и занимаясь домашними делами.
 Но в этом отношении кресло, в котором он любил размышлять, и чернильница, из которой он наполнял перо, чтобы излить свои мысли, когда они, как это порой случалось, текли сами собой, словно сок спелого винограда, — если эти реликвии подлинные, — должны быть самыми трогательными и вдохновляющими памятниками его жизни и трудов.

Было бы тщетно пытаться вкратце описать грандиозное произведение Ариосто или вступать в формальную полемику.
Оценка способностей и стиля изложения автора, данная нынешним биографом, уже была приведена. Было бы бесполезно и безнадежно
высказывать замечания или придираться к частностям, когда мало что можно
похвалить, кроме таланта, с которым паутина чудес и ужасов (самые простые и
дешевые плоды воображения) была так искусно вплетена в поэтический
гобелен, что не только наделила самые нелепые выдумки живостью
реальности, но и очаровала или расположила к себе читателей всех сословий,
от самых взыскательных до тех, кто ближе всего к животным.
аппетит; обезоруживая первого изысканной игривостью, а второго — той удивительной бесстрашной
ловкостью, которой многие менестрели и сочинители баллад в прошлом
были обязаны своей популярностью. Дело в том, что, хотя Ариосто и рассказывает историю за историей (или, скорее, историю в истории) с неподражаемой серьезностью,
его произведения заслуживают не лучшего названия, чем то, которое дал им его покровитель Ипполито, когда спросил: "_Messer Ludovico, dove avete
cogliate tante coglionere?_" "Где, мастер Людовико, вы набрали столько
столько глупостей!» Однако сам Сервантес не обладал таким острым чувством
юмора и иронии, как этот «принц лжецов», как называет некоего путешественника
 викарий в «Дон Кихоте». Он действительно описывает каждую сцену,
событие и персонажа в своем мире несуществующих людей так, как они могли бы быть описаны, будь они реальными, а не вымышленными.
Однако часто становится очевидно, что, хотя он и пишет роман, на самом деле он сочиняет сатиру и наслаждается чудесами ради них самих.
Однако там, где они выходят за рамки _вероятного и чудесного_, он не только подмечает их абсурдность, но и с радостью выставляет ее напоказ, превращая экстравагантность в шутку.

 В XXVI песне Ринальдо, Риччардетто и Руджеро при поддержке
Марфиза (в своем боевом облачении они не догадываются, что перед ними женщина)
без промедления расправляется с двумя маврами и мавразитами, которых они застали врасплох на рынке. Вот как описывается эта резня: «Марфиза, как
Она сражалась бок о бок с ними, часто поглядывала на своих соратников и, с изумлением наблюдая за их соперничеством, превозносила их всех по очереди.
Но особенно поражала ее невероятная доблесть Руджеро,
не имевшая себе равных в мире. Она была готова
представить его Марсом, спустившимся с пятого неба. Она видела его сокрушительные удары; она видела, что они никогда не были напрасными.
Казалось, что перед Балисардой (его мечом) железо было бумагой, а не твердым металлом: она рассекала шлемы и
Прочные кирасы рассекали всадников до самого седла, отбрасывая одну половину человека вправо, другую — влево.
И, не останавливаясь на этом, тот же удар убивал лошадь вместе с всадником. Головы с плеч
летели в воздух, а туловище часто отделялось от пояса. Иногда
одним движением он убивал пятерых, а то и больше. Если бы я не
опасался, что правда не будет воспринята всерьез, а ее сочтут
ложью, я мог бы рассказать еще больше. Поэтому лучше сказать
меньше, чем я мог бы. Добрый архиепископ Турпен,
Тот, кто прекрасно знает, что говорит правду, и предоставляет каждому право верить или не верить ему, рассказывает о таких чудесных подвигах Руджеро, что, услышав их в пересказе, вы бы решили, что это выдумка. До встречи с Марфизой все воины казались ей ледяными статуями, а она —
пылающим пламенем. Она не меньше привлекала к себе взгляды Руджеро,
чем он — ее. И если она считала его Марсом, то он мог бы принять ее за Беллону,
если бы знал, что она — дама, хотя ее внешность говорила об обратном. Возможно, соперничество
То, что произошло между ними, не принесло ничего хорошего этим несчастным людям, на чьей плоти, крови, костях и сухожилиях было доказано, на что способен каждый из них».

Какое сочувствие можно испытывать к участникам таких неравных конфликтов? Не больше,
воистину, чем с судьбой и удачей слонов и замков,
королей, королев, слонов, рыцарей и простолюдинов на шахматной доске,
в игре между адептом и новичком, которая заканчивается за несколько
минут, не возвышая победителя и не унижая проигравшего, не влияя на
жизнь, здоровье, характер или чувства одной из кукол.
используется в пьесе. К этому же разряду относятся все сражения между
неуязвимыми героями и теми, кто владеет волшебным оружием:
непреодолимым копьем Брадаманта, которое выбивало из седла любого, к кому
оно прикасалось; волшебным рогом Астольфа, который одним звуком обращал
в бегство целые армии;  щитом Руджеро, ослепительное великолепие которого,
когда оно внезапно открывалось, лишало зрения и повергало в изумление
всех, кто его видел. От последнего сам автор устает или стыдится, и своего героя тоже заставляет стыдиться.
Однако он с поразительным мастерством превращает его в
Славный акт героической добродетели — добровольное избавление от него
разгневанного Руджеро, который бросает его в скрытый колодец в безымянном
лесу на неизведанной земле после того, как одержал слишком
дешевую победу, случайно обнаружив его. В этих двух примерах (и многих других, которые можно было бы
привести) Ариосто смеется над собственными экстравагантными
выдумками с той же иронией, с какой сам Сервантес высмеивал
выдумки других. Можно даже сказать, что он делает это с большим
тактом и здравым смыслом, ведь нельзя не признать, что в рыцарских
романах природа не так часто подвергается насилию.
Читатель считает, что то, над чем справедливо насмехается испанец,
более неправдоподобно, чем безумные подражания рыцарю из Ламанчи,
чьи выходки мог бы совершить только совершенно безумный человек,
а значит, они не заслуживают ни сатиры, ни порицания. У Ариосто есть преимущество перед Сервантесом: все великое, славное или
достойное восхищения в рыцарских романах он может серьезно изложить с
пышностью и красноречием, присущими высочайшему поэтическому слогу, а все
низкое, фарсовое или чудовищное — с шутливой легкостью.
Они столь же серьезны и пронзительны, как и те, в которых описываются знаменитое нападение на ветряные мельницы, разгром овец или грубая чувственность Санчо Пансы, но при этом не скатываются в карикатуру.
Хотя немалая часть всей поэмы посвящена гротеску, и, к счастью,
план допускает использование любого стиля — от Гомера до Лукиана.

Ни скука, ни вольность аллегории не могут служить оправданием
для этих неестественных обстоятельств, в которых абсурд одновременно
изображается, и высмеивается, словно по прихоти гения.
Он получал такое же удовольствие от оскорбления вкуса, как и от его порицания.
 Некоторые из его фантазий, как известно, носят аллегорический характер; но те, кто пытался «морализировать» «жестокие войны и верную любовь» в его песнях, как это делали многие (и особенно сэр Джон
Харрингтон в причудливом эссе, приложенном к его варварскому переводу),
мог бы с таким же успехом потратить время на то, чтобы вычерпать из воды
самогон, который разлетается на миллионы искр, как только его
потревожат, но стоит оставить его в покое, как он снова успокаивается.
и прекрасный образ небесного свода, который он являл ранее. Об Ариосто нельзя сказать того, что Аддисон в жалком двустишии говорит о
Спенсере:


"Его затянутые аллегории становятся утомительными,
в то время как скучная мораль слишком очевидна."


Мораль, может, и присутствует, но чтобы ее обнаружить, нужен жезл прорицателя, а чтобы извлечь ее оттуда, — мастерство того, кто задался целью извлечь солнечные лучи из огурцов.

 «Неистовый Роланд» Ариосто является продолжением «Влюбленного Роланда»  Боиардо, сеньора Скандиано, его современника, но старшего по возрасту.
Последний умер в 1494 году. Взаимоотношения этих двух поэм — одна из самых любопытных глав в истории литературы.
Произведение Боярдо в оригинале сравнительно мало известно и еще меньше
читается даже в Италии, но оно прославилось на весь мир благодаря своему более знаменитому последователю. Какими бы недостатками ни обладал один автор и какими бы достоинствами ни обладал другой, Ариосто, несомненно, многим обязан своему предшественнику.
И дело не только в том, что он позаимствовал у него множество самых ярких и захватывающих образов.
Поэма была интересна не столько художественными достоинствами, сколько своей понятностью и популярностью с самого начала. Последнее было огромным преимуществом: половина успеха в забеге зависит от хорошего старта; сам орел не может взлететь с равнины, как со скалы, с которой он сразу устремляется ввысь. Благодаря «Morgante Maggiore» Пульчи, легендам и песням провансальцев, а также мнимой хронике архиепископа Турпина,
общественность познакомилась с преданиями о короле Артуре и его рыцарях Круглого стола, о британском волшебнике Мерлине и
«Дама с камелиями», а также «Карл Великий» и «Пэры». Тем не менее именно
неподдельный интерес и любопытство, вызванные великолепным, но
незавершенным сюжетом Боярдо, который (в том, что касается
главных героев) похож на

«История о медведе и скрипке,
которая начинается, но обрывается на полуслове»


Именно они подготовили нетерпеливое и восторженное множество читателей,
или, скорее, слушателей, к продолжению его «чудесных историй»,
которое должно было сохранить дух оригинала и довести его до
торжественного завершения. Поэтому они восприняли их с
К своему удивлению, они приветствовали появление оперы Ариосто, которая, после долгих обещаний, не только превзошла их ожидания, но и затмила своим великолепием, красотой и разнообразием сам оригинал. Это было настолько очевидно, что один из самых остроумных и изобретательных
современников переработал всю поэму Боярдо, подражая с фарсовой
экстравагантностью изящным насмешкам и неприступному юмору Ариосто, но
уступая ему в элегантности, величии и изяществе.
допускалось или требовалось приукрашивание. Таким образом, по несчастливой случайности
«Влюбленный Роланд» был затмен сиквелом и вытеснен
_рифачименто_ (в английском языке нет слова, обозначающего процесс
обновления). Сами авторы почти всегда терпели неудачу во _вторых частях_ своих самых успешных произведений.
И так же редко они переписывали свои работы, чтобы заменить собой первую версию, которая пришлась по душе публике[110].
Однако в данном случае, с одной стороны, есть вторая часть, написанная подражателем, которая оставляет оригинал в тени, но при этом затмевает его.
она сияет — как вуаль луны в описании Батлера —


"Таинственная вуаль! сотканная из света,
одновременно и сияющая, и скрывающая;"

с другой стороны, мы видим пример того, как новый блеск этого
оригинала затмевается вмешательством, становясь его заменой, как новая
шкура змеи, когда старая сброшена.

Неудачи, постигшие поэму Боярдо, на этом не закончились. Она не была опубликована при жизни автора,
если не считать устных пересказов в кругу его друзей. То, что он написал, не было исправлено из-за
Его поэма была высоко оценена за достоинства и собственные таланты автора, но сама поэма осталась незавершенной.
В девятой песне ее подхватил некий Николо дельи Агостини,
добавив столько материала, что различные затронутые в ней темы
получили логичное завершение. Над этим многоголовым произведением
был проведен четвертый эксперимент, который тем больше усиливал его
жизнеспособность, чем сильнее оно было изуродовано. Людовико Доминичи переработал всю поэму и в 1545 году издал «Метаморфозы» в Венеции.
Вышло несколько изданий, но ни одно из них не вытеснило поэму Берни и даже не сравнялось с оригиналом по популярности.
Популярность. Таким образом, любовь и безумие Орландо были задуманы и отчасти воплощены в жизнь одним человеком; доведены до определенного момента другим;
 переработаны и дополнены его собственными изобретениями третьим;
 переписаны четвертым; но, прежде всего, скопированы, доведены до совершенства и улучшены пятым.

Счастливая судьба, выпавшая на долю героя поэмы Ариосто, была не менее редкой, чем эксцентричные перевоплощения, которым был обречен на смену Боярд.  «Неистовый Роланд» был одновременно подражанием и продолжением «Влюбленного Роланда», но, вопреки всем традициям, без
В последующей литературе подражание превзошло оригинал,
а продолжение — первый набросок. Это было детище одного человека;
оно было полностью создано изобретателем и не подвергалось никаким
изменениям, кроме его собственных. Тем не менее после завершения
работы над ним последовал процесс доработки, почти такой же долгий и
кропотливый, как и процесс создания. Как и птица, оно не достигло
совершенства в пении и не обрело всей красоты оперения ни в брачный
период, ни после первой линьки.
 Странно, что при всех этих преимуществах...
В тексте есть несколько вопиющих несоответствий, которые можно было бы устранить за час работы, если бы автор знал, на что обратит внимание любой обычный читатель.

Поэма состоит из одновременных приключений множества рыцарей, дам и других персонажей, путешествующих по всем известным и неизвестным землям Старого Света, Луны, ада и чистилища.
Приключения каждого из них представляют собой отдельную историю, которая начинается, прерывается, возобновляется или заканчивается по воле рассказчика, который всячески подогревает интерес читателя.
мучительное, но неутолимое любопытство слушателей. И эти материалы,
какими бы аномальными они ни казались, такими, какие они есть, он формирует и смешивает с
неподражаемым мастерством и превращает их, как по волшебству, в такие
пленительные формы, варьируя, переплетая, распутывая и обрезая
обрывая бесчисленные нити своей многоцветной паутины, он не терпит неудачи
создавать эффект настоящего в каждом отрывке, почти не вспоминая
со стороны читателя о его согласии с прошлым, так же мало обращая внимания на
его связь с чем-либо, кроме него самого, и совершенно не заботясь о его
будущее влияние на весь вопрос в целом. Басня — это гидра,
у которой Орландо, в честь которого она названа, — лишь одна из голов.
Орландо не заслуживает особого внимания, кроме как в качестве героя
нескольких самых невероятных, забавных и инфантильных событий в череде
не менее разнородных и трагикомичных, чем перемены и перипетии праздничной
пантомимы. Нельзя отрицать, что у поэмы есть начало и конец, а между ними — огромное количество событий, о чем свидетельствует последовательность страниц и количество песен.
Но чтобы доказать, что у поэмы есть
Необходимое начало, решительный прогресс и удовлетворительный конец —
над такой задачей сам автор посмеялся бы, если бы увидел, как над ней
работает критик.

 Сотня рек, берущих начало из одного источника на вершине
горы, возвышающейся над облаками, стекают по склону в разных направлениях;
 и, спускаясь в низину, изгибаются так причудливо, что тот, кто проследит
за одним из ручьев, обнаружит, что он внезапно исчезает под землей;
в том же месте появляется еще одна, некоторое время движется по поверхности в противоположном направлении, а затем погружается в воду; при этом
третий, четвертый, пятый и далее до сотого, последовательно, делайте
то же самое; каждый, следуя по пути неутомимого исследователя, проявляет себя
и исчезающий снова и снова, пока полностью не затеряется; - таковы
причуды этого романа воображения, но проведенного в таком организованном
беспорядке, что разум сбит с толку лишь на мгновение, когда свежий
"перемены происходят в духе мечты (поэта)", и читатель
поглощен, унесен и доволен тем, что плывет по течению рассказа,
незаконченный ранее, затем вновь начатый и никогда не теряющий интереса,
И в конечном итоге не пострадал от всех этих резких перерывов.

Однако, какой бы бессвязной ни была вся ткань этого и любого другого рыцарского романа, в подобных сказаниях есть нравственный интерес, который лежит глубже, чем любая вычурная аллегория или невинное удовольствие, которое чудесные истории всегда будут доставлять человеческому разуму, любящему и стремящемуся заполучить все, что находится за пределами его досягаемости.
Стремление к великому, славному и неизведанному указывает на духовную природу человека и его бессмертную судьбу, проявляющуюся в стремлении к нематериальным вещам.
независимы от материальной вселенной и противоречат результатам
обыденного опыта. В этих произведениях, несмотря на их неестественные и невозможные детали,
изображены реальные нравы, характеры и события, характерные для переходного
периода в развитии современного общества в самых цивилизованных регионах
Старого Света, когда кровь готов и вандалов с севера, греков и римлян с
юга Европы, мавров с запада Африки и арабов с востока Азии сливалась в
единый поток на берегах Средиземного моря.
Участвуя в войнах, торговых и политических союзах, они постепенно объединялись в
народы и создавали новые государства в зависимости от места проживания. Таким образом, суеверия, обычаи, языки и образ жизни самых разных племен, граничивших с павшей империей цезарей (их общей добычей),
прививались к культуре утонченного и образованного народа, которого
роскошь сделала изнеженным и подготовила к покорению более
предприимчивыми и энергичными, хотя и полуварварскими, завоевателями. Поэтому мы часто встречаем в
рыцарские хроники, самые грубые и нелепые истории восточного,
африканского или скандинавского происхождения, связанные с архетипами
из классической мифологии или почерпнутые из древней истории, — все это
было изменено, дополнено, искажено или доведено до гротеска, усложнено
или доведено до ужасающей красоты теми, кто их перенимал, — рифмачами и
сказителями, даже в самые грубые времена, которые смешивали все это
между собой или заимствовали из каждого источника по своему
усмотрению. Во всех их безумных хрониках нет ни одного образа, чудовища или события, которые не были бы столь же дикими, как сны сумасшедших.
Прекрасны, как и положено быть младенцам, — и это нельзя приписать ни Гомеру, ни Вергилию, ни Овидию, ни Луцину, ни Стацию.
Настолько узок диапазон человеческого воображения и настолько неразрывно связаны с тем, что мы слышали, читали и видели, все фантазии и помыслы самого оригинального гения.

Но герои и девы, великаны и чародеи, да что там,
драконы, гиппогрифы и сами демоны в этих легендах —
всего лишь поэтические образы реальных социальных групп и
личностей, существовавших или сформировавшихся в силу
обстоятельств.
Времена, когда война была делом, а галантность — развлечением, прошли.
Среди смешанного населения как христианских, так и мусульманских стран.

Актёры в романтических драмах действительно носили маски и костюмы,
подчёркивающие их героический образ, но самые замаскированные из этих
персонажей, в основе которых лежали страсть, вкус и стремление, были
настоящими мужчинами и женщинами, превращёнными в чудовищ, как
мухи и пауки, если смотреть на них в микроскоп. Орландо был всего лишь гипертрофированной
версией шевалье Баярда, как и британский Артур — англичанина
Ричард и сам Карл Великий из Франциска I.

 Ариосто, следуя моде своего времени, обратился к теме, к которой особенно подходил его своенравный и разносторонний гений, и которая дала ему возможность в полной мере проявить все свои особенности. Из них самая завидная и наименее подражаемая — это то совершенство, которым он, возможно, обладал в большей степени, чем любой другой писатель, — естественность изложения. Все его чудеса и диковинки изложены так просто и правдоподобно, что даже самый взыскательный читатель не усомнится.
Если решительно противостоять чарам поэта и лишить себя удовольствия быть обманутым, то все это будет выглядеть так, как если бы это были реальные события, благодаря эффекту, производимому его правдивым стилем.
Всякий раз, когда его восхищение экстравагантностью выходит за рамки
дозволенного, он обезоруживает читателя, не давая ему посмеяться над собой,
с помощью легкой шутки, становясь Сервантесом для своих собственных Дон Кихотов. Однако сатирики мало что сделали для улучшения человечества: они осуждали пороки и одновременно пропагандировали их, высмеивали и
рекомендуемая глупость. Вместо того чтобы быть самыми целомудренными, суровыми и
поучительными, они, как известно (за редким исключением), были самыми
распущенными, пагубными и развращающими из всех писателей. Многие из самых выдающихся
заслуживают того, чтобы их короновали и обезглавили, а их
лавровые венки насадили на шесты вокруг вершин Парнаса в
назидание другим, чтобы они не выставляли напоказ грех, а
предавали добродетель, и не выступали против распутства, а
сами развращали юных, невинных и ничего не подозревающих.
дальше, чем тот пример, который у нас перед глазами. Если кто-то и заслуживал поэтических почестей, то это был Ариосто; и если кто-то из поэтов и заслуживал проклятия потомков за растрату высокого таланта, то это тоже был Ариосто. Не претендуя на то, чтобы судить его даже за самые тяжкие проступки, скажу, что для многих его читателей — почему бы не сказать сразу для всех — было бы лучше, если бы он никогда не рождался. Какой бы красавицей ни была его Муза,
на лице у нее раковая язва, на которую не может смотреть без отвращения ни один глаз, не ослепленный намеренно, хотя он должен быть зорким, как у орла.


[Сноска 94: История Льва X. Т. I. С. 91. 4to.]

[Сноска 95: Несколько лет назад молния не пощадила лаврового венка на бюсте Ариосто на его памятнике в Ферраре.
Венок (сделанный из _железа_) был сорван с мраморных висков молнией,
которая ударила в церковь во время грозы.]

[Сноска 96: "В Болонье Микеланджело установил перед церковью
Святого Петронио статую Юлия II. в бронзе, которую, как говорят, он
выполнил так, чтобы самым энергичным образом выразить те
качества, которыми он отличался; придавая величие
Его облик, а также смелость, решительность и свирепость, отражавшиеся на его лице, поражали.
Даже драпировка отличалась смелостью и великолепием складок. Когда Юлий увидел натурщика и обратил внимание на энергичную позу и силу, с которой была вытянута правая рука, он спросил художника, собирается ли тот изобразить его благословляющим или проклинающим. Мишель Анджело благоразумно ответил,
что хотел изобразить его в момент увещевания жителей Болоньи. В ответ художник попросил сообщить ему
святость, держал бы он в руках книгу. «Нет, — ответил
Юлий, — дайте мне меч, я не ученый». — «Лев X» Роско. Т. IV.
С. 306. Издание в формате ин-кварто.]

[Сноска 97: Лев X. Т. II. С. 52.]

[Сноска 98: Ариосто, судя по всему, терпеть не мог путешествовать при любых обстоятельствах:


"У людей разные вкусы: кто-то предпочитает церковь,
кто-то — лагерь; кто-то — родную землю,
а кто-то — чужие страны; что до меня, то я
могу ездить туда и обратно, посещать Францию,
Испанию, Англию, Венгрию, но я люблю свой дом.

Я видел Ломбардию, Рим и Флоренцию;
Горы, которые разделяют, и горы, которые опоясывают,
Ярмарка в Италии, и море, которое омывает ее;
Этого достаточно для меня. Без затрат
Из трактирщиков, я бродить с Птолемей
Сверх всего мира в мир или война;
Я плаваю по всем морям и не даю пустых клятв
Когда сверкают молнии, ибо, находясь в безопасности, вдоль карты,
Я вижу больше земель, чем с качающейся палубы ".

Сатира IV. _]

[Сноска 99: Предполагается, что здесь говорят Аполлон и Музы, и
Ариосто отвечает им.]

[Сноска 100: Управляющий кардинала.]

[Сноска 101: "И закончите с Ромой в далеком Леоне".

Сатира IV._

"креарло
Леон д'Умиль.
_Сатира VII._]

[Сноска 102: Аннибале Малегуччо, которому адресована «Сатира».]

[Сноска 103: Змея, у которой якобы есть рога; вероятно, это капюшонная
змея из Ост-Индии — одна из самых ядовитых и смертоносных змей в своем роде.
Здесь она является символом алчности.]

[Сноска 104: "Ch' ogni quiete sia, n; ve n' ; alcuna."]

[Сноска 105: "Vi si vide anco che ciascun che ascende
Commincia a _inasinir_ le prime membre,
E resta umano quel che a dietro paude."]

[Сноска 106: См. эмблему, уже процитированную из «Сатиры VII».]

[Сноска 107: Надежда, которая осталась на дне рокового дара Пандоры
к брату Прометея.]

[Сноска 108: река По, в которую Фаэтон упал с колесницы
Солнца.]

[Сноска 109: "Не так уж далеко ушел Ринальдо, вон он
прыгает на своем свирепом коне:
'Стой, Баярдо мой, стой! не двигайся с места;
Che l'esser senza te troppo mi noce.'
Per questo il destrier sordo a lui non riede,
Anzi pi; se ne va sempre veloce;
Segue Rinaldo, e d'ira si distrugge:
--Ma sequitiamo Angelica, che fugge."

"Недалеко ушел Ринальдо, прежде чем он замечает
 своего скакуна, несущегося во весь опор:
 «Стой, мой Баярдо! Ради всего святого, стой!» — кричит он.
 «Я очень расстроен, что тебя нет рядом».
 Но глухой конь не оборачивается и не отвечает,
 лишь скачет все быстрее и быстрее.
 Ринальдо следует за ним, кипя от злости.
-- Но мы должны преследовать летающую леди".]

[Сноска 110: Станьте свидетелями полного выкидыша Тассо в его
"Джерусалемме конкистата", как улучшение "Джерусалемме
Либерата"; и Акенсайда в его философской редакции "Удовольствий воображения".
]




MACHIAVELLI

1469–1522


Нет более увлекательной литературной задачи, чем оправдать героя или писателя, которого оклеветали и очернили.
Но такова человеческая природа или таковы наши скромные успехи в ее познании, что в большинстве случаев мы скорее оправдываем, чем оправдываем невиновных, и скорее сомневаемся, чем убеждаемся в чем-то наверняка. Макиавелли был предметом многочисленных споров, основанных на мотивах, побудивших его написать знаменитый трактат «Государь», который, по его словам, является руководством для правителей, а Руссо назвал его «руководством для всех».
республиканцы. Вопрос о том, хладнокровно ли он их изложил, одобряя их, или же иронизировал, когда писал о тех отвратительных принципах, которые он смело и открыто отстаивает, до сих пор вызывает споры. Вольтер присоединился к нападкам на него, начатым нашим соотечественником кардиналом Полем. Это любопытный вопрос, ответ на который может дать только сам автор. Разгадку этой тайны мы должны искать в его поступках и письмах. У нас достаточно материалов, и если мы не сможем пролить свет на эту тему, то, по крайней мере, приведем все
Доказательства, беспристрастно изложенные, пусть судят присяжные читателей.


Род Макиавелли восходит к древним маркизам Тосканы, в частности к маркизу Уго,
процветавшему примерно в 850 году. От него произошли многие дворяне,
обладавшие властью над территориями, на которые вскоре посягнуло растущее
государство Флоренция. Макиавелли были сеньорами Монтепертоли;
но, предпочтя звание граждан процветающего города бесполезному сохранению славного рода, они подчинились
законы Флоренции ради того, чтобы пользоваться почестями, которыми
одаривала республика. Макиавелли принадлежал к той части партии гвельфов,
которая покинула родной город в 1260 году после поражения при Монтаперти. Впоследствии, когда они вернулись на родину,
они тринадцать раз занимали должность гонфалоньеров правосудия,
соответствующую более известной должности дожа, с той лишь
разницей, что это была ежегодная должность. Пятьдесят три разных
представителя этого рода были избраны приорами — еще одна из
высших государственных должностей.

[Примечание: 1469 год.]

Никколо Макиавелли родился во Флоренции 3 мая 1469 года.
Его отец был юрисконсультом и казначеем марки, и благодаря этим должностям его семья, пришедшая в упадок из-за бедности, сохранила свое влияние. Его мать Бартоломея,
дочь Стефано Нелли, происходила из не менее знатного рода. Ее семья происходила из рода древних графов Боргонуово из Фучеккьо, которые
процветали в X веке, а ее предки занимали высшие посты во Флорентийском
государстве. Ранее она была
была замужем за Никколо Беницци и славилась своим образованным умом и поэтическим талантом.

О детстве и образовании Макиавелли ничего не известно. Пол
Ювий хочет доказать, что он едва ли понимал латынь, но это мнение не заслуживает доверия.
Поль Ювий — писатель, чья слава зиждется на бесстыдной лжи и безосновательных клеветах[111]: он продался Медичи и без зазрения совести и с полным пренебрежением к истине нападал на всех, кто был им неугоден.
[Примечание: 1494.
;tat.
25.]
В возрасте 25 лет Макиавелли был назначен секретарем к Марчелло ди Вирджилио де Адриани, или, как его обычно называют,
Марцеллусу Вергилию, чьим учеником он был ранее. Марцеллус Вергилий
когда-то был профессором латыни и греческого, а теперь стал одним из
главных чиновников флорентийской канцелярии. Пауль Йовий пишет
Макиавелли называет имя своего секретаря и переписчика и добавляет, что от этого мастера он перенял те крупицы античной учености, которые
вкраплены в его труды. Нет ничего более низкого и бесполезного, чем
эти попытки унизить знаменитых людей, подвергая сомнению их положение в обществе
или случайные приобретения. Это служит только для того, чтобы показать
злобу клеветника и сделать более заметными достоинства, которые могли бы
восторжествовать над любым недостатком.

Нет никаких следов участия Макиавелли в политических событиях того времени
беспорядки во Флоренции в то время. Тогда город был взбудоражен
претензиями и буйством духа пророка Сальваноролы. Сохранилось его письмо, в котором он в общих чертах описывает проповеди и обличения амбициозного монаха.
Из письма видно, что, если бы он не
Он принадлежал к партии, противостоявшей ему, и, по крайней мере, не поддался на его уловки[112]: «По моему мнению, — говорит он, — он тянет время и прикрывает свою ложь обстоятельствами».
[Примечание: март.
8.
1497.
;tat.
28.]
Макиавелли был наблюдателен и трудолюбив; его честолюбие подчинялось здравому смыслу, а надежды были связаны с благосклонностью правителей.
Пять лучших лет своей жизни он довольствовался скромной должностью секретаря при чиновнике канцелярии, и ни одно из его сочинений не было опубликовано.
Сочинения, написанные им в этот период, были плодом его размышлений и опыта.
Нам нечего сказать о том, что в молодости он был охвачен той же уверенностью в себе и неуемным стремлением к чему-то большему, которые он проявлял в зрелом возрасте. Однако можно предположить, что его работодатель Марцелл
Вергилий отметил его таланты и рекомендовал обратить на них внимание.
Они оба получили повышение одновременно: Марчелло был избран верховным канцлером, а Макиавелли — канцлером второго суда, опередив четырех других кандидатов.

Через месяц его назначили секретарем 1498. Совета десяти
(высшего государственного совета), и эту должность он занимал до
революции, которая спустя четырнадцать лет свергла правительство,
которому он служил.
[Примечание: 1498.
;tat.
29.]
 В этот период. Макиавелли вел активную политическую деятельность: он постоянно
выполнял поручения различных правителей и государств. Его
письма правительству по этим поводам были опубликованы, кроме того, он
писал краткие обзоры о странах, в которые его отправляли. Его активная
Его пытливый ум постоянно был начеку, и он тщательно записывал
наблюдения и мнения, которые возникали у него в связи с людьми и
ситуациями, с которыми ему доводилось сталкиваться.

[Примечание: 1492 год.]


Италия в то время была охвачена волнениями, раздираема иностранными армиями
и внутренними распрями: мир на полуострове умер вместе с Лоренцо
Медичи. Этот проницательный государственный деятель видел залог безопасности своей страны в сохранении баланса сил между ее правителями.
Он стремился остановить посягательства короля Неаполя и
Папа римский, правивший Южной Италией, находился под влиянием герцога Миланского и Венецианской республики.
Однако из-за зависти правителей южных государств они не решались
начать войну с Флоренцией или посягнуть на более мелкие государства
Романьи. В течение многих лет ни одна иностранная армия не пересекала
Альпы, и сражения кондотьеров становились все более бессмысленными.


Эта прекрасная система политики рухнула со смертью Лоренцо.
Его сын Пьеро, сменивший его на троне, был опрометчивым, недальновидным и слабым государственным деятелем.
Он не обращал внимания на опасности до тех пор, пока они не становились совсем близко, а затем...
слабо им уступал. Он не побоялся нажить себе врага в лице Людовико
Сфорца, который правил Миланом от имени своего племянника Джованни
Галеаццо, законного герцога. Людовико хотел снова сыграть роль своего
злого дяди и свергнуть юного принца, но опасался, что ему помешает
король Неаполя. Чтобы отвлечь и ослабить его, он пригласил
Карл VIII Французский вторгся в Италию, подстрекая Рене к отстаиванию своих прав на неаполитанскую корону, на которую он претендовал через Рене, унаследовавшего ее вместе с графствами Анжу и Прованс. Это было
источник всех бед, обрушившихся на Италию, сломивших ее дух свободы, уничтоживших ее республики и превративших ее в поле битвы на долгие годы, в конце концов превративших ее в простое владение германских, испанских или французских королей, в зависимости от того, какое из этих королевств обладало верховной властью в Европе.

[Примечание: 1493 год.]

 Вторжение французов в Италию вызвало большое волнение во Флоренции. Лоренцо считал, что политика флорентийцев заключается в том, чтобы сохранять союзников короля Франции, но Пьеро действовал иначе.
безрассудная и непостоянная часть; сначала он выступал против французов, а потом
отдался в их руки. Флорентийцы были в ярости из-за
жертв, на которые он пошел, чтобы умиротворить врага, которого сам навлек на себя.
В результате его изгнали из города, а династию Медичи свергли и изгнали из страны.

Карл VIII захватил Италию и завладел королевством
Неаполь без единого выстрела, если не считать резни беззащитного
народа. Итальянцы привыкли к щадящей системе ведения войны;
военные действия они поручали кондотьерам, или капитанам
независимые отряды солдат, которые нанимались к тому, кто больше заплатит.

Эти кондотьеры состояли из иностранных авантюристов, которые приезжали в Италию в надежде обернуть свои военные таланты себе на пользу, а также из мелких местных князей и правителей отдельных городов, которые укрепляли свою власть и увеличивали доходы, собирая войска, которыми командовали сами, но платили за них другие. Этими наемниками не двигал ни патриотизм, ни партийные интересы.
Они сражались за деньги и добычу, переходили на другую сторону по первому требованию своего капитана, который соглашался на самое выгодное предложение.
Сегодня они сражались бок о бок с людьми, на которых завтра могли напасть как на врагов.
Поэтому они сражались в спокойном духе дружеской вражды.
Часто на поле боя не оставалось ни одного павшего солдата. Добавьте к
этому, что они были очень плохо вооружены. Свирепость французов, их
артиллерия, дисциплина и жестокость наводили ужас на мирное население.
Люди бежали или сдавались без боя. Но Карл утратил завоеванное почти сразу после того, как
завоевал его. Он вернулся во Францию, и в тот же миг с его головы
слетела неаполитанская корона.

Вскоре он умер, и его преемник Людовик XII, обратив свой взор на Италию, сосредоточился на Миланском герцогстве, на которое у него были права по праву наследования.
[Примечание: 1498 год.]
 Он быстро и полностью подчинил себе это герцогство, а затем захватил Неаполь. Правивший тогда король Фредерик
из Арагонского дома призвал испанцев к себе на помощь, и он был
сокрушен в столкновении двух воинственных наций. Он был изгнан
Неаполе и заключен во Франции, в то время как Людовик и Фердинанд сначала
Он мирно разделил, а затем яростно отстаивал свое право на владение королевством.

[Примечание: 1501.
;tat.
32.]

 Тем временем первое вторжение Карла VIII в Италию посеяло семена раздора и привело к катастрофе в Тоскане.  В то время Пиза находилась под властью Флоренции, но роптала из-за своего подчиненного положения. Когда Карл
вошел в Пизу, ее жители умоляли его вернуть им независимость.
Он пообещал, что так и будет, и хотя впоследствии он заключил
противоречащие этому договоры с Флоренцией, пизанцы воспользовались
его тайным расположением к ним и сочувствием, которое они вызывали.
Офицеры и солдаты, составлявшие его армию, закрыли ворота перед флорентийскими наместниками и заявили о своей независимости. С этого времени
Флоренция стала страстно желать подчинить себе мятежный город.
Она истощала все свои ресурсы в стремлении достичь этой заветной цели.
 Каждый год флорентийцы атаковали стены и уничтожали посевы несчастных, но непокорных пизанцев.
В каждом договоре, который они заключали с  Францией, главным пунктом было обещание помощи в этом желанном завоевании.
[Примечание: 1500.
;tat.
31.]
В какой-то момент они осадили Пизу и обратились за помощью к Людовику XII.
снабдить их войсками и артиллерией. Этот политический деятель,
желавший укрепить свои позиции в Италии, отправил им вдвое больше
войск, чем требовалось. Эти вспомогательные войска, состоявшие из
швейцарцев и гасконцев, грабили и друзей, и врагов, ссорились с
флорентийскими комиссарами, заключили тайное соглашение с Пизой и,
наконец, под предлогом задержки жалованья сняли осаду. Король Франции обвинил Флоренцию в том, что она стала причиной оскорбления, нанесенного его войскам.
Чтобы задобрить его и по возможности заручиться его поддержкой, республика
отправил Франческо делла Газу и Макиавелли в качестве послов ко французскому двору.

 За год до этого Макиавелли был направлен с миссией к Катерине  Сфорца, графине Форли, для обсуждения условий, на которых ее сын мог бы служить Флоренции в качестве кондотьера. Но миссия во Франции была более важной. Поручения, или инструкции, которые правительство давало Макиавелли, а также его письма государству во время этой и других миссий, опубликованы. Они
длинные и подробные, но гораздо менее утомительные, чем обычно бывает подобная переписка.
Они таковы, и их прочтение необходимо для того, чтобы составить верное представление о его характере и о том, как складывалась его жизнь.
В стиле его наставлений по этому поводу есть что-то удивительно интересное.
Они демонстрируют гражданскую простоту манер и языка, проницательность в оценке действующих лиц и событий, а также истинно итальянскую хитрость и дальновидность. Гвиччардини
замечает, что, когда французы впервые вошли в Италию, они были поражены и возмущены неверием и ложью, царившими в стране.
их переговоры с местными князьями и государствами. В этой
комиссии флорентийское правительство давало указания своим послам,
упиваясь распространенным в их стране пороком. Командующий
французскими войсками в Пизе Бомон был назначен по их собственной
просьбе, но потерпел неудачу не по своей вине, а из-за
неповиновения подчиненных ему войск. Государство Флоренция
давало указания своим послам: «В зависимости от обстоятельств вы можете обвинить его в
жестокости и трусости, а также в коррупции».
или освободите его от всякой вины и, отзываясь о нем с почтением, переложите всю вину на других. И будьте осторожны в своих обвинениях, ибо мы не хотим лишиться его расположения, не добившись ничего другого.
Макиавелли и его коллега-посланник оставались во Франции три месяца,
следуя за королем и его двором в Монтаржи, Мелён, Плесси и Тур. Они добросовестно и усердно исполняли свои обязанности,
особенно Макиавелли; Франческо делла Каза заболел и
большую часть времени проводил в Париже. Они потерпели неудачу
объект: король хочет, чтобы Флоренция наняла у него войска на тех же условиях, что и он, то есть с оплатой всех расходов, а флорентийцы хотят, чтобы он взял на себя все расходы по осаде и возместил их только в случае успеха. Тем временем Макиавелли очень хотел вернуться домой;
«Потому что, — пишет он, — мой отец умер всего за месяц до моего отъезда,
и с тех пор я потерял сестру, и все мои дела в беспорядке,
так что я во многом пострадал». В конце октября Флоренция
отправила ко французскому двору посла с более широкими полномочиями,
и послы вернулись в Италию.

Следующей его миссией была поездка к Чезаре Борджиа. Необходимо подробнее остановиться на этой миссии.
В характере Макиавелли есть одна большая загадка, связанная с тем, в каком
духе он писал «Государя»: искренне ли он рекомендовал отвратительные
принципы управления, которые, как кажется, отстаивал, или же использовал
оружие иронии и сарказма, чтобы осудить тиранию, которая в то время
угнетала его родную страну. В своем трактате он чаще всего приводит в пример Цезаря Борджиа: его методы управления государствами, а также хитрость и
Решительность, с которой он уничтожал своих врагов, достойна
восхищения и подражания. Поэтому мы должны не только выяснить,
какими были поступки этого человека, но и попытаться понять, что
на самом деле чувствовал Макиавелли, как он оценивал свое поведение и
какие выводы сделал из своего успеха. Можно также упомянуть, что
секретаря обвиняли в том, что он был доверенным лицом Борджиа в его
заговорах.
Роско легкомысленно воспринял эту идею, но ход дальнейшего повествования легко ее опровергнет.

Вскоре после смерти Лоренцо Медичи скончался Иннокентий VIII.
Родриго Борджиа, уроженец Валенсии в Испании и один из самых
пожилых кардиналов, был избран папой вместо него. Его избрание было
обеспечено подкупом и интригами, к ужасу и изумлению всего христианского мира, поскольку были известны не только методы, с помощью которых он возвысился, но и характер и поступки этого человека. [113] Новый понтифик принял имя Александр VI. «Он был человеком, — по словам Гвиччардини, — исключительной рассудительности и
проницательный, наделенный большой проницательностью и удивительной способностью убеждать, всегда действующий с особой предусмотрительностью и осторожностью. Но
эти достоинства омрачались худшими пороками. Его развратная жизнь, полное отсутствие стыда, презрение к честности,
религии и правде, его непревзойденный обман, ненасытная алчность,
варварская жестокость и безграничное желание возвысить своих многочисленных отпрысков, которые были не менее распущенными и беспринципными, чем он сам, запятнали его репутацию и покрыли его правление невыразимым позором».

Цезарь Борджиа, его младший сын, получил церковное образование и, несмотря на незаконное рождение, был возведен в сан кардинала. Но Цезарю не нравилась профессия священнослужителя, и он завидовал своему старшему брату, герцогу Гандийскому, которого отец хотел возвести в высший светский сан — как за его успехи на военном поприще, так и за предпочтение, оказываемое ему их сестрой Лукрецией. Подстрекаемый
этими преступными страстями, однажды ночью он устроил так, что герцога подстерегли,
убили и бросили в Тибр. Папа сначала был ошеломлен
После смерти сына он с большим притворным раскаянием и рвением взялся за исправление своих нравов, но вскоре отбросил все мысли об этом и с прежним рвением вернулся к своим прежним занятиям и планам.
 Цезарь добился того, к чему стремился.  Ему было позволено отказаться от кардинальской шапки в награду за разрешение, которое папа римский дал Людовику XII. Чтобы развестись со своей первой женой и жениться на Анне Бретонской, он получил герцогство Валенсия во Франции и с тех пор стал известен как герцог Валентино, или герцог Валенсийский.

Главной целью этого нового светского аристократа было создание
княжества в Италии. Территории Савойского маркграфства,
Миланского герцогства и Венецианской республики занимали большую
часть полуострова к северу от Апеннин. На юге располагались
Неаполитанское королевство, Римская империя и Флорентийская республика.
Но оставались и другие территории, суверенитет над которыми
претендовали папы, но которые подчинялись множеству мелких
феодалов, чьи семьи веками правили этими землями.
Города Романьи на востоке, Болонья на севере, Пьомбино на западе и Перуджа на юге составляли главные владения Чезаре Борджиа.
Он решил завладеть ими, предвидя грядущее завоевание Тосканы.
Он уже подчинил себе Романью, лишив герцогства Урбино и княжества Пьомбино их владений, и теперь обратил свой взор на Болонью. Джованни Бентивольо
долгое время был правителем этого богатого города. Его вознесла удача, а не
талант или предприимчивость, и он не жалел средств.
Кровь подтверждала его власть. Цезаря Борджиа в его притязаниях поддерживал союз с Людовиком XII. Этому монарху[114] напрасно указывали на то,
что «великолепие французской короны и титул самого христианнейшего короля не
позволяют оказывать благосклонность бесславному тирану, разрушителю
многих государств, человеку, который жаждал человеческой крови и был
примером вероломства и бесчеловечности для всего мира, который, подобно
публичному грабителю, нарушил клятву верности и убил множество принцев
и дворян, запятнав свою кровь».
ближайший родственник, чьи преступления — отравление и нанесение ножевых ранений — не имели себе равных в христианской стране.
Людовик благоволил ему не столько по собственной воле, сколько по наущению кардинала д'Амбуаза,
который стремился снискать расположение папы и, защищая своего сына, получил высокий пост папского легата во Франции.

В момент начала похода на Болонью, когда Цезарь Борджиа был на пике успеха, он столкнулся с восстанием своих главных кондотьеров. Как и все остальные принцы
В Италии армия герцога Валенсского состояла из разрозненных отрядов,
не зависевших друг от друга и подчинявшихся разным капитанам.
Главными среди них были Вителлоццо Вителли, сеньор Читта-Кастелло,
Оливеротто да Фермо из Марке и Паоло Орсино, владевший значительной
частью владений Святого Петра и герцогства Гравина, также из рода
Орсини. Эти люди собрались в Маджоне, недалеко от Перуджи.
К ним присоединился кардинал Орсини, глава семьи, враждовавший с папой, а также Джованпаоло Бальони, сеньор
из Перуджи, Гермес Бентивольо, представлявший своего отца, сеньора
Болоньи, и Антонио да Венафро, министр Пандольфо Петруччи, сеньора
Сиены. Эти дворяне опасались посягательств Борджиа и с радостью
воспользовались возможностью переманить его капитанов и помешать его
планам. Следует помнить, что
участники этого заговора были людьми, запятнавшими себя преступлениями
в виде предательства и убийств, которые в то время были обычным
явлением в Италии. Их целью была власть, и они считали оправданными
любые средства, ведущие к ее достижению.
Цезарь не совершал ничего нового в преступном мире: он шел по тому же пути, что и многие его современники, но превосходил их всех решительностью, бесстрашием и безжалостной жестокостью. Его способности были выше, а совесть — чернее. Бесчеловечный, суровый и вероломный, он был в то же время проницательным, красноречивым, учтивым и убедительным. В Риме было распространено мнение, что папа никогда не делал того, что обещал, а его сын никогда не говорил того, что делал. [115] Благоразумие и успех снискали ему уважение даже тех, кто его ненавидел.

Заговорщики в Маджоне сразу поняли, с каким человеком им придется иметь дело, и насколько мало они могут рассчитывать друг на друга.
Но они видели, что их ждет гибель, если амбициозные планы Борджиа
воплотятся в жизнь, и это их объединило.  Они позаботились о том,
чтобы собрать свои войска, и, заняв территорию между Романьей и
Римом, надеялись помешать Цезарю получить помощь от своего отца. Герцог Урбинский, чье герцогство недавно захватил Борджиа, присоединился к лиге и внезапно появился во главе войска.
Собрав силы, он вернул себе свои владения, где его очень любили.
Борджиа находился в Имоле с небольшим отрядом, когда узнал о потере
Урбино и восстании своих капитанов. Эти люди пригласили
флорентийцев присоединиться к ним. Республика боялась Борджиа, но еще больше она ненавидела заговорщиков, поскольку у них были серьезные причины для вражды. Кроме того, они боялись вызвать недовольство короля Франции, выступив против его союзника. Поэтому они не одобрили действия капитанов и отправили Макиавелли к герцогу в Имолу, чтобы
сообщить ему об этом обстоятельстве и заверить его в том, что их дружба нерушима;
кроме того, следить за развитием заговора и выяснять, на что Борджиа
рассчитывает, чтобы предотвратить грозящую опасность.

[Примечание: 1502.
;tat.
33.]


Макиавелли без всякого отвращения приблизился к человеку, которого чтил и защищал король Франции. Он не сочувствовал заговорщикам, а скорее ненавидел их как врагов своей страны и предателей. Борджиа пользовался большим уважением. Он был человеком незаурядного ума, с высоким и властным характером, и вел процветающий бизнес.
Карьера Макиавелли, который до сих пор преодолевал все препятствия на пути к
продвижению по службе, была весьма любопытна. [116] Любопытно было наблюдать за тем,
какие методы он использовал, чтобы уничтожить гнездо предателей, объединившихся против него.

 Макиавелли прибыл в Имолу 7 октября и сразу же был допущен на аудиенцию к герцогу.  Борджиа принял его со всей
возможной учтивостью и добротой. Он был в приподнятом настроении и заявил, что
звезды в этом году не благоволят мятежникам и что восстание — это
большое везение, ведь оно позволило ему отличить друзей от врагов
от своих врагов в критический момент. Он заявил, что причиной этой катастрофы стало его милосердие, и откровенно рассказал о том, как продвигаются дела у заговорщиков.


Изо дня в день Макиавелли продолжал видеться и беседовать с Борджиа, который, демонстрируя свойственную ему любезность и сердечность, завоевывал расположение неопытного секретаря. «Я не могу выразить вам, — пишет Макиавелли своему правительству, — всю ту искреннюю привязанность, которую он испытывает к республике».
с каким рвением он оправдывался за то, что в прошлом году угрожал нападением, перекладывая вину на Вителлоццо Вителли. «Главная цель Борджиа в этот момент состояла в том, чтобы повлиять на секретаря и убедить его правительство публично заявить о своей поддержке.  Он был абсолютно уверен в своем успехе и уверял, что...
Макиавелли считал, что из всех счастливых событий, которые с ним случались,
этот заговор был самым удачным, поскольку благодаря ему его более влиятельные друзья выступили в его поддержку.

Тем не менее, несмотря на то, что он «хвастался на каждом шагу», он действовал с исключительной осмотрительностью и осторожностью.  Его целью было выиграть время.  Он хотел бездействовать до тех пор, пока не соберет достаточно войск, чтобы обеспечить себе успех.  Однажды ему помешали в достижении этой цели два
Испанские капитаны, которых он нанял и которых вызвал в Имолу,
вообразив, что им представилась хорошая возможность напасть на
врага, сами потерпели поражение и обратились в бегство. Борджиа
держал эту катастрофу в строжайшем секрете; он ожидал подкрепления из Франции и
В 1500 году швейцарский герцог Франческо I Савойский собрал в Милане всех _отделившихся рыцарей_ в стране.
Рыцарем называли всадника с пятью или шестью спутниками. Кондотьер формировал отряд из большего или меньшего количества рыцарей.
Но часто отдельные всадники со своими спутниками отделялись от отряда, к которому принадлежали, и их называли _Lande Spezzate._

Помимо этих более очевидных способов самозащиты, Борджиа надеялся, что среди его союзников возникнут разногласия.
Он рассчитывал, что ему удастся переманить на свою сторону часть из них, а затем действовать по обстоятельствам.
Хитростью склонить их к согласию. Его надежды оправдались.
Примерно в середине октября Паоло Орсино прислал гонца с предложением:
если герцог пришлет заложника в качестве гарантии его безопасности, он
отправится в Имолу. Цезарь с радостью ухватился за эту возможность
для переговоров. Кардинал Борджиа был передан в руки заговорщиков, а
Паоло Орсино прибыл в Имолу 25 октября. Макиавелли с большим интересом наблюдал за ходом этого визита и последующими событиями. «Ни одна из сторон не предпринимает никаких военных действий», — пишет он во Флорентийскую Синьорию.
«И эти договоры о примирении выгодны герцогу, который с готовностью их заключает, но я не могу судить, с какими намерениями». Далее он перечисляет трудности, которые должны возникнуть на пути к возобновлению дружеских отношений. «Так что, — продолжает он, — я не знаю, как можно добиться примирения». Некоторые считают, что герцог
переманит на свою сторону часть конфедератов, а когда они перестанут
действовать сообща, он перестанет их бояться. Я склоняюсь к этому
мнению, поскольку слышал, как он говорил своим министрам нечто подобное. Тем не менее
Трудно поверить, что столь недавняя конфедерация может быть разрушена.
Борджиа приложил немало усилий, чтобы сохранить расположение Макиавелли,
что способствовало его удаче и успеху. Он убеждал его подтолкнуть
правительство к решительным действиям в свою пользу. Он заставлял
своих министров поднимать темы, которые было бы лучше обсуждать с третьим
лицом. Эти люди делились с секретарем конфиденциальными советами.
Они уверяли его, что Флоренция упускает прекрасную возможность заручиться дружбой герцога.
Они говорили, как это было бы удачно,
Он был вспыльчивым человеком, привыкшим к успеху и презиравшим
подстерегавшие его опасности. Макиавелли подробно описывал эти
разговоры своему правительству, добавляя: «Ваши светлости,
услышьте слова, которые произносит герцог, и, зная, кто это говорит,
сделайте выводы с присущей вам осмотрительностью». В другом
разговоре он рассказывает о долгой беседе с Борджиа, который показал
ему письма, полученные из Франции, в которых его заверяли в
дружбе могущественного монарха. «Я
часто говорил тебе, — продолжал Цезарь, — и повторю снова, что я...»
Я не останусь без поддержки. Французская кавалерия и швейцарская пехота
скоро прибудут, а папа римский снабдит меня деньгами. Я не хочу
хвастаться и говорить ничего, кроме того, что, возможно, мои враги
раскаются в своем вероломстве. Что касается ваших хозяев, то я
доволен ими как никогда, так что вы можете передать им от меня
все, что в моих силах. Когда вы только приехали, я говорил в общих чертах,
потому что мои дела были в таком плачевном состоянии, что я не знал,
на что могу рассчитывать, и не хотел, чтобы ваше правительство думало, что
Опасность сделала меня большим любителем давать обещания. Но теперь, когда я меньше боюсь, я обещаю больше.
А когда мои страхи совсем исчезнут, к моим словам добавятся дела, когда придет время.

«Ваша светлость, — продолжает Макиавелли, — выслушайте слова герцога, из которых я не привожу и половины. Зная человеческую натуру, вы сможете судить по ним. С тех пор как я здесь, с ним не случилось ничего плохого.
Это произошло благодаря уверенности в том, что король Франции поможет ему войсками, а папа римский — деньгами.

Макиавелли, очевидно, восхищался талантами Борджиа и был покорен его красноречием.
Однако существует множество свидетельств того, что он не был уверен в себе.
Он постоянно просил, чтобы его отозвали: «Время прошло, — пишет он, — для
уговоров, и для заключения этого договора нужен человек с большей властью, чем у меня». Мои собственные дела тоже в полном беспорядке, и я не могу оставаться здесь без денег».
Флорентийское правительство придерживалось иного мнения.
Оно решило дождаться развития событий, прежде чем заключать какой-либо договор.

Все это вело к катастрофе. К тому времени Борджиа собрал внушительную армию из французов, швейцарцев и итальянцев;
но он был готов одолеть своих противников не с помощью оружия.
Союзники, из-за слабости, страха или под влиянием убедительного красноречия Борджиа, согласились на договор о примирении.
После некоторых переговоров договор был подписан в начале ноября.
Его условия сводились главным образом к возобновлению клятв в вечном мире,
согласии и союзе, а также к прощению и забвению обид.
Герцог обещает искреннее возобновление дружбы, а кондотьеры  клянутся защищать герцога.  Он должен продолжать платить им как кондотьерам, а они должны помочь ему вернуть герцогство Урбино.  Было решено, что в лагере герцога и в его власти должен находиться только один кондотьер за раз.
но они пообещали выдать ему своих детей и ближайших родственников в качестве
заложников, если он того потребует. Таков был набросок договора,
который разрушил конфедерацию, столь грозную для Борджиа, и поставил его
не обнажая меча, в столь же выгодном положении, как и в тот раз, когда его враги впервые собрались в Маджоне.


Макиавелли не мог обмануться этим мнимым примирением и стремился выведать тайные замыслы Борджиа.
Вместо того чтобы советоваться с ним по поводу своих планов, он теперь с большим трудом добивался аудиенции. «Ибо, — пишет он, — они живут здесь только ради собственного блага и ради того, что, по их мнению, способствует его достижению». Паоло Орсини
прибыл вчера, привезя с собой статьи, ратифицированные и подписанные
Вителлоццо и всеми остальными конфедератами; он старается, как и
Он делает все возможное, чтобы убедить герцога в том, что все они верны ему и готовы
предпринять любое предприятие ради него. Герцог, похоже, доволен. Вителлоццо
тоже пишет благодарственные и смиренные письма, в которых извиняется и
предлагает свои услуги, а также говорит, что, если бы у него была
возможность поговорить с герцогом, он бы полностью оправдал себя и
доказал, что все, что он сделал, было сделано без намерения причинить
ему вред. Герцог прислушивается ко всем, но никто не знает, что он собирается делать, потому что проникнуть в его мысли очень трудно.
Судя по его словам и словам его главных министров, это невозможно
не стоит ждать зла от других, потому что ему причинили большую обиду;
и его разговоры, как и разговоры тех, кто его окружает, полны
негодования по отношению к Вителлоццо[117]. Один из них,
человек, который ближе всех к герцогу, сказал мне вчера:
«Этот предатель нанес нам удар в спину, а теперь думает залечить
рану словами, но над статьями этого договора посмеялись бы даже
дети».

После ратификации договора встал вопрос о том, какое задание герцог должен дать капитанам.
После долгих обсуждений было решено, что они должны выступить против Синигальи, города, принадлежащего герцогу
Урбино. Пока этот план обсуждался, Борджиа покинул Имолу.
10 декабря Макиавелли пишет: «Герцог покинул это место сегодня утром и отправился в Форли со всем своим войском. Завтра вечером он будет в Чезене, но неизвестно, что он предпримет после этого.
И никто здесь не думает, что он может предугадать его действия». Я отправлюсь в путь завтра и последую за двором — неохотно, потому что я нездоров.
Вдобавок к моему недомоганию я получил от ваших милостей пятьдесят дукатов, а потратил семьдесят два, оставив себе всего семь.
осталось в моем кошельке. Но я должен подчиниться необходимости».
14 декабря Макиавелли пишет из Чезены: «Как я уже
писал, все пребывают в неизвестности относительно намерений герцога,
который находится здесь со всеми своими силами». После долгих рассуждений они пришли к выводу,
что он намерен завладеть телами тех, кто нанес ему столь
глубокий урон и едва не лишил его владений. И хотя заключенный
им договор противоречит этому предположению, его прошлые
поступки делают его вероятным. Я придерживаюсь такого же
мнения, исходя из того, что слышал и
сообщено в моих письмах. Посмотрим, что будет дальше.
Я выполню свой долг и буду сообщать вам обо всем, что происходит, пока я здесь.
А это не может длиться долго, потому что, во-первых, у меня в кошельке осталось всего четыре дуката, а во-вторых, мое дальнейшее пребывание здесь бесполезно. Чтобы говорить с вашими светлостями правду, как я всегда и делал, было бы лучше, если бы вы послали к нам человека с более безупречной репутацией. Я не подхожу для этой роли, потому что им нужен более красноречивый человек — более известный и знающий мир лучше меня».
Казалось бы, Макиавелли
с трепетом предчувствовал надвигающуюся трагедию и хотел уехать; возможно,
опасаясь, что Борджиа использует его в своих целях или заподозрит в
участии в своих преступлениях.

 23 декабря он сообщает, что герцог внезапно распустил все свои французские войска.  Он попросил аудиенции, чтобы выяснить причину этого решения, но получил уклончивый ответ: герцог пришлет за ним, когда он будет ему нужен. Вскоре стало очевидно, что
легкость, с которой сообщники попались в сети Борджиа, сыграла с ними злую шутку.
Он счел бесполезной собранную им для их уничтожения вооруженную силу; и распустил армию, содержание которой могло вызвать подозрения.


26 декабря Макиавелли снова пишет из Чезены: «Мне не удалось добиться аудиенции у герцога, так как его светлость был занят смотром своей пехоты и приготовлениями к Рождеству.  Как я уже говорил, этот князь очень скрытен, и я не
Я считаю, что все, кроме него самого, знают, что он собирается сделать. Его главные секретари заверили меня, что он никогда не делится своими планами.
что угодно до момента казни; и он исполняет немедленно.:
поэтому я надеюсь, вы не обвините меня в небрежности, в том, что я не могу
ничего рассказать; поскольку я сам ничего не знаю ".

Теперь катастрофа была уже близка. Капитаны сообщили Борджиа, что они взяли Синигалью, но крепость все еще держится.
Кастелян не хотел отдавать ключи никому, кроме герцога, и они посоветовали ему приехать и принять их. Получив приглашение от самих капитанов, Борджиа счел это прекрасной возможностью
Он подошел к ним, не вызвав подозрений. С большим искусством он убедил
 Вителли и Паоло Орсино дождаться его в Синигалье, сказав, что из-за их подозрительности и нерешительности примирение будет недолгим. Вителлоццо понимал, насколько опасно сначала навредить принцу, а потом довериться ему, но Орсино, которого герцог подкупил обещаниями и подарками, уговорил его остаться.
Борджиа покинул Фано 30 декабря и на следующий день
отправился в Синигалью, а вечером в последний день
месяц. Макиавелли написал из этого города короткую записку своему правительству, в которой были только такие слова: «Позавчера я написал из Пезаро все, что слышал о Синигалье. [118] Вчера я переехал в Фано. Сегодня рано утром герцог выступил со всеми своими войсками и прибыл сюда, в Синигалью, где собрались все Орсини и Вителлоццо, которые взяли город для него». Он пригласил их подойти.
Как только он вошел в город, он повернулся к своей охране и приказал взять их в плен. Таким образом, он обезвредил их всех, и
город разграблен. Сейчас двадцать три часа.[119] Я в
величайшем беспокойстве, не зная, как переслать это письмо, поскольку нет
никого, кто мог бы его принять. Я подробно напишу в другом. По моему мнению,
завтра их не будет в живых. Все их люди также взяты; и
в официальном уведомлении, распространенном повсюду, говорится, что предатели
арестованы".

В другом месте. Макиавелли подробно описывает, каким образом этих людей обманом заставили довериться человеку, столь печально известному своим вероломством и кровожадной жаждой мести.[120] «30-го числа
В декабре, — пишет он, — выйдя из Фано, герцог сообщил о своем замысле восьми самым преданным своим сторонникам.  Он поручил им, когда Вителлоццо, Паоло Орсино, герцог Гравина, и Оливеротто да Фермо выступят ему навстречу, взять одного из них в плен.
Затем он расположил свои войска так, чтобы они находились достаточно близко и могли оказать ему поддержку, не вызывая подозрений. Тем временем союзники освободили место
Из-за солдат, которых Борджиа привел с собой, их собственные войска
отступили в разные замки, расположенные в шести милях от города.
Только Оливеротто с отрядом из 1000 пехотинцев и 150 всадников остался
на месте. Все было готово, и Борджиа двинулся к Синигалье. Вителлоццо,
Паоло Орсино и герцог Гравина выехали ему навстречу верхом на мулах в
сопровождении нескольких всадников. Вителлоццо был безоружен, и его унылое выражение лица, казалось, предвещало скорую смерть. Говорили, что, покидая город, он как бы в последний раз попрощался с друзьями.
Он передал состояние своей семьи старшему из них и наказал племянникам чтить добродетели своего рода. Эти трое были радушно приняты герцогом и сразу же взяты под стражу, как и было условлено. Увидев, что Оливеротто да Фермо среди них нет — он остался со своим отрядом, чтобы встретить Борджиа на рыночной площади, — он подал знак одному из своих людей, чтобы тот придумал, как помешать ему сбежать. Этот человек немедленно отправился к Оливеротто и посоветовал ему приказать своим людям немедленно разойтись по казармам, иначе...
Жилье должно было занять войско, сопровождавшее герцога. Оливеротто
прислушался к зловещему совету и, оставшись без сопровождения, присоединился к Борджиа и остальным, когда они въезжали в город. Как только они добрались до дворца герцога, был подан сигнал, и их взяли в плен.
Предсказания Макиавелли сбылись почти в точности.
  Вителлоццо и Оливеротто были задушены в тюрьме той же ночью. Паоло
Орсино и герцог Гравина оставались в живых до тех пор, пока Борджиа не узнал, что папа римский приказал схватить других представителей рода Орсини
семья; когда 18 января следующего года их тоже задушили в тюрьме.


В самый день совершения этого вероломного и жестокого акта мести.
Макиавелли встретился с его исполнителем. Он пишет:
«Герцог послал за мной во втором часу ночи[121] и с самым
радостным видом поздравил себя и меня со своим успехом, сказав,
что накануне намекал мне на это, но не стал вдаваться в подробности.
Это правда. Он добавил много благоразумных и очень нежных
слов о нашем городе, приведя все те доводы, которые заставили
Он желает вашей дружбы, если вы испытываете к нему те же чувства.
Все это привело меня в крайнее изумление. В заключение он попросил меня написать вам три вещи. Во-первых, я должен поздравить вас с тем, что он предал смерти врагов короля Франции, вас и его самого и уничтожил все семена раздора, которые грозили погубить Италию. За это вы должны быть ему благодарны.
Во-вторых, он просил меня убедить вас показать всему миру, что вы его друзья, и отправить войска на помощь в его наступлении на Кастелло или Перуджию».

8 января Макиавелли использует в своем письме выражения, наиболее характерные для итальянской политики и морали того времени. «Здесь все удивляются, — пишет он, — что вы не написали и не послали герцогу поздравления с его недавним поступком, который пошел вам на пользу и за который наш город должен быть благодарен. Говорят, что республике пришлось бы заплатить 200 000 дукатов, чтобы избавиться от Вителлоццо и Орсини, и даже в этом случае это не было бы сделано так же чисто, как герцогом». Сомнительно, что его
Успех будет сопутствовать Перудже: с одной стороны, мы видим принца,
одаренного несравненной удачей и сангвиническим складом характера,
способным осуществить все свои желания, а с другой — человека
крайне рассудительного, управляющего государством с безупречной репутацией.Секретарь добавляет с достойной похвалы скромностью и немалой долей самокритичности: «Если я
выношу ложное суждение, то это происходит не только из-за моей неопытности, но и из-за того, что мои взгляды ограничены происходящим здесь, в связи с чем я прихожу к тем выводам, которые высказал выше».

Теперь республика решила, что пришло время заменить Макиавелли более влиятельным послом.
В конце января секретарь вернулся во Флоренцию.

[Примечание: 1503 год.]


Из этой детали, почерпнутой из писем самого Макиавелли, видно, что ему не доверили тайну принца, который, по его словам,
никогда ни перед кем не раскрывал своих планов до момента казни.
Однако очевидно и то, что в конце концов он начал подозревать, что готовится трагедия, и что ни ожидание, ни свершившийся факт не принесли ему облегчения.
Он испытывал отвращение к убийце, но при этом презирал его сообщников и восхищался талантами и успехами их погубителя. И это чувство не было мимолетным.
 Не упоминая «Государя», в котором этот поступок Борджиа восхваляется, он с одобрением отзывается о нем в нескольких личных письмах. Он написал «Описание метода, использованного герцогом Валентино в казни Вителлоццо Вителли и т. д.».
Это чисто описательный труд, в котором нет ни слова критики или осуждения.
помимо поэмы под названием «Десятилетие», в которой он предлагает
рассказать о страданиях Италии за десять лет, он упоминает о преступлении Борджиа. «После того как герцог Валенсийский, — пишет он, — оправдал себя перед королем Франции, он вернулся в Романью с намерением выступить против Болоньи». Похоже, что Вителлоццо Вителли
и Паоло Орсино решили не помогать ему; и эти змеи, полные яда, начали плести интриги, чтобы растерзать его когтями и зубами. Борджиа, не в силах защищаться, был вынужден искать убежища
за щитом Франции; и, чтобы заманить врагов в ловушку,
василиск тихо посвистывал, завлекая их в свое логово.
Вскоре предатель Фермо, Вителлоццо и тот самый Орсино, который был
его другом, угодили в его сети. Орсино (_медведь_) лишился не
только лапы, а Вителли — другого рога.
(_намек на смерть его брата во Флоренции, символизирующая один рог_).
Перуджа и Сиена услышали хвастливые речи гидры, и каждый тиран бежал от его ярости.
Не смог избежать гибели и кардинал Орсино.
Он был рожден в доме Борджиа, но стал жертвой тысячи искусств».
Следует отметить, что, несмотря на отдельные проявления жестокости,
в которых был повинен Чезаре Борджиа, он был справедливым
правителем, благоволил простому народу и сдерживал знать в ее
кровопролитных распрях и грабительских поборах. Поэтому его
подданные были к нему очень привязаны. В «Государе» есть анекдот, связанный с его системой правления, который можно назвать чрезвычайно характерным. Это один из примеров, которые приводит Макиавелли в своем трактате, чтобы показать, как мудро может действовать правитель.
укрепить свою власть в недавно завоеванном государстве. «Когда герцог
захватил Романью, он обнаружил, что ею управляют слабые правители, которые скорее грабили, чем развращали своих подданных, и скорее сеяли раздор, чем поддерживали мир.
Таким образом, эта провинция стала жертвой вымогательства, беззакония и всевозможных притеснений. Он счел необходимым установить в ней строгую дисциплину и добиться послушания и спокойствия». С этой целью он назначил наместником Рамиро д'Орко, жестокого и решительного человека, которому
доверил абсолютную власть. Вскоре он навел порядок в
провинция. Тогда герцог решил, что столь деспотичная власть может
вызвать недовольство, и учредил в центре провинции гражданский суд с
превосходным председателем, в котором у каждого города был свой
адвокат. И поскольку он знал, что прежняя суровость породила ненависть,
чтобы примирить и завоевать этот народ, он решил доказать, что
жестокость исходила не от него, а от суровости его министра.
Схватив Рамиро, он приказал однажды утром посадить его на
эшафот на рыночной площади Чезены.
Двое, с деревянным бруском и окровавленным ножом в руках, стояли рядом с ним. Ужас от этого зрелища заставил людей на какое-то время оцепенеть от ужаса и оцепенеть от ужаса.
 Этот акт произошел на глазах у Макиавелли, когда он был в  Чезене с Борджиа. Он упоминает об этом в своей публичной переписке: «Сегодня утром мессера Рамиро нашли на рыночной площади, где он и лежит до сих пор, и все могут его видеть».
Причина его смерти доподлинно неизвестна, кроме того, что она показалась благосклонной к нему.
Принц показал, что умеет возвышать и низвергать людей по своему усмотрению,
в соответствии с их достоинствами».

Для нас, тех, кто не может проникнуться благородным духом и удачливостью Борджиа, утешительно знать, что его триумф был недолгим, а падение — окончательным.
Макиавелли довелось стать свидетелем последней сцены его угасающей власти, когда его отправили с миссией в Рим в момент его падения.

  [Примечание: 1503 год.]

Герцог Валенсийский по-прежнему наслаждался полным успехом своих предприятий:
смелость и двуличие, объединившись, помогли ему одержать победу над всеми врагами.
Он находился в Риме, ведя переговоры с королем Франции о расширении и укреплении своей власти, когда внезапно...
во второй половине дня папу привезли мертвым с виноградника, куда он
отправился, чтобы прийти в себя после дневной жары; и Цезаря
вскоре после этого также привезли обратно, судя по всему, умирающим.
[Примечание: август.
28.]
Поговаривали, что они оба были отравлены, по ошибке выпив
вино, которое сами же приготовили для одного из своих гостей. [122]
На следующий день тело папы, согласно обычаю, было выставлено на
поругание в соборе Святого Петра. Оно было опухшим, посиневшим и
ужасно изуродованным. Молодость Цезаря и то, как быстро он
Противоядие спасло ему жизнь, но он еще долго страдал от болезни.
Об этом времени он рассказывал Макиавелли, что предвидел все возможные
перемены в судьбе и предусмотрел их, кроме смерти отца в то время,
когда он сам был бы прикован к постели из-за болезни. Теперь он мог
вступать в интриги, необходимые для избрания папы, который был бы ему
выгоден, но это было бесполезно. Действительно, смерть Александра была настолько внезапной, что ни у кого из заинтересованных лиц не было времени мобилизовать свои ресурсы.
На папский престол был возведен кардинал, чья единственная заслуга заключалась в преклонном возрасте и немощи. Франческо Пиколомини, племянник Пия II, был провозглашен папой 22 сентября под именем Пия III.

 Он не оправдал надежд кардиналов: его понтификат продлился всего 28 дней, и после его смерти 18 октября трон снова стал вакантным. За это время кардиналы подготовили свои меры и готовились к более серьезной борьбе и важному выбору.
[Примечание: 1503.
;tat.
34.]
Правительство Флоренции сочло правильным направить своего посланника, чтобы
в данном случае защитить свои интересы и повлиять на консультации
по поводу будущего Борджиа. Он уже потерял большую часть своих завоеваний: Пьомбино и Урбино восстали и вернулись под власть своих прежних правителей.
Ему осталась только Романья, жителей которой он подчинил себе с помощью жесткой системы управления, о которой мы уже упоминали. Однако дворяне, ранее управлявшие различными городами,
пытались вернуть себе власть, и Венеция обратила на это внимание.
Папы считали, что по праву она принадлежит им. Борджиа правил ею как вассал церкви.
Это противоречие интересов привело его к мысли, что он может склонить любого будущего папу на свою сторону.
Близость этих городов к Тоскане вынуждала Флоренцию следить за их судьбой.

Макиавелли был послан к ним незадолго до того, как кардиналы собрались на
конклав, где без колебаний и возражений избрали  Джулиана да Роверу, кардинала Сан-Пьетро-ин-Винкола, который и стал папой.
имя Юлия II. Этот прелат всю жизнь был в открытой вражде с Александром VI.
Он был честолюбив, неугомонен, вспыльчив и упрям. Во время борьбы с папской властью, которой он посвятил всю свою жизнь, он многих оскорбил и нажил себе немало врагов среди влиятельных лиц. Прежде всего можно было предположить, что ему будет противостоять Чезаре Борджиа, который имел большое влияние на испанских кардиналов. Но герцогу пришлось столкнуться со множеством трудностей.
Ему пришлось выбирать из двух зол. В это время
Спустя некоторое время он лишился даже Романьи, за исключением ее крепостей, ключи от которых были у него. Джулиан да Ровера давал ему
большие обещания, и в эпоху, когда двуличие процветало повсеместно, он
славился своей честностью и добропорядочностью. Даже его давний враг,
Александр VI, заявлял, что кардинал ди Сан-Пьетро-ин-Винкола был
искренним и надежным человеком.

Как только был избран новый папа, планировалось отправить Борджиа с армией в Романью, чтобы завоевать ее во имя святого престола.
 В это время Макиавелли часто встречался с опальным принцем.
и, похоже, утратил то восхищение, которое раньше вызывали его успехи и
решительность; он не выказывает ни сочувствия, ни сожаления по поводу
своих несчастий. Борджиа жаловался на то, что Флоренция не проявляет к нему особой дружбы, и заявлял, что готов отказаться от всех надежд ради того, чтобы напасть на республику и разрушить ее. Секретарь сообщает
своему правительству о его гневных высказываниях и добавляет слова кардинала д'Амбуаза, который воскликнул: «Бог, никогда не оставлявший ни одно преступление безнаказанным, не позволит этому человеку уйти от ответственности!»

Карьера этого злодея подходила к концу. В ноябре он, к великой радости всего Рима, отправился посреди ночи в Остию, чтобы сесть на корабль до Специи с отрядом из пятисот человек, а затем отправиться в Романью. Но папа, который до сих пор не подавал никаких признаков того, что намерен нарушить свои обещания, внезапно решил поступиться честностью, которая прежде была его отличительной чертой, и отправил за ним тосканского кардинала Вольтерру  (который, конечно же, был заклятым врагом Борджиа), чтобы тот потребовал от него приказ
офицерам, удерживавшим замки в Романье, было приказано передать их в руки папы. Борджиа отказался подчиниться приказу,
который лишал его последних остатков власти. За это его арестовали и посадили на французскую галеру. «Пока неизвестно»,
26 ноября Макиавелли пишет своему правительству: «Неизвестно,
остался ли герцог на корабле или его привезли сюда. Поступают
различные сведения. Один человек рассказал мне, что вчера вечером,
когда он был в покоях папы, из Остии прибыли двое мужчин, и он тут же
Его отпустили, но, находясь в соседней комнате, он услышал, как эти люди говорили, что
герцога бросили в Тибр по приказу папы[123]
. Я не совсем верю в эту историю, но и не отрицаю ее.
Осмелюсь предположить, что если этого еще не произошло, то произойдет. Папа,
очевидно, начинает с честью расплачиваться по своим долгам и одним росчерком пера аннулирует их. Однако все благословляют этот поступок, и чем больше он будет делать подобного, тем популярнее станет.
Поскольку герцог взят в плен, жив он или мертв, о нем можно не беспокоиться.
Тем не менее, когда я услышу что-нибудь определенное, вы получите
сведения ".

Папа, однако, еще не научился полностью презирать силу
обещаний и клятв. Борджиа был доставлен обратно в Ватикан, и с ним обращались достойно
. Одно время предполагалось, что против него будет возбуждено судебное дело
и Макиавелли несколько раз оказывал давление на свое правительство, чтобы оно
прислало ему документы, необходимые для предъявления любого обвинения с их стороны.
В конце концов герцог приказал своим кастелянам сдать упомянутые крепости папе и был освобожден. Он тут же
Он вернулся в Неаполь, не имея при себе ничего, кроме суммы денег, которую
положил на хранение у генуэзских банкиров, но радуясь тому, что вновь обрел
личную свободу. Его честолюбивый ум быстро породил новые замыслы;
он попытался убедить испанского генерала в Неаполе Консальво помочь ему
захватить Пизу и защитить ее от Флоренции. Консальво слушал и медлил,
пока не получил указания от своего государя, которым немедленно
последовал.
В соответствии с ними Борджиа был арестован и отправлен на борт
Галеру, на которой он прибыл в Испанию, затопили. По прибытии его заключили в
крепость Медина-дель-Кампо, где он и оставался до конца своих дней. Однако
он пробыл в заточении всего два года. В 1506 году он с большим риском и
трудом спустился из замка по веревке и бежал ко двору короля Наварры
Жана, брата его жены.
где он прожил несколько лет в нищете, после того как король Франции
конфисковал его герцогство Валенсия и запретил ему въезд в Францию.
В конце концов он покинул страну вместе с войсками короля Наваррского
По пути в Виану, незначительный замок в этом королевстве, он попал в засаду и был убит.


Мы немного опередили события, чтобы завершить рассказ об этом человеке, который так часто упоминается в трудах Макиавелли.
Теперь вернемся к самому секретарю.  У нас нет возможности так же подробно рассказать о его последующих посольствах, да и нет в них ничего особенно интересного. Его письма всегда полны проницательных наблюдений и свидетельствуют о том, что он был проницательным, верным и усердным человеком.
Республика давала ему много работы.
Конец одной дипломатической миссии означал начало другой.
другое.
[Примечание: 1504.
;tat.
35.]
Он покинул Рим после ареста Борджиа в декабре и в январе следующего года отправился во Францию, чтобы просить Людовика о защите от опасностей, которые, по мнению Флоренции, исходили от испанской армии в Неаполе.
[Примечание: 1505.
;tat.
36.]
 Мир, заключенный между Францией и Испанией, развеял эти опасения.
Секретарь, проведя месяц в Лионе, вернулся в свою страну. После этого его
отправили с четырьмя незначительными миссиями в Пьомбино, Перуджию,
Мантую и Сиену. Следующим его назначением стала
собрать войска на флорентийских территориях.

[Примечание: 1506.
;tat.
37.]

 Макиавелли был слишком проницательным и рассудительным, чтобы не предвидеть
различные и серьезные проблемы, которые возникали из-за того, что республика нанимала
кондотьеров для ведения своих войн. Он пытался убедить синьорию в преимуществах, которые даст создание местного ополчения, и в конце концов добился своего. Был принят закон о призыве крестьян, и ему было поручено его исполнение. Он действовал терпеливо и усердно: в его письмах содержатся отчеты
о препятствиях, с которыми он сталкивался из-за предрассудков людей, с которыми ему приходилось иметь дело, о том, как он старался их преодолеть, и о том, с какой тщательностью он отбирал новобранцев, на которых можно было положиться.

 Папа Юлий в то время задумал подчинить папскому престолу все те города, которые, по его мнению, по праву принадлежали ему.  Он заручился обещаниями помощи от Франции,  потребовал ее от Флоренции, а затем выступил в поход против
Джованни Бентивольо, правитель Болоньи. Флорентийцы из экономических соображений стремились как можно дольше откладывать отправку своей доли.
могли; и они делегировали своего секретаря придворному боевику Рима,
чтобы тот оправдывался и следил за ходом его вооружения. Макиавелли
присоединился ко двору в Чивита Кастеллана и проследовал с ним в Витербо,
Перуджа, Урбино и Имола.
[Прим. автора: 1506.]
Его письма, написанные во время этой дипломатической миссии, представляют большой интерес.
Они дают живое представление о жестокости и вспыльчивости Юлия II, чье
решительное и умное лицо Рафаэль так мастерски изобразил на холсте. Когда Бентивольо отправил к нему послов, он
на самом деле отчитал их — публично, используя, как пишет секретарь, самые гневные и язвительные выражения. Макиавелли добавляет:
«Все считают, что, если ему удастся взять Болонью, он не станет терять времени и попытается добиться большего.
Есть надежда, что  Италия будет спасена от того, кто пытался ее поглотить (имеется в виду король Франции)».— Сейчас или никогда. — Бентивольо предпринял некоторые меры для укрепления Болоньи, но, когда на помощь его врагу пришли войска из Франции, он струсил и заключил договор, по которому
сохранил свою частную собственность, а затем вместе с женой и детьми покинул город, которым так долго правил, и укрылся в Миланском герцогстве.


В то время ходили слухи, что император Максимилиан вторгнется в Италию с войском, и различные итальянские государства отправили к нему послов, чтобы заключить выгодные для себя условия.  Император обратился к Флоренции за деньгами, и республика отправила Франческо Веттори для переговоров о сумме.
[Примечание: 1507.
;tat.
38.]
 Впоследствии они отправили Макиавелли с ультиматумом. Оба посла
и секретарь некоторое время оставались в Тренте в ожидании императорского
двора.
[Примечание: 1508.
;tat.
39.]
 Макиавелли занимался наблюдениями за положением дел в стране, которые по возвращении изложил в кратком «Описании Германии».
 Ранее он составил аналогичное описание положения дел во Франции.

Главной целью Флоренции по-прежнему оставалось взятие Пизы.
 Они купили у королей Франции и  Испании разрешение на нападение за крупную сумму денег.
[Примечание: 1509.
;tat.
40.]
 Они осадили город, разделив свою армию на три части, которые
осадили его с трех сторон. Каждым лагерем командовали
комиссары, и Макиавелли был отправлен туда, чтобы консультировать их и помогать им. Он переходил из одного лагеря в другой, чтобы следить за выполнением
решений, принятых в ходе осады, и однажды отправился в Пьомбино, чтобы встретиться с представителями Пизы и заключить договор, но из этого ничего не вышло, и он вернулся к армии. Правительство очень доверяло ему.
Один из комиссаров в письме к Синьории отмечает: «Сегодня Никколо Макиавелли покинул нас, чтобы проинспектировать войска
в другом лагере. Я приказал ему вернуться сюда, как вы и велели; и я
больше всего на свете хотел бы, чтобы он был со мной.
После трехмесячной блокады Пиза сдалась. Флорентийская
республика проявила величайшее великодушие и человечность и сохранила
добрые отношения с народом, который причинил им много зла и теперь был
полностью в их власти.

В конце того же года Макиавелли получил задание доставить в Мантую деньги, составлявшие часть флорентийской субсидии императору.
После выполнения этого поручения ему было приказано отправиться в Верону, «или»
как сказано в его инструкции, «где бы вам ни показалось лучше,
выясняйте и сообщайте нам реальное положение дел. Вы будете
старательно писать нам обо всем, что заслуживает внимания,
меняя место своего пребывания каждый день».

 В то время в этой
части Италии шла жестокая и разрушительная война между императором
и Венецианской республикой. Между Людовиком XII и папой
царила непримиримая вражда.
Юлий II. был жестоким и неумолимым человеком: его прежние подозрения в адрес французского монарха переросли в неприкрытую ненависть. Он был
движимый также желанием прославиться освобождением Италии от варваров. [124] Он направил войска против Генуи, которая принадлежала королю.
Флоренция не смогла отказать им в безопасном проходе через свою территорию.
В то же время, опасаясь, что эта уступка оскорбила Людовика, они отправили Макиавелли, чтобы извиниться.
[Примечание: июнь 1510 года.
;tat.
41.]
В его письмах, написанных во время этой миссии, раскрывается любопытная система подкупа министров короля. Кардинал д'Амбуаз всегда
Он выказывал дружелюбие по отношению к республике, но эта дружба была куплена за золото. Он умер за месяц до прибытия
секретаря, который написал в Синьорию следующее: «Я долго беседовал с Алессандро Нази о пожертвованиях, чтобы понять, как мне следует себя вести в этом вопросе. Он пообещал канцлеру Роберте и маршалу Шомону д’Амбуазу выплатить причитающиеся им суммы в течение августа. Он сказал мне, что он
не думал, что 10 000 дукатов, которые были присланы сюда для кардинала д'Амбуаза и не были выплачены из-за его смерти, можно сохранить для города, кроме как одним способом: поделить их между канцлером и маршалом, отдав им часть причитающейся суммы.
Он был на аудиенции у короля в Блуа. При французском дворе в то время не было флорентийского посла.
Макиавелли был всего лишь посланником с титулом секретаря.
Поэтому король обращался с ним без особой церемониальности, но принял его радушно и заявил, что верит ему.
в дружбе с Флоренцией, но желая получить какие-то дополнительные доказательства этого.
"Секретарь, - сказал он, - я не враждую ни с папой, ни с кем-либо еще"
но поскольку каждый день возникают новые дружеские отношения и вражда, я желаю вашему
правительству немедленно объявить, что они сделают в мою пользу: и вы ли это?
напишите им, что я предлагаю все силы этого королевства и
придите лично, чтобы спасти их состояние, если это необходимо".[125]

Для Флоренции это был непростой период: она разрывалась между своим древним союзником Францией и суровым мстительным папой.
Некоторое время назад, во время их
Столкнувшись с трудностями, республика в некоторой степени изменила форму правления и стала избирать гонфалоньера, или дожа, пожизненно, а не ежегодно. Выбор пал на Пьетро Содерини, честного, но слабого и нерешительного человека. Король Франции, доведенный до крайности папой римским, решил созвать собор, чтобы свергнуть его. Флоренция предложила ему Пизанскую республику, чтобы удержать его, а затем,
испугавшись угроз Юлия II, отправила Макиавелли к Людовику, чтобы тот
попытался отозвать это предложение, но безуспешно.
[Примечание: 1511.
;tat.
42.]
Собор собрался, и на него был направлен секретарь; однако это ни к чему не привело.
Присутствовали только четыре кардинала, народ плохо к ним относился, итальянское духовенство их не поддерживало, и сами они были недовольны собой.
Проведя два заседания в Пизе, они переехали в Милан.

 
Открытая атака Людовика на власть папы побудила последнего возобновить попытки изгнать короля из Италии.
Он заключил союз с Испанией и Венецией против Франции, что привело к разрушительной войне.
[Примечание: 1512.
;tat.
43.]
В какой-то момент французы одержали победу при Равенне, что обернулось против них самих, поскольку Гастон де Фуа и 10 000 их самых храбрых солдат остались на поле боя.
Флоренция оставалась в стороне от этой борьбы, но республику обвинили в тайной симпатии к Франции, и на мантуанском сейме было принято решение о ее наказании.

Семья Медичи по-прежнему кружила над Флоренцией, стремясь вернуть себе
древние владения и власть, которой пользовались их предки. Пьеро де Медичи погиб в битве при
Гарильяно умер за несколько лет до этого. У него остались сын по имени Лоренцо и дочь Клариче. Его брат, кардинал Джованни,
посчитав свое дело безнадежным, покинул Италию и объездил многие уголки
Франции и Германии. Он вернулся в Рим только после восшествия на престол
Юлия II. С тех пор он принимал активное участие в государственных делах
Италии и во время войны был назначен легатом. Его влияние проявилось во время заседания в Мантуе, и было принято решение о том, что наказанием для Флоренции станет свержение существующего правительства.
Восстановление власти Медичи. Подробности похода союзников
против республики изложены Макиавелли в частном письме,
которое, несмотря на свою увлекательность, слишком длинное, чтобы приводить его здесь. [126]
Гонфалоньер Содерини поначалу проявлял некоторую активность, но не смог долго продержаться. Армия под командованием
наместника Неаполя вошла в Тоскану и, взяв штурмом Прато,
уничтожила всех его жителей, не щадя ни возраста, ни пола.
Флорентийцы были встревожены такой жестокостью и решили сдаться.
Содерини и его сторонники покинули город и отправились в Сиену, а Медичи вошли во Флоренцию. Во главе их был кардинал, которого сопровождали
его младший брат Джулиано, племянник Лоренцо, сын Пьеро, и
двоюродный брат Джулиано де Медичи, потомок брата Козимо.

 Так пало правительство, которому Макиавелли верно служил четырнадцать лет. В этот период он проделал огромную работу, но
почести, которыми он пользовался, были весьма скромными, а жалованье — весьма незначительным. Во время различных миссий ему полагалось лишь
Небольшое прибавление к его жалованью в качестве секретаря, которое зачастую не соответствовало возросшим расходам и не оставляло места для роскоши или показного блеска. «Это правда, — пишет он в Верону, — что я трачу больше, чем один дукат в день, который вы выделяете мне на расходы.
Тем не менее сейчас, как и прежде, я буду довольствоваться тем, что вы мне дадите».
В характере Макиавелли не было ничего корыстного, и он, похоже, был вполне доволен тем, что занимал должность, которая ему нравилась, и не стремился к большему. Он продолжал
Он всегда представлял свою страну в качестве посланника, в те времена, когда республика считала, что лучше вести дела через делегата, который обходится дешевле и обладает меньшими полномочиями, чем посол.  Поэтому в своих письмах он часто просил, чтобы его заменили на министра, наделенного более широкими полномочиями.  Очевидно, что на протяжении всей своей активной деятельности он заботился только о благе своей страны. Он был уравновешенным, преданным и трудолюбивым человеком: он зарекомендовал себя перед властями, к которым его направляли, благодаря своему уму и отсутствию
претенциозности. До момента изгнания Содерини он работал на
Гонфалоньер и его совет. Его последней обязанностью было собрать ополчение, чтобы
остановить продвижение вице-короля через Апеннинские горы. Он опоздал, а его силы были слишком малочисленны.
Пьетро Содерини, трусливый и нерешительный, до последнего момента не осознавал, насколько велика угроза. Страх показаться честолюбивым и вызвать неприязнь сограждан
помешал ему принять решительные меры, необходимые для его безопасности.
Но Макиавелли оставался верен ему до конца.
в тот момент, когда он покинул город. Затем он обратил свой взор на новое
правительство и Медичи, которые, хоть и пришли к власти при поддержке
папы, не проявляли склонности к тирании в отношении своих сограждан. Он был
беден, у него была большая семья, и, хоть он и был сторонником свободы,
он не питал личной неприязни к павшему гонфалоньеру. Форма правления осталась прежней, и он по-прежнему был секретарем Совета десяти.
Он хотел и рассчитывал продолжать занимать свой пост и выполнять функции,
которые не могли не принести пользу его стране.

Его надежды не оправдались: Медичи сочли его слишком ярым сторонником
противоположной партии. Его лишили должности и
приговорили к тому, что в течение года он не должен покидать территорию республики и входить в правительственный дворец. Но это было только начало его бед. Вскоре после этого против Медичи был организован заговор: заговорщики были раскрыты, а двое из них были обезглавлены. Предполагалось, что Макиавелли был причастен к заговору: его бросили в тюрьму и подвергли пыткам.
пытки. Из него не удалось выбить признание, и, возможно, он был совершенно невиновен в предполагаемом преступлении. Вскоре после этого он был помилован новым папой. После смерти Юлия II кардинал Медичи был возведен на папский престол. Он принял имя Лев X. и ознаменовал свое восхождение на престол этим актом милосердия. После освобождения Макиавелли написал своему другу
Франческо Веттори, флорентийский посол при папском дворе, который
приложил немало усилий, чтобы добиться его расположения, писал: «Вы слышали от
Паоло Веттори, что я вышел из тюрьмы, ко всеобщей радости этого города
. Я не буду рассказывать долгую историю моих несчастий; скажу только
, что судьба сделала все возможное, чтобы вызвать их; но, слава Богу,
они подошли к концу. Я надеюсь быть в безопасности в будущем, отчасти потому, что я
намерен быть более осторожным, а отчасти потому, что времена стали более
либеральными и менее подозрительными ".

[Прим. автора: 1513.
;tat.
44.]

 Франческо Веттори, узнав о своем освобождении, уже написал
письмо, и их письма встретились в пути. «Дорогой друг, — писал он, — я
За последние восемь месяцев я пережил больше горя, чем за всю свою предыдущую жизнь.
Но хуже всего было, когда я узнал, что тебя арестовали, потому что боялся, что тебя без всякой причины и по твоей вине подвергнут пыткам, что и произошло на самом деле.
 Мне жаль, что я не смог тебе помочь, как ты имел полное право ожидать.
Но как только был избран папа, я не просил его ни о чем, кроме вашего освобождения, которое, как я рад узнать, уже произошло. А теперь,
дорогой друг, я должен попросить вас не падать духом в это время
Я надеюсь, что, поскольку сейчас все спокойно, а их (_Медичи_) удача превосходит всякое
воображение, вам скоро разрешат покинуть Тоскану. Если я останусь здесь,
я хотел бы, чтобы вы приезжали ко мне так часто, как вам будет угодно.
"Рим, 15 марта 1513 года.


 Макиавелли отвечает:

«Ваше очень милое письмо заставило меня забыть о моих прошлых неудачах.
И хотя я был уверен в вашей привязанности ко мне, ваше письмо меня обрадовало.
Я от всего сердца благодарю вас и молю Бога, чтобы у меня появилась возможность...»
Вы можете извлечь выгоду из моей благодарности. Вы можете извлечь удовольствие из моих несчастий, потому что я горжусь мужеством, с которым их переношу.
Я чувствую, что стою большего, чем считал раньше. И если мои хозяева, великолепный Джулиано и ваш Паоло, которым я обязан жизнью, поднимут меня с земли, думаю, у них будет повод для гордости. Если они этого не сделают, я буду жить так, как жил раньше.
Я родился в бедности и научился страдать раньше, чем получать удовольствие. Если вы останетесь в Риме, я буду тратить
Провожу с тобой немного времени, как ты и советовал. Все наши друзья приветствуют тебя. Каждый день
мы собираемся в доме какой-нибудь дамы, чтобы восстановить силы. Вчера
мы ходили смотреть процессию в дом Сандры ди Перо и так коротаем время во время всеобщего ликования, наслаждаясь остатками жизни, которая кажется мне сном. Будь здоров.

"Флоренция, 18 марта 1513 года.


С этого времени и до конца жизни Макиавелли вел обширную частную переписку.
Его главным другом был Веттори, который продолжал служить послом в Риме.
Некоторые из их писем представляют собой пространные политические рассуждения, которые Веттори побудил Макиавелли написать, чтобы показать их папе Льву X. и
заставить его восхититься талантами Макиавелли и привлечь их к работе.  Его попытки не увенчались успехом.
Макиавелли много лет прожил в безвестности, иногда во Флоренции, иногда в своем загородном доме в Сан-Кашано, курортном городке среди холмов к югу от Пизы. В его письмах из Флоренции
содержатся сплетни их знакомых, забавные истории, которые рисуют
картину нравов, но не дают нам возвышенного представления о морали, о
Итальянцы тех времен. Сам Макиавелли не был ни поэтом, ни утонченным
воображением: его чувства были порывистыми, а активный ум
требовал какой-то страсти или стремления, чтобы заполнить себя.
Он горько сетует на то, что его жизнь проходит впустую, и выражает
страстное желание найти себе занятие.
Тем временем он нашел себе занятие по душе.
Один из уроков, которые мы можем извлечь из знакомства с чувствами
и поступками выдающихся людей, заключается в том, что именно в тот
период, когда Макиавелли сетовал на пренебрежение со стороны
современников, он...
Спокойствие, в котором он жил, было тем временем, когда его слава упрочилась и
принесла ему бессмертие. В свободное время он писал те произведения,
которые обеспечили ему бессмертие. Никто бы не стал искать в
флорентийских архивах его публичную переписку, столь проницательную
и поучительную, и перед нами не лежали бы его личные письма, если бы
он не прославился другими своими трудами. Он
написал их, чтобы привлечь к себе внимание и показать Медичи,
насколько ценен человек, которого они обесчестили и предали забвению.

Одно из его писем из деревни к Веттори настолько интересно и важно для понимания его характера, что мы приводим его целиком:

"_Tarde non furon mai grazie divine._ Божественные милости никогда не приходят слишком поздно. Я говорю это, потому что мне казалось, что я не то чтобы утратил, но потерял из виду вашу доброту. Вы так долго не писали мне, что я начал гадать, в чем причина. Ваше последнее письмо от 23-го числа
развеяло мои сомнения, и я рад видеть, как спокойно и
регулярно вы выполняете свои обязанности. Я советую вам продолжать в том же духе;
Тот, кто пренебрегает своими делами ради чужих, вредит себе и не получает благодарности.
Пусть фортуна распоряжается нашей жизнью по своему усмотрению. Не напрягайтесь, а ждите, пока она не подтолкнет других к действию.
Тогда настанет ваш черед, и я скажу: «Вот он я». Я могу отблагодарить вас только тем, что расскажу о своей жизни здесь.
А вы сами решите, стоит ли менять ее на вашу.

«Я остаюсь в своем загородном доме и после последних событий не был во Флоренции и двадцати дней. До сих пор я убивал»
дрозды. Встав до рассвета, я приготовил силки и отправился в путь с
навьюченным за спиной мешком, в котором было столько клеток, что я
напоминал Гету, когда он возвращается из гавани с книгами Амфитриона.
Каждый день я ловил по два, а то и по семь дроздов. [127] Так прошел сентябрь,
после чего, к моему большому огорчению, это развлечение перестало меня
увлекать, и моя жизнь стала такой, как я сейчас опишу. Я встаю с рассветом и иду в свой лес, который вырубаю.
Там я провожу пару часов, проверяя, что сделано за день, и
разговаривая с лесорубами, у которых вечно какие-то проблемы.
ни для себя, ни для своих соседей. Я могу рассказать вам тысячу забавных историй, связанных с этим лесом[128], о том, что происходило между мной и Фрезино да Панцаро и другими, кто хотел купить немного леса. Фрезино прислал несколько партий, не сказав мне ни слова, а при расчете хотел оставить себе десять ливров, которые, по его словам, он должен был получить от меня четыре года назад, выиграв их в карты в доме Антонио Гвиччардини. Я начал валять дурака и обвинять перевозчика в жульничестве, но тут вмешался Г. Макиавелли и...
Это заставило нас согласиться. Когда подул северный ветер, Баттиста Гвиччардини,
Филиппо Джинори, Томмазо дель Бене и еще несколько горожан взяли
по грузу. Я пообещал, что у каждого будет свой груз, и отправил
один груз Томмазо, половина которого отправилась во Флоренцию,
потому что он, его жена и дети были там. Поэтому, видя, что я ничего не добился, я сказал остальным, что у меня больше нет дров.
Это их очень разозлило, особенно Баттисту, который считает это одной из главных проблем государства. Когда я выхожу из леса, я иду к фонтану, где с книгой в руках наблюдаю за своими птичьими сетями.
Данте, Петрарка или кто-то из второстепенных латинских поэтов — Тибулл, Овидий или кто-то в этом роде. Я читаю об их любви, думаю о своей и какое-то время наслаждаюсь этими мыслями.
Потом я иду в придорожную таверну;
разговариваю с прохожими, расспрашиваю о новостях в их деревнях, многое узнаю и размышляю о вкусах и пристрастиях людей. Тем временем
наступает время ужина, и я обедаю со своей семьей тем, что может позволить себе мой
бедный дом и скромное состояние. Пообедав, я возвращаюсь в гостиницу, где
обычно застаю хозяина, мясника, мельника и двух
Печники: с ними я провожу остаток дня, играя в крикет и триктрак.
У нас тысяча ссор; мы бросаемся гневными словами, часто из-за фартинга, и
спорим так громко, что нас могли бы услышать в Сан-Кашано. Погрузившись в эту вульгарность, я теряю боевой дух и предоставляю полную свободу своей злой судьбе, позволяя ей топтать меня ногами в надежде, что она наконец устыдится.

"С наступлением вечера я возвращаюсь домой и запираюсь в кабинете.
Прежде чем войти в него, я снимаю свой деревенский наряд, испачканный
Я смываю с себя грязь и надеваю платье, подходящее для двора или города.
Так, облачившись в подобающий наряд, я отправляюсь в античные места, где меня
любезно принимают и угощают той единственной пищей, для которой я был
рожден. В течение четырех часов я не чувствую ни малейшего неудобства,
забываю обо всех печалях, не боюсь ни бедности, ни смерти и полностью погружаюсь в атмосферу.
Как говорит Данте: «Никто не постигает науку, если не помнит того, чему его учили».
Поэтому я записал все знания, которые почерпнул из этого разговора, и написал небольшую работу на эту тему.
о княжеских правлениях, в котором я максимально подробно анализирую эту тему, рассуждая о том, что такое княжество, сколько их существует, как они приобретаются, как сохраняются и как утрачиваются. Если вам когда-либо нравились мои сочинения, то и это не разочарует вас. Оно должно быть интересно князьям, а особенно новому князю, поэтому я посвящаю его Джулиано Медичи. Филиппо Казавеккья видел его и может описать вам эту вещь, а также рассказать о наших с ним обсуждениях. Я
все еще дорабатываю и полирую его.

«Ваше превосходительство желает, чтобы я покинул это место и отправился к вам, чтобы
наслаждаться обществом. Я непременно так и сделаю, но меня задерживают кое-какие дела, из-за которых я пробуду здесь около семи недель». Единственное, что заставляет меня колебаться, — это то, что Содерини живут в вашем городе.
Я был бы обязан навестить их, и мне было бы страшно, что по возвращении я окажусь не у себя дома, а у ворот тюрьмы.
Хотя наш человек (_Джулиано де Медичи_) прочно стоит на ногах, он здесь недавно.
Я подозрителен, и мне не нужны назойливые люди вроде Паоло Бертини, которые будут перекладывать ответственность на других, а все хлопоты оставлять на мне.
 Избавьте меня от этого страха, и я непременно приеду к вам.

"Я поговорил с Филипом о своей небольшой работе: посвящать ее вам или нет, и если да, то сам ли я ее представлю или пришлю вам. Если я не посвящу ее Джулиано, боюсь, он даже не станет ее читать, а честь ее достанется Ардингелли. Необходимость
заставляет меня представить ее на суд, потому что я чахну и не могу долго оставаться в таком состоянии
не впадая в ничтожество из-за бедности. Я бы хотел, чтобы синьоры Медичи
начали пользоваться моими услугами, даже если бы я начал с того, что стал бы катить камень.
Если бы я не добился их расположения, я бы презирал себя.

Поэтому, если бы эту книгу прочли, они бы увидели, что за те
пятнадцать лет, что я изучал искусство управления, я не спал и не развлекался.
Каждый должен быть рад воспользоваться услугами того, кто приобрел опыт за счет других. Им не стоит сомневаться в моей
верности, ведь я уже доказал, что на меня можно положиться.
Теперь я не изменюсь: тот, кто был верен сорок три года, как я,
не может изменить свою натуру; и моя бедность — свидетельство моей честности и бескорыстия.

"Я хотел бы, чтобы вы высказали свое мнение по этим вопросам, и на этом прощаюсь. — Si felix.

"НИКОЛО МАКИАВЕЛЛИ.

"10 декабря 1513 года."


Из этого письма ясно, что он написал «Принца» с целью
зарекомендовать себя Медичи и получить от них работу.
Впоследствии его сыновья заявили нашему соотечественнику, кардиналу Полю, что он утверждал, будто его целью было
побудить Медичи стать настолько ненавистными для Флоренции, действуя в соответствии с принципами, которые он провозгласил, чтобы их снова изгнали. В его частной переписке нет и следа этой идеи. Джулиано Медичи был милым человеком, и он часто хвалил его. Правда, что его работа посвящена Лоренцо Медичи, но это изменение было вызвано смертью Джулиано. И даже о Лоренцо, который был непопулярен.
Макиавелли пишет Веттори: «Я должен вкратце рассказать вам о действиях Великолепного Лоренцо, которые до сих пор
был таким, что наполнил город надеждой; так что каждый начал видеть, что
его дед ожил в нем. Он прилежен и приветлив, и заставляет
себя любить и уважать, а не бояться ". Также невозможно
поверить, что Макиавелли был настолько лишен понимания, что воображал
что он мог обмануть таких умных людей, как Лев X и кардинал Юлий, которые
были главами семьи, благодаря столь неприкрытой уловке. Кроме того, власть Медичи поддерживалась иностранным оружием, и
граждане уже были готовы избавиться от них, что и произошло.
Спустя всего несколько лет. Тем не менее его истинные намерения, возможно, так и останутся загадкой. С одной стороны, трактат настолько обширен и неправдоподобен в своих рекомендациях, что трудно предположить, что автор говорил серьезно. С другой стороны, он настолько сух и в нем так мало иронии, что его едва ли можно считать сатирой.
 Если это так, то она плохо написана, поскольку люди до сих пор не пришли к единому мнению, является ли она таковой.

Однако давайте обратимся к самому произведению и проанализируем трактат, который стал предметом стольких исследований.
В приведенном выше письме Макиавелли признается, что написал свою книгу для наставления новых правителей — principi nuovi, то есть суверенных правителей,  недавно пришедших к власти.  В то время Италия была разделена на небольшие государства, которыми управляли разные феодалы.  Иногда кто-то из них, подобно Цезарю Борджиа, пытался завоевать несколько таких государств и объединить их в одно. Макиавелли рассуждал о том, как правитель, оказавшийся в таком положении, может обрести и укрепить свою власть. Он приводит в пример герцога Валенсийского,
говоря: «Он не знает, как лучше наставлять нового государя»
чем те, что можно было бы извлечь из описания поведения Борджиа». [129] Он описывает
ход его политики, восхваляет вероломство, с которым он уничтожил
сообщников Маджоне, и считает смерть Рамиро д’Орео достойным поступком.
Он допускает, что жестокость со стороны правителя может стать невыносимой. «И поэтому, — говорит он, —
князь должен решиться разом покончить со всеми своими кровавыми деяниями,
чтобы не быть вынужденным каждый день возобновлять их, но обеспечить
безопасность своих подданных и завоевать их расположение.
Неприятности следует преодолевать сразу, потому что так они меньше ощущаются и меньше задевают; а блага следует раздавать постепенно, чтобы они производили более глубокое впечатление».

Читатель может сам решить, является ли это изречение мудрым и серьезным или же оно продиктовано злым умыслом и сарказмом.

Первые четырнадцать глав посвящены рассмотрению различных способов, с помощью которых правитель приходит к власти: либо с помощью силы, либо с помощью благосклонности граждан, либо с помощью аристократии, либо с помощью народной любви. В ходе этих рассуждений
соображения замечает он (глава В.), что "тот, кто становится мастером
города привыкли к свободе, а не уничтожить его, надо ожидать, чтобы быть
разрушили его; потому что он, в всякий бунт, укрыться в
имя свободы и своим древним правам, память о котором никогда не может быть
прибывшими на время или выгоды". Пятнадцатая глава озаглавлена
"О тех вещах, за которые хвалят или порицают людей и, главным образом,
суверенов". Он начинает со слов: "Теперь остается выяснить,
какое правительство и обращение должен соблюдать принц с
его подданные и друзья. Я знаю, что многие писали на эту тему;
 поэтому я ожидаю, что меня обвинят в самонадеянности за то, что я не согласен с мнением других по этому вопросу. Но поскольку я намерен писать о том, что полезно для тех, кто правит, мне кажется, что лучше опираться на реальные факты, а не выдвигать воображаемые идеи».
Он добавляет: «Человек, который вместо того, чтобы поступать наилучшим образом, поступает так, как должен, скорее стремится к гибели, чем к спасению. Ибо тот, кто во всех случаях решает придерживаться добродетели, обречен на гибель».
многие из них не добродетельны. Следовательно, необходимо, чтобы правитель,
который хочет сохранить свою власть, научился не быть добродетельным, а
приспосабливать нравственность своих поступков к требованиям необходимости».
Далее он перечисляет хорошие и плохие качества, которыми отличаются правители, и добавляет: «Я знаю, что каждый согласится с тем, что для правителя было бы похвально обладать всеми вышеперечисленными качествами».
качества, которые считаются добродетельными; но человеческая природа этого не позволяет.
Однако необходимо, чтобы он был благоразумным и
Он должен избегать позора, связанного с пороками, которые лишили бы его власти.
Было бы хорошо, если бы он избегал и других пороков, если это возможно.
Но если это невозможно, он может поддаться им с меньшим риском для себя. А также он
не должен колебаться, приобретая репутацию человека, склонного к порокам, если это поможет сохранить его государство. Ибо, поразмыслив, вы обнаружите, что есть линия поведения, которая кажется правильной, но ведет к краху, и есть другая, которая кажется порочной, но ведет к безопасности и процветанию».
И это то, что называют политикой Макиавелли.

Далее он показывает, что щедрость, поддерживаемая вымогательством,
должна ранить принца больше, чем скупость, которая не предъявляет никаких требований к субъекту
; поэтому он советует принцу приобрести репутацию для
щедрость, проявляющаяся скорее в расточительстве чужого богатства, чем своего собственного
. "Ибо, - говорит он, - ничто так не поглощает само себя, как щедрость; ибо
пока ты пользуешься ею, ты теряешь свою способность делать это и становишься бедным
и презренный; или, чтобы вырваться из нищеты, стать алчным и отвратительным. Принц должен тщательно следить за тем, чтобы не стать одиозным.
презренный и щедрость-это одно из хороших качеств наиболее вероятно
привести к этому результату, и поэтому следует избегать."

Затем он говорит о "Жестокости и милосердии, и о том, что лучше:
бояться или любить". Он говорит; - "Каждый государь должен желать, чтобы его
почитали милосердным, а не жестоким. Тем не менее, ему следует позаботиться о том, чтобы
как использовать свое милосердие. Цезаря Борджиа считали жестоким;
Тем не менее его жестокость усмирила Романью, объединила ее и привела к миру и повиновению. Поэтому государь не должен бояться
репутация жестокости, если он сохраняет его подданные спокойно и
верный. Несколько примеров будут милосерднее, чем терпимость к беспорядкам
из сострадания, которое приводит к убийствам и
беспорядкам; поскольку они наносят ущерб обществу, в то время как казнь
преступников наносит вред только отдельным людям ". Затем он вступает в
дискуссию о том, что лучше для принца, чтобы его любили или боялись.
Он склоняется ко второму варианту, поскольку, по его словам, «любовь — это долг, который, поскольку люди порочны, постоянно нарушается; но страх возникает из-за ужаса».
о наказании, которое никогда не упускается из виду». Нет ничего более ложного, чем это.  Людям нравится, когда им приносят пользу, даже больше, чем когда им причиняют вред; а любовь — более всеобщая страсть, чем страх.  Далее он пишет: «Тем не менее правитель, стремящийся к тому, чтобы его боялись, должен избегать ненависти, потому что страх сильно отличается от ненависти.  И он всегда должен избегать посягательств на имущество своих подданных». Он может, насколько это оправдано
причинёнными обстоятельствами, покушаться на жизнь отдельного человека;
но пусть он не трогает его имущество. Ибо люди легче забывают
Лучше смерть отца, чем потеря наследства».
Изложив это дьявольское и ложное изречение во всей его неприглядной сути, он переходит к рассмотрению вопроса о том, уместно ли для правителя сохранять свою добрую волю.
отмечая, что, хотя добросовестность и честность достойны похвалы в
государственном деятеле, опыт его современников показывает, что
наибольших успехов добивались те, кто не слишком дорожил истиной:
«Есть два способа действовать: один — по закону, другой — с помощью
силы; первый — для людей, второй — для животных; но когда первый не
приносит результата,
Необходимо прибегнуть ко второму способу, и государь должен знать, как извлечь пользу из человеческой природы. Благоразумный правитель не может и не должен хранить верность, если это может ему навредить, или если обстоятельства, ради которых он дал обещание, изменились. Таким образом, государь не обязательно должен обладать всеми перечисленными добродетелями, но он должен производить впечатление, что обладает ими. Принц не всегда может
проявлять качества, которые считаются хорошими, поскольку часто вынужден
сохранять свою власть, действуя вопреки человечности и
Религия. Он должен поступать добросовестно, когда это возможно, но в случае необходимости он должен быть способен на дурные поступки.
Принц должен очень тщательно следить за тем, чтобы не произносить ни слова, не продиктованного добрыми чувствами, и должен казаться полным сострадания, честности, человечности и религиозности.
Все видят тебя таким, какой ты есть, и лишь немногие знают, какой ты на самом деле».
Очень неправдоподобно, несмотря на правдоподобность: даже у детей есть инстинкт,
позволяющий распознавать обман.

 Он советует принцам дорожить любовью народа, потому что, по его словам,
Если подданные любят своего правителя, ему не нужно опасаться заговоров, но если они его ненавидят, ему есть чего бояться. Он также утверждает, что новоиспеченному правителю легче подружиться с теми, кто был против него, чем сохранить расположение своих сторонников. Далее он дает множество советов о том, как выбирать министров и придворных, а также о влиянии фортуны на государства.
Он показывает, что согласие и постоянство — единственные способы, с помощью которых государство может сохранить себя в условиях переменчивой фортуны, и что, прежде всего, необходимо
не робко подчиняться, а смело и решительно повелевать ею.

 В заключение он призывает итальянцев изгнать варваров, французов, испанцев и немцев, из своей страны.  «Мне кажется, — говорит он, — что, учитывая все обстоятельства,
для нового правителя открываются прекрасные возможности для того, чтобы изменить положение дел в Италии». Разве не молится вся страна Богу, чтобы он послал ей кого-нибудь, кто освободил бы ее от варваров? И разве она не готова последовать за любым знаменем, если какой-нибудь принц поднимет его? И мы не видим ни одного дома, из которого она могла бы надеяться
в такой же степени, как и ваша (_Лоренцо Медичи_), которой благоволят Бог и церковь; во главе с ними она может привести нас к этому
искуплению. Справедливость вашего дела велика, и война будет
справедливой, необходимой и благочестивой. Бог также открыл вам путь.
 Однако итальянцы должны научиться обращаться с оружием,
если они хотят защитить свою страну от иноземных захватчиков. У пехоты
других королевств есть свои недостатки: испанцы не выдерживают натиска кавалерии; швейцарцы испугались бы любой пехоты, которая бы показалась
сам такой же сильный, как и они сами. Поэтому пусть итальянцы сформируют
пешую армию, которая не будет обладать ни одним из этих недостатков и которая должна быть
способна противостоять удару как конницы, так и пешего состава; и это должно быть
осуществляется с помощью нового стиля командования, внедряя который, новый правитель
приобретет репутацию и власть. Поэтому вам не следует упускать эту возможность
выступить в роли освободителя Италии. Я не могу выразить,
с какой любовью его приняли бы в тех провинциях,
которые пострадали от нашествия иностранных войск; с какой
Жажда мести, непоколебимая верность, благочестие и благодарные слезы — вот что следовало бы за ним. Какие ворота были бы закрыты перед ним? Какие люди отказались бы повиноваться ему? Какой итальянец не подчинился бы его власти? Все ненавидят власть варваров. Поэтому позвольте вашему прославленному дому предпринять это
предприятие, воодушевляемое надеждой, которую внушает правое дело, чтобы
ваша страна могла одержать победу под вашим покровительством ".

В этих действиях нет ничего непатриотичного и достойного похвалы
увещевания, и, более того, такие, которые могли бы завоевать сердца итальянцев.
Если раньше он был саркастичен, то здесь он серьезен; и эта смесь делает еще более загадочным вопрос о том, какую цель он преследовал в этой работе.

Помимо «Государя», в это время Макиавелли написал «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия».
Автор считает их своим лучшим произведением.
Это мнение разделяют и современные итальянские ученые.
Они проникнуты чисто республиканским духом и посвящены
чтобы показать, что величие Рима было обусловлено равными для всех законами
государства и воинственным духом его граждан. Он посвятил их своим друзьям Заноби Буондельмонте и Козимо Ручеллаи,
которые были покровителями академии в садах Ручеллаи — общества,
основанного отцом Козимо для поддержки платонической философии.
Все юные последователи академии были преданы идеям свободы.

В это же время были написаны «Искусство войны» и две его комедии: «Бельфегор» и «Жизнь Каструччо Кастракани».
«Бельфегор» наводит на мысль, что он не был счастлив в браке, но для этого нет никаких оснований. В молодости он женился на Мариетте Корсини, и у них родилось пятеро детей. В своих письмах он всегда с любовью и уважением отзывается о жене и в завещании выражает полное доверие к ней.
«Бельфегор» всегда был популярной сказкой: она написана с большим
духом и отличается новизной и остроумием. Итальянцы высоко ценят его комедии. «Мандрагора», несмотря на свою
То есть она была очень популярна. Лев X приказал привезти актеров и декорации из Флоренции в Рим, чтобы посмотреть на постановку.
Гвиччардини пригласил автора приехать в Модену, чтобы поставить пьесу, и велел ему взять с собой любимую певицу и актрису по имени Ла Барбара, чтобы усилить эффект.
Так в истории Италии появились первые упоминания о примадоннах и о том, как их привечал двор.

Но все это усердное сочинительство не удовлетворяло пытливый ум Макиавелли: он пытался приучить себя довольствоваться малым и в одном из своих произведений говорит:
В своих письмах к Веттори он писал: «Я пришел к тому, что больше ничего не желаю страстно».
Но это был самообман. «Если
Я видел тебя, — снова пишет он своему другу, — и готов набить твою голову воздушными замками.
Так уж распорядилась судьба, что, не имея возможности рассуждать ни о торговле шелком, ни о торговле шерстью, ни о прибылях, ни об убытках, я вынужден говорить об искусстве управления.
Пока я читаю и перечитываю твои рассуждения о политике, я забываю о своих невзгодах и, кажется, снова погружаюсь в государственные дела.
ради чего я напрасно терпел столько лишений и тратил столько времени».
Попытки Веттори, приближенного к Медичи, добиться расположения своего друга при дворе Льва X, долгое время оставались безуспешными.
Макиавелли впал в отчаяние.
[Примечание: 1514.
;tat.
45.]
«Похоже, — пишет он, — что мне суждено и дальше прозябать в своей дыре,
не найдя человека, который бы помнил о моих заслугах или верил, что я могу быть
чем-то полезен. Я не могу долго так оставаться. Я чахну и вижу, что, если Бог не будет ко мне более благосклонен, я...»
Я вынужден покинуть свой дом и стать секретарем у какого-нибудь мелкого чиновника, если ничего другого не подвернется, или уединиться в какой-нибудь глуши, чтобы учить детей читать. Я притворюсь, что умер, и моя семья без меня заживет гораздо лучше, ведь я — источник расходов, потому что привык тратить и не могу иначе. Я пишу это не для того, чтобы заставить вас хлопотать ради меня, а для того, чтобы успокоить себя и больше не возвращаться к столь неприятной теме».
Однако все его письма не полны жалоб. Во многих из них чувствуется дух «Бельфегора» и «Ла Мандраголы». «Мы теперь серьезны, — пишет он, — и не будем больше шутить».
«А теперь легкомысленно; но нас не стоит винить за эту переменчивость, ведь мы подражаем природе, которая полна перемен».
[Примечание: 1519.
;tat.
50.]

 Впервые Медичи использовали его, когда Лев X назначил кардинала Юлия правителем Флоренции, чтобы тот реформировал систему управления.
Он обратился за советом к Макиавелли; и последний
в ответ написал свое "Эссе о реформе правительства Флоренции,
Написано по просьбе Льва X." Вскоре после смерти Льва и кардинала
Юлий ожидал, что его изберут папой. Он был разочарован, и
вернулся во Флоренцию, чтобы укрепить свою власть. Смерть Лео пробудила
надежды противоположной партии, и в этот момент племянник гонфалоньера Содерини и молодые
философы из рода Ручеллаи составили заговор с целью свержения Медичи. Заговор был раскрыт;
двое зачинщиков были казнены, остальные бежали.

Сисмонди поспешил предположить, что Макиавелли был причастен к этому заговору.
Но, напротив, есть все основания полагать, что он не принимал в нем никакого участия.
Более того, именно в это время он снова был на службе у правящих кругов.
[Примечание: 1521.
;tat.
52.]
Младшие братья собрались на капитул в Карпи, в герцогстве Модена.
Правительство Флоренции хотело добиться от них, чтобы их орден
превратил их республику в отдельную провинцию,
обособленную от остальной Тосканы.  По поручению кардинала
Юлия Макиавелли должен был вести эти переговоры. Через несколько дней после его прибытия в Карпи совет гильдии торговцев шерстью поручил ему найти хорошего проповедника для митрополичьей церкви во Флоренции на время Великого поста. Его письма к
Его наниматели в таких случаях были так же серьезны и методичны, как и во время любой другой дипломатической миссии. Но в глубине души он презирал эту мелочную работу. Его друг Франческо Гвиччардини, знаменитый историк, был тогда губернатором Модены. Пока Макиавелли находился в Карпи, они обменялись несколькими забавными письмами. Гвиччардини пишет: «Когда я читаю ваши титулы — посол республик и монахинь — и вспоминаю о
количестве королей и принцев, с которыми вы ранее вели переговоры, я
вспоминаю Лисандра, который после стольких побед стал
раздавал провиант армии, которой раньше командовал; и я говорю,
что, хотя облик людей и внешний вид вещей меняются, одни и те же обстоятельства постоянно повторяются, и мы не видим ничего такого, чего не происходило в прошлом.

Макиавелли ответов с большей веселостью: - "я могу вам сказать, что на
прибытие гонца с поклоном до земли, и заявление
что он был отправлен экспресс и на скорую руку, каждый встал с таким количеством Луки
и так много шуму, что все вещи, казалось, перевернулся. Многие
Меня расспрашивали о новостях, и я, чтобы подчеркнуть свою значимость, сказал, что
императора ждут в Тренте, что швейцарцы собирают новый
парламент и что король Франции собирается встретиться с
королем Англии. Все слушали меня с открытыми ртами и снятыми
шапками. Сейчас, пока я пишу, меня окружают люди, которые,
видя, что я так долго пишу письмо, удивляются и смотрят на меня
как на одержимого.
А я, чтобы вызвать у них удивление, то и дело делаю паузы и выгляжу очень мудрым.
И они ведутся. Если бы они знали, что я пишу, они бы удивились
Я бы не возражал. Пожалуйста, пришлите еще кого-нибудь из ваших людей, и пусть он поторопится и приедет в самую жару, чтобы эти люди были еще больше поражены.
 Так вы окажете мне честь, а для лошади это будет полезно в такое время года. Я бы написал вам более длинное письмо,
если бы не боялся утомить свое воображение, но я хочу сохранить его свежим до завтра. Помните обо мне и прощайте.

«Ваш слуга,

НИККОЛО МАКИАВЕЛЛИ,

посол при ордене францисканцев.

"Карпи, 17 мая 1521 года."


Это письмо, а также письмо Гвиччардини по этому поводу,
была изуродована человеком, чей утонченный вкус был оскорблен
тоном некоторых шуток. То была не эпоха приличий
ни в речах, ни в поступках.
[Примечание: 1524.
;tat.
55.]
Кардинал Юлий поручил Макиавелли написать историю Флоренции, и тот довел ее до смерти Лоренцо Медичи.  30 августа 1524 года он пишет Гвиччардини: «Я
остаюсь в деревне, занимаюсь написанием своей истории; и я бы отдал
пять пенсов — не буду говорить больше — за то, чтобы ты был здесь и я мог показать тебе
где я, как в некоторых частностях я хотел бы знать, нужно ли
наиболее обиделись на меня повышен или скромной манере обращения с ними. Я
стараюсь, тем не менее, писать так, чтобы, говоря правду, никому не вызвать недовольства"
.

[Примечание: 1526.
;tat.
57.]

Кардинал Юлий теперь стал папой под титулом Климента VII. Он
платил Макиавелли регулярное, но весьма скромное жалованье в качестве историографа.
 Доведя повествование до времени смерти Лоренцо Медичи,
он издал его в виде книги и посвятил папе.  По этому случаю
он пишет Гвиччардини: "Я получил вознаграждение в размере 100
дукатов за мою историю. Я начинаю снова; и облегчаю себя тем, что
обвиняю принцев, которые сделали все возможное, чтобы довести нас до этого.
этот перевал ". Он подписывается под этим письмом, Никколо Макиавелли,
историк, автор комиксов и трагедий, - _историко, комично и трагично._

Положение Италии в тот период было крайне плачевным. Французы были изгнаны из Италии после битвы при Павии, но как только эта держава была повержена, различные государства начали с тревогой взирать на
Во времена правления императора Карла V была образована конфедерация,
главой которой стал герцог Савойский, чтобы сдерживать этого могущественного монарха.
Он отправил коннетабля Бурбона в Милан, чтобы сохранить герцогство.
Таким образом, в самом сердце полуострова оказались две армии, обе
не получавшие жалованья, обе не подчинявшиеся законам и представлявшие угрозу как для друзей, так и для врагов.
Император не отправлял припасы Бурбону, а папа, стоявший во главе Итальянской лиги, проявил себя столь робким и нерешительным, а главное, столь скупым, что погубил все дело.

Бурбон не мог удержать свои войска вместе, разве что с помощью обещаний
грабежа, и медленно продвигался на юг, намереваясь обогатиться за счет разграбления Флоренции или Рима. Ближе всего к нему был первый город, и Климент VII счел необходимым привести его в состояние обороны. Макиавелли был направлен для проверки хода строительства укреплений. Он усердно выполнял свою работу и, как обычно, вкладывал в нее всю душу.  «Моя голова так забита мыслями, — говорит он, — что в нее больше ничего не поместится».

Имперская армия продолжала наступать, и флорентийское правительство,
будучи в большой тревоге, отправило Макиавелли к Гвиччардини,
губернатору Модены и генерал-лейтенанту папских войск, чтобы тот
принял меры по обеспечению безопасности республики. Было решено,
что в случае наступления имперских войск на помощь Флоренции
придут силы церкви. Зимние холода и другие обстоятельства
задержали продвижение имперских войск, но в начале следующей
весны опасность стала очевидной.
[Примечание: 1527.
;tat.
58.]
Бурбон со своей армией подошел к Болонье, и была велика вероятность, что его армия пересечет Тоскану и нападет на саму Флоренцию. Макиавелли снова отправился в Парму, чтобы посоветоваться с Гвиччардини, проследить за передвижениями вражеской армии и регулярно сообщать во Флоренцию о ее действиях.
Республика хотела, чтобы войска Итальянской лиги собрались в
Болонью, и быть наготове, чтобы охранять границы Тосканы.

 Империалисты продолжали наступать: папа, встревоженный их
В 1525 году Макиавелли заключил договор о мире с императором, но было неясно, согласится ли на него армия под командованием Бурбона. Макиавелли
пробыл в Парме несколько недель, а затем сопровождал Гвиччардини в Болонью, наблюдая за их передвижениями. Было неясно, какой дорогой они пойдут в Рим, но вероятность того, что они пройдут через Тоскану, сохранялась. Армия двинулась к Кастель-Сан-Джованни, расположенному в десяти милях от Болоньи, где и оставалась несколько дней, задержанная плохой погодой и разливом рек из-за таяния снегов.
снег, который грузно свалилось около Болоньи: они оказались в опасности,
пока вынуждены отложить, не снижает большой проливы хочу
положений. "Если такая погода продержится еще два дня, - писал Макиавелли
своему правительству, - герцог Феррарский может, спя или сидя,
положить конец войне".

Между Климентом VII было заключено перемирие. и министрами Карла
V.; но Бурбон и его армия не согласились. Папа,
не подозревая об этом, распустил свои войска и остался совершенно беззащитным. Империалисты, объединившись,
последствия голода и нищеты продолжали сказываться. Они вошли в Тоскану, но, не задерживаясь, чтобы напасть на Флоренцию, поспешили дальше форсированным маршем и, неожиданно напав на Рим, взяли его штурмом.
Началось ужасное разграбление, которое наполнило город смертью и
страданиями и вызвало тревогу по всей Италии. Макиавелли последовал за
итальянской армией, которая шла на помощь папе, осажденному в замке
Сант-Анджело. Из окрестностей Рима он отправился в
Чивитавеккью, где Андреа Дориа командовал флотом, и от него узнал, что
раздобыл средства, чтобы добраться морем до Ливорно. Перед отплытием он
получил известие о революции во Флоренции. Узнав о взятии Рима, 6 мая
республиканцы восстали против Медичи и вынудили их покинуть город. 16 мая
правительство было свергнуто, и ситуация вернулась к той, что была в 1512 году.

 
Макиавелли вернулся во Флоренцию, полный надежд. Он считал, что
власть теперь в руках его друзей и что он должен снова вернуться к общественной жизни под их покровительством. Его надежды оправдались
Разочарование — общественное мнение было против него: его прежние заслуги,
заключение и пытки были забыты, зато все помнили, что с 1513 года он
постоянно стремился получить должность при дворе Медичи, против которых
народ был настроен крайне враждебно. Наконец ему это удалось, и он
уже состоял у них на службе, когда их изгнали из города. Эти обстоятельства
вызвали недовольство тех, кто считал себя спасителями своей страны.
Макиавелли был разочарован их пренебрежением и глубоко уязвлен.
их недоверие. Он заболел; и принимая какие-то таблетки, для которой он был в
привычка обращаться, когда нездоровится, ему становилось все хуже, и умерла
через день, 22 июня, 1527-на 59-м году его возраста.

Пол Иовий, его давний враг, намекает, что он принял лекарство, чтобы покончить с собой — весьма нелепый способ самоубийства, — но у этого слушка нет никаких оснований. [130] Его жена Мариетта,
дочь Людовико Корсини, пережила его. У него осталось пятеро детей —
четыре сына и дочь. В 1511 году он составил завещание.
В 1521 году он составил завещание в пользу республики, а в 1522-м — еще одно, которое отличалось от первого лишь в деталях, но сохранило ту же суть. Он оставляет своей «любимой жене»
приданое и делит остальное небольшое состояние между детьми. Мариетта остается опекуншей и попечительницей младших детей до достижения ими девятнадцати лет.
В завещании есть пункт, запрещающий им требовать отчета о потраченных деньгах.
Макиавелли упоминает, что полностью доверяет ей.

 Макиавелли был среднего роста, довольно худощавым, с оливковой кожей.
 Он был весел в общении, приветлив с друзьями и любил
искусства. Он был остроумен, и о нем рассказывают, что, когда его упрекнули в максимах, изложенных в «Государе», он ответил: «Если я учил государей тиранить, то я учил и народ, как его уничтожить».
 Вероятно, в этих словах он раскрывает суть своих произведений. Он был готов
_обучать_ обе стороны, но сердцем был на стороне республиканцев.
Он был похоронен в церкви Санта-Кроче во Флоренции, и вскоре после этого...
После его смерти его произведения подверглись резкой критике, в основном из-за нападок на «Государя» со стороны нашего соотечественника, кардинала Поула.

Его книги были запрещены сменявшими друг друга папами, которые считали, что в них содержатся
принципы, подрывающие религию и гуманизм.

Лишь по прошествии более чем двух столетий произошла эмоциональная реакция.
Была выдвинута теория, что он написал «Одиссею» для того, чтобы заставить Медичи
вызвать ненависть у своих соотечественников и тем самым снова обречь свой род на разорение и изгнание. В 1782 году
Флорентийцы поддались на уговоры английского дворянина, лорда Каупера,
почтить память своего соотечественника и приступить к изданию полного
собрания его сочинений, которое Леопольд, великий герцог Тосканский,
разрешил напечатать. Собранию предшествовал панегирик, написанный
Бальделли. В 1787 году над его могилой был установлен памятник, на
котором была высечена следующая надпись:


 Tanto Nomini nullum par Elogium
НИКОЛАЙ МАКИАВЕЛЛИ.
Умер в 1527 году.


 У Макиавелли не осталось потомков. Его внук по единственной линии
дочь. Джулиано Риччи оставил несколько сочинений, посвященных своему
прославленному предку, которые хранятся в архивах семьи Риччи.
Ветвь рода Макиавелли, происходящая от секретаря, пресеклась в лице Ипполиты
Макиавелли, вышедшей замуж за Франческо де Риччи в 1608 году.
Другая ветвь пресеклась в лице Франческо Марии, маркиза ди Квинто из
Виченцы, который умер во Флоренции в 1726 году.


[Сноска 111: Бальделли.]

[Сноска 112: Let. Fam. II.]

[Сноска 113: Гвиччардини.]

[Сноска 114: Гвиччардини.]

[Сноска 115: Гвиччардини.]

[Сноска 116: «Письма Макиавелли», «Посольство к герцогу Валентину».]

[Сноска 117: Следует отметить, что между флорентийцами и Вителлоццо Вителли существовала сильная вражда.  Его брат Паоло  Вителли одно время командовал войсками республики перед Пизанским походом и был заподозрен в предательстве. Однажды ночью его вызвали во Флоренцию, и он без колебаний подчинился.
По прибытии его схватили, бросили в тюрьму, подвергли пыткам и, хотя добиться от него признания не удалось, казнили.
ночь. Флорентийское правительство намеревалось схватить и Вителлоццо,
но тот сбежал и укрылся в Пизе. Борджиа, который когда-то встал на
сторону Медичи и угрожал Флоренции, теперь свалил вину за этот
поступок на Вителлоццо.]

[Сноска 118: Это письмо утрачено, и мы
лишились самого интересного фрагмента переписки, который мог бы
пролить свет на
Чувства Макиавелли. В ней он подробно описывает ту долю доверия, которую
Борджиа наконец оказал ему, когда в момент казни...
Скрывать свои намерения больше не было необходимости.]

[Сноска 119: За полчаса до заката: в декабре это примерно половина четвертого.
]

[Сноска 120: «Описание того, как герцог Валентийский
уничтожил Вителлоццо Вителли, Паоло Орсино и т. д. и т. п.»]

[Сноска 121: Через два с половиной часа после захода солнца. Итальянский день, длящийся 24 часа, заканчивается с наступлением темноты, то есть через полчаса после захода солнца.
Затем наступает час, два часа, но, как они часто говорят, час после полудня, два часа после полудня, поэтому эти вечерние часы они называют часами
ночи. Этот способ исчисления времени до сих пор практикуется простыми
людьми в Италии, к югу от Апеннин, да и вообще всеми без исключения в
Неаполе и Риме. Итальянцы называют наш способ исчисления времени
французским, поскольку он появился после завоеваний  Наполеона. Часто бывает странно слышать о четырнадцати или пятнадцати часах
, - необходимо помнить время года и
час захода солнца, и как далеко до него. В этот раз, 31 декабря
, второй час ночи был примерно в половине седьмого
P.M.; в Италии солнце садится примерно в четыре часа дня в декабре.]

[Сноска 122: Гвиччардини.]

[Сноска 123: В появлении этих «двух убийц» и их тайной встрече с папой есть что-то, что напоминает сцены из Шекспира, которые кажутся неправдоподобными в наши дни церемоний и изоляции.]

[Сноска 124: Гвиччардини.]

[Сноска 125: Любопытно одно из высказываний Людовика: «Если папа римский проявит ко мне хоть какую-то дружескую симпатию, пусть даже не больше, чем черенок моего ногтя, я отвечу ему тем же». Черенок ногтя короля Франции!]

[Сноска 126: «Семейные письма», VIII.]

[Сноска 127: увлечение Макиавелли ловлей птиц не должно вызывать удивления.
Это распространенное среди современной итальянской знати развлечение — выходить на охоту с совой в качестве приманки, чтобы стрелять в жаворонков, дроздов и т. д.]

[Сноска 128: Критики не поленились вообразить и объяснить некий таинственный смысл этого отрывка, предположив, что дерево у Макиавелли — это аллегория политического лабиринта. Но для этой идеи нет никаких оснований. Макиавелли никогда не прибегал к аллегориям для выражения своих политических взглядов, и у нас есть двадцать его писем, в которых он...
Веттори рассуждает о намерениях и планах различных европейских принцев, не прибегая к тайнам и завуалированным намекам.
В то же время у нас есть двадцать писем, полных анекдотов, таких же незначительных, как и те, что мы привели выше. Он любил
подробности и живо описывал, хоть и незначительные, истории о себе и своих друзьях.]

[Сноска 129: Когда Лев X. образовал герцогство, правителем которого назначил своего племянника
Герцог Лоренцо, Макиавелли, в личном письме к Веттори рассуждает о том,
какую форму правления ему следует избрать. В этом письме он снова приводит
Цезарь Борджиа говорил, что, будь он новым правителем, он бы подражал всем его поступкам.
Это, конечно, лишь намек на справедливое и популярное гражданское управление в Романье.]

[Сноска 130: ранее он рекомендовал эти пилюли Гвиччардини,
говоря, что сам никогда не принимал больше двух штук за раз. В основном они состоят из алоэ. Есть письмо от его сына Пьетро к
Франческо Нелли, профессор Пизанского университета, кратко описывает обстоятельства своей смерти:


"Дорогой Франческо, я не могу сдержать слез, когда мне приходится...
Сообщаю вам о смерти нашего отца Никколо, которая наступила 22-го числа
этого месяца от колик, вызванных лекарством, которое он принял 20-го числа.
Он позволил исповедовать себя брату Маттео, который оставался с ним до самой смерти.
Как вам известно, наш отец оставил нас в крайней нищете. Когда вы вернетесь сюда, я многое расскажу вам устно.
Я тороплюсь и ограничусь тем, что попрощаюсь с вами.

"Ваш родственник,"PIETRO MACHIAVELLI."]
****************


КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА.